Игра в тени

La passione è un incantesimo che trasforma la realtà in un sogno ardente. Страсть — это заклинание, превращающее реальность в пламенную грезу. Месяц в Риме без надежды на возвращение Нарциссы заставил Люциуса Малфоя пересмотреть свою стратегию. Если он не может вернуть прошлое, он создаст новое, ещё более безупречное. И ему повезло. На одном из благотворительных вечеров (которые он посещал исключительно для поддержания связей) он встретил Виоланту ди Сант-Элиа. Юная, невероятно красивая, с кровью старинных итальянских магических родов, текущей в её жилах, и состоянием, которое заставило бы позеленеть от зависти даже его покойного отца. Их свидания были образцом изысканности. Они неспешно прогуливались по Вилле Боргезе, и Люциус, вдохновлённый её вниманием, цитировал ей Овидия на безупречной латыни. Они посещали частные галереи, где он, томно щурясь, комментировал полотна Караваджо, делая вид, что понимает в них больше, чем на самом деле. Он дарил ей не цветы, а редких засушенных мандрагор в хрустальных флаконах, что она сочла «ужасно остроумным и готичным». Он был очарован, а она — польщена вниманием знаменитого (или печально известного) британского аристократа. И вот, сидя с ней в одном из самых дорогих ресторанов на Пьяцца-Навона, Люциус, полный решимости сделать предложение, вдруг замер. Его взгляд, острый как бритва, выхватил в дальнем углу террасы знакомую рыжую голову. Рон Уизли. Рядом с ним — та самая авантюристка, Алессандра. И на её пальце, поблёскивая в свете вечерних огней, было кольцо. Простое, без изысков, но недвусмысленное. Волна ярости, столь же стремительная и горячая, как итальянское солнце, затопила Люциуса. Он забыл о Виоланте, о предложении, о всём. — Уизли, — прошипел он так, что, казалось, стёкла на столике задрожали. — Ты что, собираешься жениться на этой... этой золотоискательнице? — Он не мог забыть те самые пятна на своём постельном белье. Это оскорбление требовало отмщения. Рон лишь нагло ухмыльнулся, обнимая Алессандру. Та, в свою очередь, оценила Люциуса с ног до головы, и её губы тронула насмешливая улыбка. Она что-то быстро и звучно сказала на итальянском, глядя прямо на Люциуса. Малфой, не понимая ни слова, нахмурился. Но его спутница, Виоланта, вдруг покраснела, а затем рассмеялась, прикрыв рот изящной рукой. — Дорогой, — сказала она, с трудом сдерживая смех. — Эта синьорина... она сказала кое-что весьма колкое. — И что же? — потребовал ответа Люциус, чувствуя, как его уши начинают гореть. Виоланта наклонилась к нему и прошептала на ухо: — Она сказала: «Не переживай, старичок. Мы возьмём твой старый номер для медового месяца. Обещаю, на этот раз мы оставим на простынях пятна только от шампанского. Если, конечно, у тебя хватит на него денег после того, как она отгрызёт себе кусок твоего состояния». Лицо Люциуса побелело, затем позеленело. Он был уничтожен. Уничтожен парой фраз на языке, который он считал варварским, и насмешкой над его финансовым положением, самой болезненной темой. Рон, видя его реакцию, поднял бокал в его сторону с самой добродушной улыбкой на свете. В тот вечер Люциус всё же сделал предложение Виоланте. Отчаянно, почти истерично. И она, к его изумлению и огромному облегчению, сказала «да». Возможно, ей понравилась его ярость. Возможно, её привлекла перспектива стать последней миссис Малфой. Но Люциус знал одно: эта свадьба должна была стать самой роскошной в истории. Он должен был затмить всё. И особенно — этих рыжих выскочек и их дешёвые намёки. Война продолжалась, но теперь на поле битвы появился новый, куда более опасный и дорогой приз. — Да неужели, — ухмыльнулась блондинка, откладывая газету. — Да еще и на ком. Такая дама всю дурь из него выбьет. Посмотрим, как она будет терпеть его истерики. И жены снова захихикали, их смех слился в едином, тёплом звуке, наполнявшем библиотеку особняка Блэк. — Я хочу тебя, — проворковала Грейнджер, внезапно сменив тему. Она ловко устроилась на коленях у Нарциссы, нагло хватая её за груди сквозь лёгкий шёлковый халат. От неожиданности леди Грейнджер-Блэк дёрнулась — да так, что Грейнджер полетела с её колен на мягкий ворсистый ковёр. Наступила секунда тишины, а затем Нарцисса, широко раскрыв глаза, рухнула на спинку дивана с новым приступом смеха. — Прости, моя дорогая! — выдохнула она, пытаясь поймать воздух. — Это... это был рефлекс! Ты подкралась как ниндзя! Гермиона с преувеличенной обидой надула губы, но её глаза смеялись. — Рефлекс? — с вызовом протянула она, поднимаясь на колени. — Ну, теперь я предупредила. И Гермиона, не теряя инициативы, стаскивает одним движением свою жену за ноги с дивана на мягкий ковёр, прямо к себе, не переставая смеяться. Их смех, переплетаясь, заполнил комнату, пока они, запыхавшиеся, начали яростно освобождать друг друга от одежды: шёлковый халат Нарциссы взметнулся в воздух, а кардиган Гермионы отправился в сторону камина. И тут леди Грейнджер-Блэк решила взять реванш. Приподнявшись на локте и глядя на раскрасневшуюся Гермиону, она властно прошептала: — Закрой глаза. Гермиона, покорно улыбнувшись, послушно зажмурилась. Пока она лежала в предвкушении, Нарцисса бесшумно поднялась и подошла к секретерному шкафчику у стены. Вернувшись, она нежно поцеловала жену в кончик носа. — Не подсматривай, — промурлыкала она, и Гермиона ощутила на глазах прохладный шёлк повязки, плотно отсекающий свет. Мир погрузился в бархатную темноту, где обострялись все другие чувства. Затем её запястья с лёгким, но неумолимым щелчком оказались зафиксированы в прохладных металлических наручниках. — Приподними бедра, — коварно мурлыкала Нарцисса, помогая Гермионе принять нужную позу, мягко приподнимая ее лодыжки к попке. — Ты что такое задумала? — не возмутилась, а с живым любопытством спросила Гермиона, когда ее лодыжки были мягко скреплены. Ее глаза под повязкой блестели от азарта. Ухмыляясь, блондинка достала масло. Она обильно смазала нежные складки Гермионы, а затем одним пальчиком медленно, дразняще проникла внутрь. Гермиона выгнула спину, тихо постанывая, но не в знак покорности, а как игрок, принимающий ход соперника. Затем Нарцисса подозвала к себе зачарованное яйцо и вставила игрушку внутрь. Оно слабо завибрировало, заставив Гермиону выдохнуть. Она инстинктивно раздвинула бедра, но не чтобы высвободиться, а чтобы лучше прочувствовать каждую пульсацию. — Нервируешь? — с притворным сочувствием спросила Нарцисса, устраиваясь в кресле напротив, как зритель в театре. — Скучаешь, — парировала Гермиона, ее голос был низким и уверенным, несмотря на учащенное дыхание. — Тебе нужен спектакль? Или ты боишься подойти ближе? Нарцисса замерла на секунду, пойманная на слове. Щелчок ее пальцев прозвучал резче. Игрушка увеличилась в размерах и стала вибрировать сильнее. Гермиона резко вдохнула, ее бедра непроизвольно дернулись. — Цисси... — это не был писк. Это был низкий, хриплый стон, полный вызова. Ответом стал еще один щелчок, и вибрация достигла максимума. Гермиона громко застонала, сжимая кулаки в наручниках, ее тело извивалось в немом требовании. — Я тебя... — прошипела она, запрокидывая голову, ее стоны становились все громче и отчаяннее. — Я с тобой еще рассчитаюсь... как только ты меня... отпустишь... Ее угроза растворилась в долгом, глубоком стоне, но в нем слышалась не покорность, а обещание. Обещание продолжить эту игру, где она уже готовила свой ответный ход. И по дрожи в пальцах Нарциссы, тянущейся к застежке наручников, было ясно — она этот вызов приняла. *** Люциус Малфой восседал в номере «Императорский люкс» отеля «Хасслер», от которого веяло такой роскошью, что даже позолота на карнизах казалась слегка смущенной собственным блеском. Его невеста, донна Виоланта ди Сант-Элиа, сидела в позе, которую оттачивали поколения её рода — идеальная смесь снисходительного внимания и скуки, способной заморозить лаву. — И вот на этом портрете, — Люциус с пафосом, достойным шекспировского актера, извлёк из флорентийской тумбочки очередную колдографию, — мой прадед Августус демонстрирует ту самую непоколебимую волю, что отличает нашу кровь. Он первым из нашего рода отказался носить плюмаж на шляпе, потому что павлиньи перья вызывали у него чихание. Виоланта вежливо кивнула, прикидывая в уме, не является ли наследственная аллергия на павлинов тем самым древним проклятием, о котором так элегантно предупредила её мать. — А здесь, — Люциус с торжествующим видом потянулся за следующим шедевром, но его пальцы, привыкшие к бархату мантий и полировке тростей, наткнулись на нечто откровенно резиновое и липкое. Аристократическая рука замерла, будто прикоснулась к василиску. Медленно, с ужасом нарастающим в глазах, он извлёк свою находку. На безупречно ухоженных пальцах покачивался использованный презерватив, своим вульгарным видом осквернявший атмосферу многовекового благородства. В глазах Виоланты мелькнула целая гамма эмоций: от шока до неподдельного развлечения. Она прикрыла рот кружевной перчаткой, но её плечи уже предательски подрагивали. — Che cosa... Cos'è questa?! — Что это... Что это такое?! — рёв Люциуса заставил задржать даже хрустальные подвески люстры Murano. Его лицо прошло весь спектр — от мраморной бледности через землистый оттенок к апоплексическому пунцу. — Sconcissa! Profanazione della mia stirpe! — Мерзость! Осквернение моего рода! С криком, от которого с позором сбежал бы даже дементор, он схватил злополучную тумбочку ручной работы и с силой, достойной борьбы с великаном, швырнул её об стену. Дорогое дерево с трагическим хрустом разлетелось на щепки. Но ярость сира Малфоя только разгоралась. Следом полетели венецианские подсвечники, ваза с орхидеями, личный подарок самого Министра Магии, и том «Искусство быть аристократом» в сафьяновом переплёте. Всё это сопровождалось таким отборным матом на двух языках, что даже портрет его прабабушки с криком «Finalmente!» — Наконец-то! — выпрыгнул из рамы и убежал в коридор. А дверь, по иронии судьбы, оказалась приоткрыта. В проёме уже собралась изысканная публика: несколько официантов в белых перчатках, менеджер отеля с выражением профессионального ужаса, парочка знаменитых квиддичистов и даже русский олигарх, принявший происходящее за какой-то особо дорогой итальянский перформанс. — О, смотри-смотри, у Малфоя снова! — шептались гости, доставая золотые телефоны. — Помнишь, в «Ритце» он аквариум с живыми русалками разбил из-за того, что они на него косо смотрели! Донна Виоланта, не выдержав, откинулась на спинку дивана от Bordanni и залилась таким счастливым, серебристым смехом, что даже разъярённый Люциус на секунду замер. Его панталоны застряли на одной лямке подвязок, жилет висел на одной пуговице, а достоинство было разбито вдребезги, как и большая часть мебели в номере за десять тысяч галеонов за ночь. — Sa, mio caro, — Знаешь, мой дорогой, — проговорила Виоланта, смакуя зрелище и уже предвкушая, как этот скандал обойдёт весь ВолшНет(магический инет), — forse dovresti collezionare non ritratti di famiglia, ma mezzi di contraccezione? Hai un talento naturale per trovarli. — Может, тебе стоит коллекционировать не семейные портреты, а средства контрацепции? У тебя явно талант их находить. Люциус только прохрипел что-то невнятное и швырнул в стену последнее, что попало под руку — собственный парик, который с жалким видом повис на ручке двери, став финальным аккордом этого великолепного представления. Вечером того же дня Люциус и Виоланта сидели в знаменитом римском ресторане «Антико Арго», где золотые ложки весили больше, чем средняя сова, а в меню не было цен — лишь намёк на то, что состояние должно быть значительным. — Свадьба должна затмить даже коронацию Фараона, — с важным видом произнёс Люциус, поправляя галстук. — Я думаю, провести её в моём родовом поместье, но полностью перестроить бальный зал под стиль Людовика XIV. Только мрамор, только золото. — О, нет, мой дорогой, — томно возразила Виоланта, — Людовик — это уже так… банально. Думаю, нам стоит воссоздать Висячие сады Семирамиды. С живыми феями в клетках из горного хрусталя. Их спор о том, что роскошнее — тонны позолоты или тонны экзотической зелени, прервал официант, подавший главное блюдо вечера. — «Триппа алла романа», — с гордостью провозгласил он, ставя перед Люциусом дымящееся блюдо. — Фирменное блюдо шефа. Рубцы телёнка с артишоками по старинному римскому рецепту. Люциус, ожидавший устриц или трюфелей, с некоторым подозрением взглянул на свою тарелку. Он отрезал изящный кусочек, поднёс его к губам и откусил. Наступила тишина, длившаяся ровно три секунды, за которые лицо Люциуса успело сменить всю палитру от бледного до фиолетового. — ЧТО ЭТО?! — его рёв заставил задрожать хрустальные бокалы. — ВЫ ПОДАЛИ МНЕ… ВНУТРЕННОСТИ?! МНЕ?! ЛЮЦИУСУ МАЛФОЮ! С этими словами он с такой силой швырнул свою тарелку об пол, что фарфор разлетелся на тысячу осколков, а соус украсил шёлковые обои абстрактным узором. — Я требую немедленно уволить шефа! Закрыть эту помойку! — Он схватил подсвечник и запустил им в витрину с дорогим вином. На него тут же бросились четверо рослых официантов, пытаясь схватить за руки. — Сир Малфой, умоляем, успокойтесь! — Это традиционное римское блюдо! Люциус, фехтуя вилкой, отбивался от них, рыча как раненый тролль. А Виоланта, откинувшись на стул, беззвучно хохотала, вытирая слёзы счастья изящной салфеткой. Она ловила взгляды других гостей и делала многозначительный жест у виска, наслаждаясь спектаклем куда больше, чем любым, даже самым изысканным блюдом. «Определённо, с ним не соскучишься», — подумала она, заказывая ещё шампанского, чтобы с комфортом продолжить наблюдение за тем, как её будущий муж пытается засунуть одному из официантов дизайнерский подсвечник в самое неожиданное место. *** Когда Нарцисса освободила Гермиону, та, едва придя в себя, с лёгкостью перевернула ситуацию. Она с игривой силой повалила блондинку на диван, укладывая её на живот. — А теперь, дорогая, — прошептала Гермиона, приспуская шёлковые трусики Нарциссы, — моя очередь показывать фокусы. Она схватила флакон с маслом, тёплые капли которого тут же растеклись по коже её возлюбленной. Нарцисса рассмеялась, но смех её скоро затих, превратившись в прерывистое дыхание. Она игриво приподнимала таз навстречу пальцам Гермионы, которые медленно, но уверенно скользили вглубь. Быстро нарастающий ритм их движений задал новый темп встрече — уже не смех, а тихие, срывающиеся стоны наполняли комнату, сливаясь с шепотом кожи о кожу. А в доме Алессандры и переехавшего к ней Рона царила своя, шумная и пылкая атмосфера. Они только что закончили жаркий спор о месте для свадьбы — Рон настаивал на Зале Славы «Тупика», а Алессандра мечтала о садах Малых Винград — и теперь эта словесная перепалка плавно перетекла в другую, более приятную форму выяснения отношений. В порыве страсти Рон, не в силах больше сдерживать нахлынувшие чувства, крепко обхватил Алессандру за бёдра и с лёгкостью поднял её в воздух. Та, вскрикнув от неожиданности, рассмеялась и начала игриво отбиваться от здоровяка, чьи мускулы напряглись от её веса. — Рон, нет! — хохотала она, но её протесты были слабыми и совсем не убедительными. Он не стал церемониться и с лёгким рыком повалил её на широкую кровать. Алессандра приземлилась на спину, а её ноги инстинктивно обвили его талию, упёршись пятками в его ягодицы, притягивая его ближе. — Обожаю твои груди, — хрипло прорычал он, и одним ловким движением его большие руки справились с застёжкой её бюстгалтера, срывая ненужную преграду. Он тут же припал к её соску, посасывая и покусывая его с громкими, довольными звуками, от которых всё тело Алессандры затрепетало. В то же время его правая рука скользнула вниз, и большой палец принялся дразняще водить по тонкой, уже влажной ткани её трусиков, находя тот самый чувствительный бугорок и заставляя её выгибаться под ним с тихим стоном. И когда Рон снял последнюю преграду — шелковые шортики-трусики своей синьорины, он медленно, наслаждаясь каждой секундой, вошел в нее под тихое, довольно мурлыканье Алессандры. На мгновение они замерли, глядя друг другу в глаза — в них отражались и страсть, и безграничная нежность, и то глубокое понимание, которое рождается только между двумя сердцами, нашедшими друг в друге дом. Их губы сами потянулись навстречу, слившись в поцелуе, который был сладким, глубоким и полным немых обещаний. В этом поцелуе был и жар спора, и радость примирения, и вся та любовь, что переполняла их до краев. Старая, добротная кровать поддалась ритму их движений, отвечая на каждое колебание верным скрипом, который слился с их срывающимся дыханием и тихими стонами в единую, сокровенную музыку этой ночи. Люциус Малфой с самодовольной ухмылкой наблюдал, как его невеста, Виоланта, отпила из бокала. Он был уверен, что подлитый афродизиак сделает ее покорной и жаждущей, окончательно утвердив его главенство. В своем номере он с театральным пафосом скинул с себя всю одежду, включая шелковые плавки, ожидая восхищенного взгляда. Виоланта же томно лежала на шелках, облизывая свои полные губы. Но в ее глазах плескалась не покорность, а хищная усмешка. — Ты знаешь, мой дорогой, — томно начала она, — я ведь на одну четверть вейла. Глаза Люциуса округлились от непонимания, а затем и от ужаса, когда значение этих слов дошло до него. Вейлы были известны не только своей красотой, но и врожденной способностью чувствовать магию зелий и очарований. — И твой очаровательный афродизиак, — она сладко улыбнулась, наблюдая, как его тело вопреки его воле начинает реагировать на мощный эликсир, — я перелила в твой собственный бокал, пока ты любовался своим отражением в витрине. Ее звонкий смех заполнил комнату, а Люциус мог лишь смотреть, как его детородный орган, послушно увеличивается под действием зелья, полностью подчиняясь ее воле, а не его. — И знаешь, я совсем не против таких утех, — прошептала она, видя, как его глаза заливаются кровью от животного желания, смешанного с яростью. Больше не в силах выносить словесную дуэль, Люциус с рыком, в котором смешались злость и неконтролируемое вожделение, набросился на нее. Он грубо стащил с нее платье и нижнее белье, повернул на четвереньки и, тяжело дыша, вошел в ее стройное тело. Комната наполнилась звуками их страсти — его яростными рыками и ее торжествующими, сдавленными смешками. На этот раз сценарий был написан ею, и Люциусу оставалось лишь играть отведенную ему роль. *** Беллатриса продолжала развлекаться с Клаудией и остальными женщинами в борделе. Юная особа сидела на коленях у старшей ведьмы на страпоне и скакала, и Белла поднимала девушку за бедра, когда та останавливалась. В это время одна из женщин лизала груди Беллы, щипая твёрдые соски. Госпожа Лестрейндж рычала, когда Клаудиа переставала двигаться. Хныча и вцепившись в бедра Беллы, девушка поднималась вверх. В это время сзади ещё одна проститутка ласкала спину Клаудии, царапая её до крови. В её глазах читалось возбуждение. Беллатриса, заметив это, схватила её за волосы и притянула к себе, целуя в губы. В воздухе повисло напряжение, когда они начали целоваться, и остальные женщины с интересом наблюдали за происходящим. В этот момент Клаудиа начала извиваться и громко стонать, что ещё больше возбудило всех присутствующих. Беллатриса же, чувствуя, как её страсть разгорается, приказала всем продолжать, и комната погрузилась в один сплошной разврат. Клаудиа обдала бедра Беллы струей оргазма, прогибаясь в спине и издавая громкий стон. Беллатриса, почувствовав напряжение и экстаз девушки, усилила свою хватку на её ягодицах, царапая их ещё сильнее. — Продолжай, — приказала она, глядя в глаза Клаудии, полные страсти. — Не останавливайся, — добавила она, чувствуя, как её собственная страсть разгорается с новой силой. Клаудиа, все ещё находясь в состоянии эйфории, повиновалась. Она начала двигаться быстрее, чувствуя, как каждая её клеточка наполняется наслаждением. Беллатриса, наблюдая за ней, ощутила, как её возбуждение достигает предела. Беллатриса резко двигала бёдрами вправо и влево, пока Клаудия скакала на большом страпоне, плотно с каждым спуском девушки девушки вниз по самый размер страпона грубо прижимая за ягодицы ее еще плотнее. Она растягивала юное влагалище, причиняя девушке боль и, возможно, доставляя ей горькое наслаждение. Клаудиа заскулила и заплакала все так же прыгая на бедрах Беллы. Это только сильнее распаляло ведьму, в то время как другие женщины ласкали её грудь. Когда Клаудиа испытала второй оргазм, она обмякла в объятиях Беллы, и на полных губах госпожи Лестрейндж появилась коварная улыбка. Белла была этим не удовлетворена и, небрежно сбросив с себя Клаудиу, развязала ремешки страпона и схватила её за волосы и прижала к своей промежности, заставляя лизать своё влажное лоно. Шоу продолжалось.