Игра в тени

В их спальне, залитой мягким светом вечерних римских фонарей, царила атмосфера полного слияния и блаженного забытья. Мир сузился до стен этой комнаты, до шёпота кожи и прерывистого дыхания. Гермиона, стоя на коленях за спиной Нарциссы, с благоговением приноравливалась. Её пальцы, смазанные ароматным маслом, нежно скользили между упругих ягодиц её жены, готовя её к главному дару. — Готовься принять меня, моя королева, — прошептала Гермиона, её голос дрожал от благоговения и страсти. Нарцисса, изогнув спину изысканной аркой и опершись на локти, ответила томным, одобрительным стоном. Её длинные светлые волосы рассыпались по шелковым подушкам. — Я всегда готова для тебя, — выдохнула она, и в её голосе звучала безграничная доверчивость. — Покажи мне, на что способна моя девочка. Гермиона, ведомая этим стоном, медленно, с трепетной нежностью, начала вводить страпон. Это было не вторжение, а шествие, церемония посвящения в самые сокровенные тайны друг друга. Каждый миллиметр продвижения встречался томными стонами и блаженными вздохами. Воздух стал густым и сладким, наполненным запахом их тел, дорогих духов и любви. Они не слышали ничего, кроме биения своих сердец. Ни доносившегося с улицы смутного гула города, ни тем более приглушённых криков из отеля «Хасслер». Для них не существовало ни Люциуса Малфоя, ни его вечных трагедий, ни всего остального мира. Были только они — две женщины, нашедшие в друг друге вечный дом. Гермиона, войдя до конца, замерла, давая Нарциссе привыкнуть к новым ощущениям. Она наклонилась и покрыла горячими поцелуями её плечи, спину, основание шеи. — Ты вся дрожишь, — прошептала она губами в её кожу. — От счастья, — сдавленно ответила Нарцисса. — Только от счастья. Не останавливайся, прошу. И Гермиона повиновалась. Она начала двигаться, задавая медленный, глубокий, гипнотический ритм. Каждое движение было продуманным, каждое прикосновение — молитвой. Она чувствовала, как тело Нарциссы отзывается на её ласки, как оно раскрывается и принимает её всё полнее. — Да… вот так… — стонала Нарцисса, её пальцы сжимали простыни. — Моя девочка… моя прекрасная, властная девочка… Её слова подливали масла в огонь. Гермиона, пьянея от власти и нежности, ускорила темп. Она одной рукой обхватила талию Нарциссы, прижимая её к себе, а другой ласкала её грудь, вычерчивая круги вокруг затвердевшего соска. Их дыхание сплелось в единый порыв. Стоны Нарциссы стали громче, отчаяннее. Она уже не просила, а требовала, её тело само рвалось к кульминации. — Гермиона… я сейчас… — её голос сорвался на высокий, вибрирующий звук. Это было всё, что нужно было услышать Гермионе. Она вложила в следующий толчок всю свою страсть, всю свою любовь, всю свою сущность. И Нарцисса взорвалась. Тихий, сдавленный крик вырвался из её груди, и её тело затрепетало в серии бесконечных, сладких спазмов. Она была абсолютно беззащитна, полностью уничтожена и возрождена этим потрясением. Гермиона, чувствуя, как её жена кончает, медленно, нежно завершила свои движения и, не вынимая страпона, прилегла рядом, обвивая её руками. Они лежали, тяжело дыша, прижимаясь друг к другу. Никакие крики извне не могли проникнуть в их кокон из любви и взаимного доверия. Они были целой вселенной, и в этой вселенной царили лишь тишина, удовлетворение и безмятежное счастье. *** Их дыхание постепенно выравнивалось, но электричество, пробегавшее между их телами, не утихало. Гермиона, лежа на боку рядом с Нарциссой, не прекращала ласкать её тело, будто боялась упустить малейшую секунду этой близости. Её пальцы скользили по упругой груди Нарциссы, лаская уже знакомые, но вечно манящие изгибы. Нарцисса прикрыла глаза, издавая тихие, довольные звуки, её рука лежала на затылке Гермионы, мягко направляя её движения. И тогда Гермионе пришла в голову новая, спонтанная идея, рождённая желанием обежать всю эту безупречную кожу, познать каждую её клеточку. Её ладони плавно спустились вниз, миновали тонкую талию, скользнули по бёдрам и остановились на стройных ногах. Нарцисса приоткрыла глаза с лёгким удивлением, но не сопротивлялась, её взгляд был томным и полным доверия. Гермиона взяла её ступню в свои руки. Она была изящной, с высоким подъёмом и аккуратными пальчиками. Сначала Гермиона просто нежно помассировала её, чувствуя, как напряжённые мышцы ног Нарциссы начинают расслабляться под её прикосновениями. Затем она наклонилась и коснулась губами косточки у большого пальца. Нарцисса вздрогнула от неожиданности, но её стон был полон одобрения. Вдохновлённая её реакцией, Гермиона пошла дальше. Её язык, тёплый и влажный, скользнул по нежной коже свода стопы, затем принялся ласкать каждый палец по отдельности, забираясь в промежутки между ними. Это было необычно, интимно до головокружения. Она поклонялась ей всей, без остатка, не брезгуя самой, казалось бы, отдалённой её частью. — Гермиона… — прошептала Нарцисса, её голос дрожал от нарастающего возбуждения. — Это так… неожиданно. Гермиона в ответ лишь глубже прижалась губами к её пятке, а затем начала медленное, неумолимое путешествие вверх. Её поцелуи и влажные ласки языком оставляли огненные следы на икре, под коленом, на внутренней стороне бедра. Каждый сантиметр, который она покоряла, приближал её к заветной цели. Нарцисса уже не просто стонала — она слегка постанывала, её бёдра непроизвольно подрагивали, предвкушая продолжение. И вот, наконец, Гермиона оказалась у самого эпицентра её сладостной муки. Дыхание Нарциссы участилось, став прерывистым и горячим. Гермиона на мгновение замерла, её губы были в сантиметрах от сокровенного места, а затем… она прикоснулась. Сначала просто дыханием, заставив Нарциссу выгнуться. Потом кончиком языка провела долгий, медленный путь снизу вверх, пробуя на вкус её возбуждение. Нарцисса вскрикнула, её руки вцепились в простыни. Это было слишком. Слишком интенсивно, слишком властно, слишком прекрасно. Гермиона, не давая ей опомниться, продолжила свою сладкую пытку, найдя языком тот самый чувствительный бугорок и начав выписывать вокруг него стремительные, вибрирующие круги. Она пила её, наслаждалась ею, полностью погрузившись в этот акт служения и поклонения. Мир снова перестал существовать, оставив лишь двух женщин, объединённых пламенем страсти, зажжённым от самых кончиков пальцев ног. *** Рон Уизли, бродя по вечерним улочкам Трастевере в тщетной надежде забыть Гермиону, вдруг увидел её. Или не её, а ту, что могла бы её затмить. Синьорина Алессандра была воплощением итальянской мечты: тёмные волосы, уложенные в небрежную, но идеальную причёску, глаза, как тёплый шоколад, и улыбка, от которой у Рона перехватило дыхание. Каким-то чудом он нашёл в себе смелость заговорить с ней, и ещё большим чудом она согласилась выпить с ним кофе. Теперь он сидел с ней в уютной кафешке, и она смеялась его шуткам, а он чувствовал, как в его душе впервые за долгое время появляется что-то, кроме горечи и насмешек над Малфоем. Но когда она намекнула, что не против продолжить вечер, в голове у Рона с ужасом всплыл образ его комнаты в пансионе «Фиорентина»: крошечное зарешеченное окно в кирпичную стену, скрипучая кровать и тот самый комод с заедающим ящиком. Привести такую богиню в такую конуру? Невозможно. Это было бы преступлением против красоты, Рима и всего святого. И тогда, в отчаянии, его мозг, закалённый в абсурде, выдал самую гениальную и самую безумную идею из всех возможных. «Малфой, — пронеслось в его голове. — У него же целые апартаменты! Роскошные, с видом на город, с мраморными полами…» Мысль была чудовищной. Но отчаяние и желание произвести впечатление на Алессандру были сильнее. Извинившись, он вышел и почти бегом направился в «Хасслер». Он знал, где найти Люциуса в этот час — тот обычно сидел в баре, в одиночестве попивая свой «эльфийский нектар» и с презрением оглядывая остальных гостей. Так и есть. Люциус сидел в углу, сгорбившись над бокалом, с видом человека, размышляющего о бренности бытия. Рон, сделав глубокий вдох, подошёл к его столику. — Малфой. Нам нужно поговорить. Люциус медленно поднял на него взгляд. В его глазах не было ни ярости, ни ненависти — лишь усталая апатия. — Уизли. Если ты пришёл посмеяться, пощади меня. Сегодняшний завтрак был настолько ужасен, что отнял все силы. — Я не смеюсь, — честно сказал Рон, садясь без приглашения. — Мне нужна твоя помощь. Точнее, мне нужен твой номер. На вечер. Люциус замер с бокалом на полпути ко рту. Он несколько раз моргнул, словно пытаясь переварить услышанное. — Повтори, — тихо произнёс он. — Мне показалось, ты попросил одолжить мой номер. — Именно так, — Рон почувствовал, как краснеет. — Видишь ли, я познакомился с одной… синьориной. И моя комната… ну, она не совсем подходит для дамы. Люциус продолжал смотреть на него с немым изумлением. Затем по его лицу медленно поползла гримаса, в которой смешались брезгливость, неверие и капля какого-то больного интереса. — Ты, Рон Уизли, потомок рода предателей Крови, просишь меня, Люциуса Малфоя, предоставить тебе мои апартаменты… для свидания? Ты хочешь осквернить моё личное пространство… твоими плебейскими утехами? — Ну, если так грубо говорить, то да! — взорвался Рон. — Послушай, ты же всё равно только и делаешь, что сидишь тут и ноешь! Номер простаивает! А я… а я мог бы провести хороший вечер! Мы же оба несчастны здесь, может, хоть один из нас будет счастлив? Люциус отпил вина, не отрывая от Рона пронзительного взгляда. В баре повисла тягостная пауза. — Описывай, — вдруг отрезал он. — Что? — Девушку. Опиши. Я должен знать, какое существо будет допущено в моё святилище. Рон, ошеломлённый, начал лепетать: — Ну… она итальянка. Тёмные волосы, глаза… очень красивая. У неё улыбка… — Достаточно, — брезгливо поднял руку Люциус. Он задумался, вращая бокал. Наконец, он поднял на Рона взгляд, и в его глазах вспыхнул тот самый, знакомый огонёк снобизма. — Ладно. Я согласен. Рон чуть не выронил челюсть. — Серьёзно?! — При двух условиях, — продолжил Люциус, поднимая палец. — Первое: вы не прикасаетесь ни к чему из моих личных вещей. Второе, и самое главное: ты расскажешь мне об этом. В деталях. Чтобы я знал, что мои апартаменты использовались по-настоящему достойно, а не для того, чтобы ты пялился в стену и рыдал. Рон сглотнул. Цена была унизительной, но видение Алессандры в этих роскошных апартаментах перевешивало всё. — По рукам, — прохрипел он. Люциус с торжествующим видом достал ключ-карту и протянул её Рону. — Не разочаруй меня, Уизли. И запомни: если я найду хоть одно пятно на шёлке… — Не найдёшь! — Рон схватил ключ и помчался к выходу, даже не поблагодарив. Люциус же, оставшись один, впервые за долгие дни позволил себе лёгкую, сардоническую улыбку. Каким бы унизительным ни был этот альянс, он давал ему нечто бесценное — на спектакль под названием «Жизнь после Гермионы Грейнджер». И это зрелище, он был уверен, окажется куда увлекательнее, чем очередной скандал из-за грязной вилки. *** Номер Люциуса Малфоя в отеле «Хасслер» тонул в полумраке, нарушаемом лишь мягким светом лампы и огнями ночного Рима за окном. Рон Уизли, нервно поправляя воротник, налил Алессандре вина из того самого мини-бара, что так часто становился причиной скандалов. Девушка, удобно устроившись на кожаном диване, с любопытством разглядывала роскошные апартаменты. — Здесь очень красиво, — произнесла она, и её голос звучал как музыка. — Да… э… спасибо, — пробормотал Рон, чувствуя себя неуклюжим великаном в этом хрустальном царстве. Его сердце колотилось. Она была здесь. В номере Малфоя. И, кажется, не собиралась уходить. Он присел рядом, и их разговор постепенно перешёл в нежные прикосновения, а затем и в первый, осторожный поцелуй. Алессандра ответила ему с такой страстью, что у Рона перехватило дыхание. В этот миг он забыл и о Гермионе, и о Малфое, и обо всём на свете. В это же время сам Люциус, измученный тоской и желанием доказать самому себе, что он всё ещё могущественный и желанный мужчина, бродил по не самым благопристойным переулкам недалеко от Трастевере. Он искал не просто компанию, а зрелище — нечто, что можно было бы снять и послать Нарциссе в тщетной надежде уязвить её. Именно тогда, когда он оценивающе разглядывал одну слишком ярко накрашенную особу, его взгляд упал на знакомую, изящную фигуру, выходящую из соседнего здания. Это была Нарцисса. Она была одна, в элегантном тёмном платье, и на её лице застыло выражение холодного отрешения. Она поправляла длинную перчатку. Люциус замер, а затем ринулся вперёд, преграждая ей путь. Его лицо исказила гримаса ярости и брезгливого торжества. — Нарцисса?! — прошипел он, оглядывая её с ног до головы. — Что ты здесь делаешь? В таком… месте? Неужели твоя грязнокровка перестала тебя удовлетворять, и ты опустилась до поиска утешений среди уличного отребья? Нарцисса медленно, совершенно бесстрастно подняла на него взгляд. В её синих глазах не было ни смущения, ни злости — лишь бездонная, ледяная пустота. — Я делаю то, что мне надо, Люциус, — её голос был ровным и тихим, но резал воздух, как сталь. — В отличие от тебя, я не ищу подтверждения своей значимости в глазах тех, кого презираю. И прежде чем он успел издать хоть звук, она плавно повернулась на каблуках и бесшумно исчезла, совершив безупречное исчезновение. Люциус остался стоять посреди переулка, сжав кулаки. Его план рухнул. Он снова оказался униженным, причём самым простым и элегантным образом — её полным безразличием. Он проиграл. Снова. А в его же номере в это время Рон, набравшись смелости, наконец прикоснулся к щеке Алессандры. Она улыбнулась ему, её глаза блестели в полумраке. — Ну что, Рон? — прошептала она, притягивая его к себе. И Рон, забыв обо всём, погрузился в поцелуй, понимая, что эта ночь, купленная ценой унизительной сделки с Малфоем, возможно, станет для него настоящим началом. Началом жизни после Гермионы Грейнджер. *** Тишина в их доме была густой и целительной, как бальзам. Запах старой бумаги из библиотеки Гермионы, смешанный с ароматом её кожи и дорогого чая, наконец вытеснил из ноздрей Нарциссы приторную вонь борделя и пыльных римских переулков. Она стояла, опершись о косяк двери в спальню, и смотрела на спящую Гермиону. Та лежала на животе, её беспорядочные каштановые кудри разметались по наволочке из египетского хлопка, одна рука подложена под щёку. В слабом свете ночника, который Гермиона всегда оставляла включённым для неё, вид её был таким безмятежным, таким невинным, что у Нарциссы сжалось сердце. Именно этот контраст — между чистым, безоговорочным принятием здесь, в их убежище, и грязной, унизительной миссией, из которой она только что вернулась, — заставил память всплыть с мучительной яркостью. Всего час назад. Воздух в «Зале зеркал» был густым и сладким, как испорченный нектар. Нарцисса Блэк, закутанная в дорогой, но простой плащ без единого намёка на фамильный герб, чувствовала, как её внутренности сжимаются от отвращения. Каждое зеркало на стенах отражало не просто искажённые образы похоти и порока, а её собственное унижение. Она, последняя хранительница чести древнего рода Блэков, в этом... вертепе. Её спутник, наёмный магистр с тёмным прошлым по имени Винсент, бросил на неё колкий взгляд. — Наслаждаетесь атмосферой, мадам? Или, может, передумали? Вам ведь не место в таких заведениях. Обычно его тон заставил бы её возмутиться. Но сейчас её лицо, скрытое глубоким капюшоном, оставалось каменной маской. — Я плачу тебе за результаты, Винсент, а не за комментарии, — холодно парировала она. — Ты уверен, что информация точна? — Слухи, как паутина, мадам Блэк. Один тянется за другим. Говорят, здесь живёт британка с лицом, очень похожим на ваше. С тем же высокомерием во взгляде. Имя она сменила на итальянское — Изабелла. Но те, кто знал её давно, шепчут, что когда-то её звали Беллатрикс. Имя прозвучало как пощёчина. Белла. Её сестра. Её яростная, прекрасная, сошедшая с ума сестра, исчезнувшая после падения Тёмного Лорда. Не пойманная, не убитая, а просто растворившаяся во тьме. И теперь самые гнусные слухи вели её, Нарциссу, сюда, в этот храм порока, в последнюю надежду найти хоть какой-то след. Они двигались по коридору, уставленному бархатными диванами, где полуобнажённые женщины и мужчины лениво наблюдали за ними. Винсент что-то негромко сказал матроне, отливавшей золочёным перстнями и тяжёлым парфюмом. Та оценивающе взглянула на Нарциссу, затем кивнула и жестом указала на одну из дверей в конце зала. — Она там. Готовит новую девушку к работе. Но предупреждаю, характер у Изабеллы... колючий. Сердце Нарциссы забилось с такой силой, что ей показалось, его слышно в гулкой тишине зала. Она подошла к двери и приоткрыла её, не стучась. В небольшой, тускло освещённой комнате, стоя спиной к двери, была женщина. Она, сжимая в руке серебряную щётку для волос, с ледяной жестокостью вычёсывала колтуны у молоденькой плачущей девушки, сидевшей на табурете перед зеркалом. — Перестань хныкать, — её голос был низким, хриплым и до боли знакомым. — Красота требует жертв. Твои слёзы ничего не изменят. Женщина резко дёрнула щёткой, и девушка вскрикнула. И в этом движении, в этом звуке, была та же самая жестокая эффективность, что и в залах Малфой-мэнор во времена Власти Тьмы. — Белла... — имя сорвалось с губ Нарциссы шёпотом, полным надежды и ужаса. Женщина замерла. Медленно, очень медленно она повернулась. Свет лампы упал на её лицо. Черты... да, это были черты её сестры. Но не те, что помнила Нарцисса. Не прекрасные и острые, как клинок. Это было лицо-маска, покрытое толстым слоем косметики, пытающейся скрыть глубокие морщины усталости и прожитые годы порока. Но глаза... глаза были прежними. Безумными, пронзительными, пылающими тем же самым фанатичным огнём. В них на мгновение мелькнуло удивление, а затем — ледяное, безразличное презрение. — Ты ошиблась дверью, аристократка, — сипло произнесла Изабелла-Беллатриса. — Здесь нет ничего для тебя. Уходи. Нарцисса стояла, не в силах пошевелиться, чувствуя, как её надежда разбивается о каменную стену в глазах сестры. Она нашла её. Но Беллатрисы, которую она помнила, той, что готова была бы убить за оскорбление чести семьи, больше не существовало. Её место заняла эта... эта женщина. Нарцисса вздрогнула, вернувшись в настоящий момент, в свою спальню, к мягкому дыханию Гермионы. Она подошла к кровати и, стараясь не разбудить жену, легла рядом, прижавшись спиной к её теплу. Она снова закрыла глаза, но теперь не чтобы вспомнить, а чтобы забыть. Забыть пустые глаза сестры и найти покой в любви, что дышала рядом с ней.