Игра в тени

Дверь с грохотом отскочила от стены. Гермиона, с палочкой наготове, застыла на пороге, её мозг на секунду отказался обрабатывать открывшуюся картину. В центре комнаты, на краю массивного стола, откинувшись назад и опираясь на локти, сидела Беллатриса Лестрейндж. На ней были только чёрные кружевные чулки и такой же бюстгальтер, обнажающий бледную кожу, испещрённую старыми шрамами. Её бёдра были широко раздвинуты, а между ними, прильнув к самому её центру, была юная, почти девичья фигура с растрёпанными светлыми волосами. Руки Беллатрисы были запутаны в этих волосах, то ли лаская, то ли контролируя. Её глаза были закрыты, на измождённом лице застыла гримаса сладостного сосредоточения. — Лестрейндж! — рявкнула Гермиона, и её голос, грубый от ярости, прозвучал как выстрел. Беллатриса не вздрогнула. Она медленно, как хищница, прерванная во время трапезы, открыла глаза. Взгляд её, мутный от наслаждения, упал на Гермиону, и всего за секунду в нём вспыхнуло пламя абсолютного, безоговорочного узнавания. Не было ни тени той пустоты, что она демонстрировала Нарциссе. Здесь, сейчас, перед ней был заклятый враг, и её сознание пронзила ясная, как лезвие бритвы, ненависть. — Грязь... — она прошипела, и это слово прозвучало как плевок. — Что ты здесь делаешь? Одним резким движением она оттолкнула от себя девушку, которая с тихим испуганным вскриком откатилась к стене, стараясь стать как можно меньше и незаметнее. Беллатриса спрыгнула со стола, её движения были удивительно быстрыми и грациозными для её вида. Она не суетилась. Она, не сводя с Гермионы горящего взгляда, протянула руку к стулу, где лежала её палочка. Её пальцы сомкнулись на знакомой рукояти с почти чувственным удовольствием. — Я задаю вопросы здесь, — холодно парировала Гермиона, не опуская палочку. Её ум лихорадочно работал, оценивая обстановку. Узкая комната. Одна цель. Одна невинная свидетельница, которую нужно не задеть. — Ты действительно так пала, Беллатриса? Прятаться в борделе, притворяясь разбитой куклой, пока твоя сестра сходит с ума от вины? Беллатриса издала короткий, хриплый смешок. — Моя сестра — сентиментальная дура. А ты... ты просто грязь, которая примазалась к имени Блэков. И очень глупая грязь, если пришла сюда одна. Она провела палочкой по воздуху, и несколько безделушек на полке позади Гермионы со звоном разбились. Это был не выпад, а пробный шар, демонстрация силы и готовности. — Я не для драки, — сказала Гермиона, хотя каждая клетка её тела требовала бросить заклинание. — Я здесь, чтобы ты оставила Нарциссу в покое. Навсегда. — Или что? — Беллатриса сделала шаг вперёд, её полуобнажённая фигура внезапно казалась огромной и угрожающей. — Ты убьёшь меня? Здесь? Вопреки всем своим жалким принципам? У тебя не хватит духу, Грейнджер. Ты слишком правильная. Гермиона стояла, сжимая палочку до побеления костяшек. Шок от увиденного на мгновение парализовал её, но гнев всё ещё кипел внутри. — Ты слышала меня, Лестрейндж! Оставь её в покое! — выкрикнула она. Беллатриса усмехнулась, низкий, хриплый звук, полный презрения. Она ни капли не стеснялась своей наготы. — Это твоя жалкая жена бегает за мной, как щенок, Грейнджер, а не я ищу её общества, — она прошипела, делая ударение на словах «твоя жена». — Я вычеркнула её из своей жизни в тот день, когда она предала Тёмного Лорда, выбрав сторону грязи вроде тебя. Она демонстративно провела ладонью по своей промежности, размазывая блестящую влагу по бледной коже лобка. Затем её пальцы потянулись к застёжке бюстгальтера. Щелчок, и чёрная ткань упала на пол. Она грубо сжала свою пышную грудь, её пальцы впивались в плоть с жестокостью, а другой рукой провела по губам, медленно облизнув палец. — Что такое, Грейнджер? — её голос стал сладострастным и ядовитым. — Не хочешь присоединиться? Или ты брезгуешь? Клаудиа, — она кивнула в сторону дрожащей у стены девушки, — уже устала. Может, ты продолжишь вместо неё? И прежде чем Гермиона успела что-либо сказать, Беллатриса с тем же вызывающим видом засунула три пальца глубоко в себя, медленно, демонстративно двигая ими внутрь и наружу. Её взгляд, полный ненависти и извращённого торжества, пригвоздил Гермиону к месту. — Или, может, ты просто завидуешь? — сипло прошептала Беллатриса. — Завидуешь, что я могу быть тем, кем хочу? А ты... ты всего лишь хранительница чужой жены. Это было слишком. Не физическая угроза, а это — это извращённое, психологическое унижение, эта демонстрация абсолютного падения и власти над ситуацией. Разум Гермионы, всегда такой острый и логичный, отказался обрабатывать происходящее. Чувство омерзения, гнева и шока переполнило её. Она не нашлась, что ответить. Ни одно заклинание не казалось уместным против этого безумия. Словно оглушённая, она резко развернулась и почти выбежала из комнаты, хлопнув дверью. Из-за спины её донёсся жуткий, раздирающий душу хохот Беллатрисы, который преследовал её по всему коридору. Гермиона выскочила на улицу, задыхаясь, опираясь руками о колени. Она была не ранена, но чувствовала себя осквернённой, униженной и побеждённой способом, который даже не могла представить. Она грубо схватила за руку переминающуюся с ноги на ногу Нарциссу. — Ты никогда больше не придёшь к ней. Никогда! — её голос был хриплым от сдерживаемых эмоций. — Гермиона, что случилось? Что она сделала? — испуганно спросила Нарцисса. — Знаешь, что она делала передо мной? Мастурбировала, мать твою! — выкрикнула Гермиона, больно сжимая запястье жены. — Демонстрировала свою похабность, как последняя шлюха! Она почти потащила Нарциссу за собой, не обращая внимания на растерянного Люциуса. Дома, за хлопнувшей дверью, Гермиона с силой прижала Нарциссу к стене. — Ты хотела знать свою сестру? Вот она какая! — Гермиона дрожащими руками грубо стянула с Нарциссы платье. — И ты, оказывается, такая же! Готова бежать к ней, предать меня, нашу семью! — Гермиона, прекрати! — попыталась сопротивляться Нарцисса, но Гермиона была сильнее в своей ярости. — Нет! Ты почувствуешь то, что чувствовала я! Ты поймёшь, через что я прошла из-за тебя! Грейнджер стянула трусики Нарциссы на колени и резко ввела три пальца в её лоно. Блондинка всхлипнула, пытаясь убрать руку Грейнджер. Гермиона продолжала грубое проникновение, насаживая жену на пальцы и скручивая их внутри. Гермиона не искала близости — она искала способ выразить свою боль. Её прикосновения были не лаской, а актом агрессии, попыткой передать то омерзение и унижение, которые она испытала. Нарцисса заплакала, но не от удовольствия — от боли и осознания того, до чего довела свою жену. — Прости... — выдохнула она сквозь слёзы. Это слово, наконец, достигло Гермионы. Её ярость начала уступать место горькому осознанию происходящего. Она отстранилась, глядя на испуганную, плачущую Нарциссу, и впервые за этот вечер увидела не объект своего гнева, а свою жену — запутавшуюся, напуганную, но всё ещё любимую. Гермиона смотрела на заплаканное лицо Нарциссы, на её испуганные глаза, и её ярость наконец-то начала рассеиваться, уступая место горькому пониманию и усталости. Она всё ещё чувствовала себя осквернённой увиденным, но вид страдания жены заставил её собственное отступить. — И ты прости, — тихо выдохнула Гермиона, её голос дрожал. Она медленно, почти с благоговением, провела большими пальцами по щекам Нарциссы, стирая слёзы. — Я не должна была... Я не та... Нарцисса молча кивнула, её собственные пальцы сжали руку Гермионы. Это был жест не прощения — его ещё предстояло заслужить — а понимания. Понимания той глубины боли, которую её поступок причинил тому, кого она любила больше всего. Их губы встретились в поцелуе, который был совсем не похож на всё, что было между ними до этого. В нём не было страсти, нежности или ярости. Это был поцелуй-перемирие, поцелуй-обещание. Обещание быть осторожнее друг с другом. В это же время в холле отеля «Хасслер» разворачивалось представление, достойное театра абсурда. Люциус Малфой, облачённый в свой лучший шёлковый халат, стоял посредине зала, держа перед собой, как свидетельство чудовищного преступления, небольшую фарфоровую статуэтку амура. — Вы называете ЭТО искусством?! — его голос вибрировал от возмущения, привлекая внимание всех присутствующих. — Это... это безвкусное пастушье подражание великим мастерам! Взгляните на эти линии! На этот глазурный блеск! Бедный менеджер, Пьетро, пытался сохранить профессиональное спокойствие. — Синьор Малфой, это стандартный декор для... — Декор? ДЕКОР?! — Люциус перебил его, театрально закатив глаза. — Это не декор, это — эстетическое насилие! Оно оскорбляет мой взор каждое утро, когда я выхожу из своего номера! Оно разрушает тонкую гармонию моего внутреннего мира, которую я с таким трудом выстраиваю с помощью медитаций и эльфийского нектара! Он потряс статуэткой в воздухе. — Я требую немедленно убрать этого... этого крылатого уродца! И заменить его чем-то достойным! Я вижу здесь пустую нишу, идеально подходящую для малого скульптурного портрета моего прадеда, Абраксаса Малфоя! Я, конечно, могу предоставить его из семейной коллекции за скромную плату за услуги кураторства. Пьетро зажмурился, молясь всем богам, чтобы его сменили. — Синьор, мы не можем просто... это часть коллекции отеля... — Коллекции?! — Люциус фыркнул. — Хорошо. Тогда я настаиваю, чтобы вы хотя бы развернули его лицом к стене. Чтобы он не смотрел на меня этим... этим пустым, идиотским взглядом! Он постоянно напоминает мне об определённых... личностях, — он многозначительно посмотрел в сторону, где накануне стоял Рон. В этот момент из лифта вышла пожилая американская туристка. — О, какой прелестный купидончик! — воскликнула она, направляясь к ним. Лицо Люциуса исказилось в гримасе неподдельного ужаса. Он посмотрел на менеджера, на туристку, на статуэтку в своей руке и с глубоким, трагическим вздохом поставил её обратно на стол. — Безнадёжно, — прошептал он с видом человека, несущего на своих плечах всё бремя мировой культуры. — Этот мир безнадёжно погряз в посредственности. И я вынужден в этом существовать. И, высоко подняв голову, он удалился в сторону бара, оставив Пьетро разбираться с восторгающейся туристкой и взглядом каменного амура, который и впрямь казался сейчас на удивление глупым. *** Неделя прошла в хрупком, натянутом спокойствии. Отъезд Гермионы в Лондон по неотложным делам Министерства оставил Нарциссу наедине с её мыслями. И мысль эта, как назойливая муха, возвращалась к одному — к сестре. К тому пустому взгляду, который, как ей теперь казалось, мог быть просто маской. А что, если под этой маской всё ещё тлеет искра того, что когда-то было Беллатрисой? Мысль о том, что её последнее воспоминание о сестре — это её униженная и разбитая фигура на улице, не давала покоя. Она должна была попробовать в последний раз. Только взглянуть. Убедиться. И вот она снова стояла у той самой зловещей двери в «Зале зеркал». Сердце бешено колотилось, смешивая страх с последними остатками надежды. Глубоко вздохнув, она резко толкнула дверь. И застыла на пороге, её челюсть буквально отвисла от шока. Комната, обычно погружённая в полумрак, теперь была залита резким, желтоватым светом, выхватывающим самые неприглядные детали. В центре, на том же очень низком столе, лежала Клаудиа, её тело было изогнуто, а пальцы судорожно впивались в дерево. Над ней, встав на колени, царствовала Беллатриса. На её бёдрах был туго застёгнут кожаный пояс с огромным, откровенно фаллическим страпоном, который она с жестокой, безэмоциональной ритмичностью вгоняла в тело девушки, заставляя её взвизгивать от боли и, возможно, чего-то ещё. Но кошмар на этом не заканчивался. Спину Беллатрисы покрывали капли пота, а прямо за ней, прислонившись к столу, стоял крупный, небритый мужчина. Одной рукой он грубо мял её ягодицы, а другой надрачивал свой член, глядя на это зрелище с тупым, животным удовольствием. Беллатриса, заметившая движение на пороге, на секунду замедлила свой безжалостный темп. Её взгляд, мутный от пота и отрешённого возбуждения, скользнул по Нарциссе. В нём не было ни удивления, ни злости. Лишь раздражение, как от назойливой мухи. — Опять ты, аристократка, — прошипела она, её голос был хриплым от напряжения. — Я же говорила — УХОДИ. И, чтобы не терять ритм, она возобновила свои движения, одной рукой продолжая яростно долбить Клаудию, а другой поглаживая вздымающийся живот девушки, будто успокаивая взмыленную лошадь. Мужчина, прервав своё занятие, обернулся. Его маленькие, заплывшие глаза с вожделением скользнули по изящной, с головы до ног закутанной в дорогую ткань фигуре Нарциссы. — А ты тоже шлюха? — сипло спросил он, и в его взгляде вспыхнул грязный, неприкрытый интерес. Этот вопрос, этот взгляд, эта вся картина разбила последние остатки иллюзий. Нарцисса не чувствовала ни отвращения, ни гнева. Только полную, абсолютную пустоту и горькое осознание. Призрак сестры, за которым она так упорно гналась, за которым рисковала своим браком, окончательно рассыпался в прах. От великой и ужасной Беллатрисы Лестрейндж не осталось ничего. Лишь потное, похотливое животное, нашедшее свой дом в грязи. Она не сказала ни слова. Не было в ней ни сил, ни желания что-либо говорить. Она просто развернулась и быстро, почти бегом, покинула комнату, бордель, этот отвратительный переулок. Она шла по улице, не видя ничего вокруг, и в её голове стучала лишь одна, чёткая и окончательная мысль, похожая на клятву, выжженную в сознании: «Никогда. Я никогда больше не вернусь в это место». Когда Нарцисса ушла, в комнате продолжался бурный секс. Когда девушка достигла кульминации, мужчина тоже присел на колени, плюнул на пальцы и, проведя ими по анусу Беллы с вожделением, начал медленно входить в неё. Белла зарычала, когда он начал стимулировать её клитор, проникая грубыми пальцами в её киску. Напряжение в комнате нарастало, и каждый их вздох был наполнен похотью. Беллатриса откинула голову, глядя в потолок закопчённой комнаты, и мысленно похоронила свой призрак. Здесь, в этой грязи, она была по-настоящему свободна. Свободна от всего, кроме собственного падения. *** Сова с письмом от Рона застала Гермиону в её кабинете в Министерстве. Развернув пергамент, она начала читать, и с каждым предложением её брови ползли всё выше на лоб. «...и её груди, Гермиона, просто идеальные, загорелые, такие упругие... а талия такая тонкая, а кожа пахнет солнцем и оливками...» Она читала с смешанным чувством недоумения и раздражения. Это была настолько явная, детская попытка её задеть, что это было даже не обидно, а скорее жалко. Она уже собиралась написать колкий ответ, но отложила перо. Вместо этого она просто скомкала письмо и бросила его в камин. «Вырос, блин», — пробормотала она, но всё же какая-то часть её, та, что помнила их общее прошлое, сжалась от лёгкой щемящей грусти. Через два дня она уже была в Риме. Не из-за письма Рона, конечно. Просто дела завершились раньше срока. Нарцисса встретила её в прихожей с таким виноватым и напряжённым видом, что Гермионе всё стало ясно без слов. — Слушай, не злись, — начала Нарцисса, едва дверь закрылась. — Но я должна тебе рассказать. Я снова ходила к Белле. Она выложила всё. Без прикрас, без оправданий. Она описала отвратительную оргию, Беллатрису со страпоном, похотливого мужчину и своё окончательное, ледяное прозрение. — Я больше никогда не пойду туда, — закончила она тихо, глядя на Гермиону с ожиданием бури. — Она... её больше нет. Та женщина — не моя сестра. К удивлению Нарциссы, Гермиона не взорвалась. Она не кричала и не упрекала. Вместо этого она мягко вздохнула, подошла и нежно поцеловала её в щёку. — Наконец-то до тебя дошло, что твоя сестра не просто «сломанная», а глубоко ненормальная и опасная, — её голос был спокоен и полон понимания. — Я рада, что ты сама это увидела. Её руки скользнули по плечам Нарциссы, а затем одна ладонь легла на её грудь сквозь тонкую ткань халата, согревая её. Чувствуя, как напряжение начинает покидать тело жены, Гермиона мягко повела её к дивану. — А теперь забудь о ней, — прошептала Гермиона, укладывая Нарциссу на мягкую обивку и пристраиваясь рядом. Её пальцы развязали пояс халата и медленно раздвинули полы. И тут Гермиона замерла, её глаза широко распахнулись от удивления. Под халатом не было ровным счётом ничего. Идеально гладкая, бледная кожа, упругая грудь и изящные бёдра предстали перед ней без всякой прелюдии. Нарцисса, заметив её реакцию, смущённо отвела взгляд. — Я... ждала тебя, — тихо призналась она. — Всё утро. Надеялась, что ты вернёшься раньше. Этот жест — такая уязвимость, такая прямая готовность — растрогал Гермиону сильнее любых слов. В её глазах не осталось и тени упрёка, лишь благодарность и вспыхнувшее желание. — Значит, мне не придётся ничего снимать? — с лёгкой, счастливой ухмылкой пробормотала она, накрывая своим телом покорно лежавшую блондинку. — Это экономит время. И да... это невероятно сексуально. Воздух в гостиной стал густым и сладким, наполненным их прерывистым дыханием и тихими, довольными звуками, которые издавала Нарцисса. Гермиона не спешила, её пальцы скользили по уже влажной, горячей коже, выписывая медленные, волнующие круги вокруг клитора, но не касаясь его, растягивая удовольствие. Нарцисса мурлыкала, как довольная кошка, её тело выгибалось навстречу каждому прикосновению. Она была полностью расслаблена, открыта и поглощена ощущениями. Но когда Гермиона, наконец, коснулась самой чувствительной точки, Нарцисса внезапно приоткрыла глаза, и в них мелькнула озорная искорка. — Подожди, — прошептала она, её голос был низким и соблазнительным. Гермиона с лёгким удивлением остановилась, наблюдая, как Нарцисса грациозно приподнимается с дивана и направляется к прикроватной тумбочке. Та открыла ящик и достала оттуда аккуратно упакованный предмет. Развернув шёлковую ткань, она показала Гермионе небольшой, но изящный страпон из тёмного, отполированного дерева с изгибами, напоминающими морскую волну. — Пошалим, дорогая? — предложила Нарцисса, и её губы тронула смущённая, но счастливая улыбка. Гермиона смотрела то на игрушку, то на свою жену, и её лицо озарила медленная, тёплая улыбка. В её глазах не было ни капли насмешки или удивления — лишь любопытство и вспыхнувшее желание. — Я и не знала, что у нас есть такие... сокровища, — с лёгкой игривостью в голосе сказала она, принимая подарок. Она пристегнула ремешки, её движения были уверенными, но не лишёнными лёгкой, волнующей дрожи. Нарцисса наблюдала, лёжа на диване и опираясь на локти, её взгляд был томным и полным ожидания. — Гермиона, — тихо позвала она, когда её жена, уже готовая, приблизилась к ней, отбрасывая тень в свете заката. — Да, моя королева? — так же тихо откликнулась Гермиона, опускаясь на колени между её раздвинутых ног. — Ничего не бойся, — прошептала Нарцисса, протягивая к ней руки. — Я вся в твоём распоряжении. Гермиона не спешила, исследуя каждую линию тела своей жены. Её губы и язык ласкали упругую грудь блондинки, а пальцы нежно перебирали и слегка скручивали затвердевшие сосочки, заставляя Нарциссу выгибаться и тихо стонать. Затем рука Гермионы скользнула ниже, поглаживая внутреннюю поверхность бёдер, но её движение было не совсем обычным. Её пальцы, смазанные лубрикантом и естественной смазкой Нарциссы, мягко и почти неуловимо коснулись не входа во влагалище, а крошечного, скрытого бутончика чуть ниже. Нарцисса слегка вздрогнула от неожиданности. Её веки приподнялись, и в её синих глазах отразилось мимолётное недоумение. Они с Гермионой были откровенны во многом, но эта территория оставалась для них неизведанной. Видя её реакцию, Гермиона замедлила свои движения, но не убрала руку. Она приподняла голову, её карие глаза встретились с синими, и в них не было ни нажима, ни требования — лишь тёплый, вопрошающий шёпот. — Я хочу тебя... там, — тихо сказала она, подбирая слова, чтобы они звучали не как приказ, а как просьба и предложение. — Всю. Без остатка. Её указательный палец, нежно и аккуратно, продолжил свои круговые движения, уже не просто касаясь, а мягко надавливая, приглашая к расслаблению. Она чувствовала, как под её прикосновением мышцы Нарциссы сначала инстинктивно напряглись, а затем, слыша её ровное, успокаивающее дыхание и чувствуя её доверие, начали медленно поддаваться. — Я буду очень осторожна, — пообещала Гермиона, покрывая её шею и ключицы лёгкими, прерывистыми поцелуями. — Ты скажешь мне остановиться, и я остановлюсь. Всегда. Это было ново. Это было немного страшно. Но в доверительных глазах Гермионы и в её нежных, уверенных руках не было ничего, что пугало бы по-настоящему. И когда палец жены, скользкий и тёплый, наконец преодолел первое, самое сильное сопротивление и проник внутрь, Нарцисса издала не крик, а долгий, сдавленный выдох, в котором смешались удивление, уязвимость и зарождающееся, совершенно новое для неё ощущение полнейшей, тотальной близости. Она доверилась ей. Полностью. И в этом доверии была своя, особая сладость. Любовь, отразившееся в глазах Нарциссы, стало для Гермионы самым главным руководством к действию. Её палец, всё так же нежно и аккуратно, продолжал мягкие, вкручивающие движения, постепенно растягивая упругое мышечное кольцо, готовя его к чему-то большему. Каждое микродвижение она сверяла с дыханием жены, с малейшим изменением в её глазах. — Всё хорошо? — её шёпот был похож на ласку. — Да... — выдохнула Нарцисса, и в этом одном слове было больше доверия, чем в любых клятвах. Её руки лежали на плечах Гермионы, не толкая и не притягивая, а просто сохраняя контакт, связь. Убедившись, что Нарцисса расслаблена и готова, Гермиона медленно извлекла свой палец. Она взяла со столика небольшой флакон с маслом, которое они использовали ранее, и щедро смазала полированную деревянную поверхность страпона, чтобы ничто не причинило ей ни малейшего дискомфорта. Она снова заняла своё положение между её ног, и теперь её движение было ещё более медленным и осознанным. Острый кончик игрушки коснулся подготовленного входа. Гермиона замерла, давая Нарциссе привыкнуть к новому ощущению, к давлению, иному, чем то, к чему она привыкла. — Готовься, моя прекрасная, — прошептала она и начала погружаться. Она входила бесконечно медленно, миллиметр за миллиметром, позволяя телу жены принять её. Когда головка страпона преодолела самое узкое место, по спине Гермионы пробежала волна мурашек, и она невольно издала тихое, счастливое мурлыканье, очень похожее на те звуки, что издавала Нарцисса минуту назад. Это было чувство невероятной близости и власти, смешанное с трепетной заботой. Нарцисса зажмурилась, её пальцы слегка сжали плечи Гермионы. Её дыхание стало глубже. — Всё... хорошо... — снова выдохнула она, ободряя её. Воодушевлённая, Гермиона продолжила своё неспешное, но неумолимое движение вперёд, пока основание страпона не прижалось к её лобку, а игрушка не оказалась поглощена телом Нарциссы на всю свою длину. Они обе замерли на мгновение, слившись в этом новом, интимном соединении. *** Люциус Малфой возвращался из борделя в свой номер в «Хасслере», чувствуя себя победителем, вынужденным временно снизойти до уровня плебеев. Проведя час с одной из местных тружениц порока, он мысленно сравнивал убогий интерьер того заведения с позолотой своего отеля и с наслаждением предвкушал, как утонет в стерильной чистоте апартаментов, смыв с себя все следы вынужденного общения с простонародьем. Войдя в номер, он по рассеянности не закрыл дверь до конца, оставив небольшую щель — роковую оплошность, которая вскоре превратит его частную трагедию в публичный фарс. Сделав несколько шагов, он замер. Его ноздри, привыкшие к ароматам эльфийского нектара и дорогой кожи, судорожно сжались, уловив нечто чужеродное. Не запах, а его призрак — едва уловимое, но от того не менее оскорбительное амбре дешёвых духов и человеческого пота. Его соколиный взгляд метнулся к ложу. Всё выглядело безупречно: одеяло заглажено, подушки симметрично взбиты. Но там, в самом центре ослепительно-белой простыни, лежали ОНИ. Целлых пять. Длинных. Тёмных. Женских. Волос. Образующих подобие сатанинской пентаграммы. В голове у Люциуса что-то щёлкнуло. Это была не оплошность горничной. Это был вызов. Целенаправленное, хладнокровное оскорбление, брошенное ему, последнему Малфою, всем миром плебейства и халтуры. «Да, они появились сегодня! — пронеслось в его воспалённом мозгу. — Но они — предвестники! Первые ласточки того хаоса и грязи, что медленно, но верно поглощают этот мир! Сегодня — пять волос на моей простыне, завтра — тараканы в мини-баре, а послезавтра орда дикарей будет плясать на руинах моего геральдического щита!» Из его глотки вырвался не крик, а нечто среднее между визгом гибнущей гиены и рёвом осквернённого самурая. — АГХХХ! ОНИ! УЖЕ ЗДЕСЬ! ФОРПОСТЫ ВРАЖЕСКОЙ АРМИИ ГРЯЗИ В МОЕЙ ЦИТАДЕЛИ! Он ринулся к кровати, его аристократичные пальцы с болезненной судорогой впились в шёлковую простыню. — ДИВЕРСАНТЫ! ПЯТАЯ КОЛОННА НЕРЯШЕСТВА! — он дёрнул, и дорогая ткань с характерным звуком разошлась пополам. Но этого было мало. Ничтожно мало! Люциус набросился на подушки, яростно разрывая их, пока воздух не наполнился белым пухом, словно в самый суровый зимний буран. — ПЫТАЕТЕСЬ ЗАДУШИТЬ МЕНЯ В МОЁМ ЖЕ ЛОГОВЕ? Я ВАС ПРЕДВОСХИЩУ! За дверью, приоткрытой в его гордыне, уже собралась толпа зевак. Японец с блогерской штангой вёл прямой эфир, бормоча что-то о «спонтанном перфомансе безумного западного аристократа». Американские студентки визжали от восторга, снимая всё на телефоны. Двери соседних номеров стояли распахнутыми настежь. Но Люциус был вне себя. Его взгляд упал на матрас — главный рассадник заразы, логово врага, источник всех его бед. — ПЛАЦДАРМ! ОПОРНЫЙ ПУНКТ ВРАГА! — проревел он и с силой, которой позавидовал бы разъярённый тролль, стащил матрас на пол, подняв облако пыли и пуха. Но и этого ему показалось мало. Адреналин и ярость требовали большего разрушения. С новым воплем «НИКАКОЙ ПОЩАДЫ ПРОКЛЯТЫМ! УНИЧТОЖИТЬ ДО ОСНОВАНИЯ!» он ухватился за массивную раму кровати и с грохотом, потрясшим стены, перевернул её вверх дном. В этот момент в дверь, и без того приоткрытую, ворвались менеджер Пьетро и два охранника. Они застыли на пороге, наблюдая сцену апокалипсиса: по пуховому сугробу, усеявшему весь номер, шагал разъярённый аристократ с безумными глазами, в разорванной рубашке, с окровавленным (от занозы от кровати) пальцем, стоя над поверженной кроватью, как сумасшедший бог разрушения. А из коридора доносились аплодисменты и крики «Браво! Бис!». — Синьор Малфой... — начал Пьетро дрожащим голосом. — Умоляю... Люциус медленно повернулся к ним. Его взгляд был остекленевшим. Он указал дрожащим пальцем на пять тёмных волос, всё ещё лежащих на полу среди обломков его спокойствия, как зловещий артефакт. — Они, — прошипел он с леденящим душу спокойствием. — Они — семена хаоса. Они прорастут в моём подсознании и поглотят мою рациональность! Я должен был уничтожить их, пока не поздно! Вы все... вы все — либо слепые слуги этого хаоса, либо его активные пособники! Пьетро и охранники переглянулись. Бойня в номере люкс стоимостью в несколько тысяч евро за ночь... из-за пяти волос. Люциус Малфой, последний отпрыск благороднейшего рода, стоял посреди руин, созданных своими руками, под аккомпанемент аплодисментов и щёлкающих затворов. Он победил матрас. Он победил кровать. Но в этой войне не могло быть победителей. Только пух, сор и всеобщий, доносящийся из коридора, смех, навсегда запечатлённый в сторис и тик-токах. На следующее утро Люциус Малфой просыпался с чувством глубокого, почти королевского удовлетворения. После вчерашнего «инцидента» руководство отеля, наученное горьким опытом, в срочном порядке заменило в его номере абсолютно всё: от кровати и матраса до самого пухового одеяла. Даже шторы, как ему показалось, висели как-то послушнее. Он провёл ночь в стерильной, нетронутой чистоте, и это вернуло ему часть его пошатнувшегося было величия. С грацией лани (если бы лани ходили с тростью и с вечным выражением брезгливости на лице) он проследовал в свою мраморную ванную комнату, дабы совершить утренние омовения. Он уже мысленно представлял, как струи воды омоют его тело, а зубная паста с платиновыми частицами (та самая, что он заказал специальным рейсом) освежит его дыханье. Но едва он переступил порог, его нога на что-то наступила. Нечто липкое, упругое и мерзко прилипшее к подошве его шелкового тапочка. Люциус замер. Медленно, с ужасом, достойным человека, увидевшего призрак, он поднял ногу. И увидел ЕЁ. Розовую, растёкшуюся по светлому мрамору изжеванную массу. ЖВАЧКУ. В груди у него что-то порвалось. Всего одна ночь покоя, и снова — это тотальное, планомерное наступление хаоса и плебейства! — АААААААРГХ! ОПЯТЬ! — его рёв, пронзительный и нечеловеческий, вырвался из ванной и покатился по коридорам отеля. — ЭТО ВСЕОБЩИЙ ЗАГОВОР! ВЕДЬМЫ! ГНОМЫ! БЕЗДУШНЫЕ МАШИНЫ ДЛЯ ПРОИЗВОДСТВА ЭТОЙ... ЭТОЙ ПАСТООБРАЗНОЙ СКОТСКОЙ ПОМАДКИ! В соседних номерах послышались испуганные крики, звонки на ресепшен и возгласы «Опять он!». Двери распахивались, напуганные постояльцы в ночных колпаках и халатах выскакивали в коридор, думая о пожаре или нашествии дементоров. Люциус же, не в силах вынести это финальное оскорбление, отступил из ванной, как от заражённой чумой пещеры. Он подбежал к своему чемодану, с яростью выдернул из потайного отделения свою палочку и с воплем «НИЧТОЖНАЯ ГРЯЗЬ НЕ ПОБЕДИТ!» ринулся обратно. — КОНФРИГО! БОМБАРДА! РЕДУКТО! — закричал он, размахивая палочкой, как мечом. Ослепительные вспышки заполнили ванную комнату. Дорогой мрамор раковины взорвался осколками. Ванна-джакузи, ещё вчера лепестковая, была расфигачена заклинанием «Диффиндо». Зеркало в золочёной раме испарилось с шипением. Даже унитаз, ни в чём не повинный, был обращён в груду фаянсовой пыли. Когда через несколько минут в дверь вломились перепуганные менеджер и охранники, они застыли в ужасе. На пороге стоял Люциус, тяжело дыша, с дымящейся палочкой в руке. За его спиной зияла дыра в стене, из которой торчали искорёженные трубы, а по полу струилась вода, неся на своей поверхности одинокий, непотопляемый розовый комочек жевачки. — Проблема решена, — с ледяным спокойствием произнёс Люциус, отряхивая пыль с отворота своего халата. — Я нейтрализовал угрозу. Теперь можете приступать к уборке. Пьетро, менеджер, беззвучно пошевелил губами, глядя на тотальные руины, которые были дороже, чем годовой доход его семьи. В этот раз ему было не до смеха. to be continued)))