Добро пожаловать

***

      На время меня оставили внутри больницы, выделив одиночную тесную палату. Вид на внутренний двор перекрывали стальные, облезлые решётки, прилегавшие почти вплотную к окну, а воздух внутри застоявшийся и затхлый. Помещение давно не проветривали, и, судя по пыли и паутине, не убирали. Я оставил его, подбежав к уже ушедшей медработнице. Вежливо окликнул, и, получив внимание, показал жестом трубку телефона. Она кивнула и повела за собой, а я засветился от радости, предвкушая. К моему счастью, на посту у медсестры оказался дежурный телефон, который она любезно одолжила. Но пока я вспоминал номер, медленно подходя, ладошки вспотели и голова пошла кругом. Я высчитывал цифры: ...-четыре-три-две-...последняя. Звонок. Гудки. Первый, второй, ... пятый. Трубку никто не брал до самого конца. Я позвонил снова, прослушивая каждый гудок, остановившись на самых последних – более коротких. Ноги становились ватными с каждой секундой, пока я стоял и держал глухую трубку. Её холодный пластик касался уха, напоминая о себе. Я стоял и набирал проклятый номер снова и снова, пока медсестра меня не оттащила от телефона вовсе. Глаза так и застыли на нём, из трубки, что лежала возле, были слышны заученные гудки.       Я остался в трансе этих телефонных гудков, заправлял постель в палате и одёрнулся в момент чьего-то касания. Это была та же медсестра, вновь пришедшая ко мне.       — Ghjie ghjotybz? vtyz gjghjcbkb gthtlfnm dfv he,fire, — она передала мне в руки сложенную белую накидку вместе с полотенцем, — B gjrfpfnm leitde/ После этого позвала за собой. Так мы покинули палату и прошли недолгий путь до душевой на соседнем этаже. Девушка попрощалась и покинула комнату, а я так и остался с вещами в руках на входе, разглядывая окружение. Вход в душевую находился в самом конце коридора, плохоосвещённом, около какой-то подсобки, запертой на маленький замок. Только я шагнул внутрь, в нос ударил запах сырости и хлорки в спёртом воздухе, а в глаза бросился единственный источник освещения – туская лампочка без плафона. Сама душевая представляет собой одно общее помещение без перегородок, по стенам стоят несколько душевых стоек с ржавыми смесителями. Я посмотрел на пол: даже на вид холодный. Но медлить и думать дальше не стал – глаза загорелись. Повесив все вещи на гвозди около стойки, я шагнул под струю воды, которая даже нагреться не успела. На одном из смесителей лежал кусок серого, ужасно пахнущего мыла, которым, видимо, моются все. Только увидев его, сразу забрал. Я стоял там не меньше часа, до скрипа натирая мылом тело и волосы, стараясь не думать о нём. Они будут спутанные и сухие после этого, но я не останавливался. Стоял и дальше, пока на глаза не попались вещи. Точно. Без задней мысли кинул их все под душ и присел, тщательно выскребая остатками слоёного мыла всю грязь и пот из них. В конце ритуала они остались висеть и сохнуть на холодной батарее недалеко от двери, а я, в подобие халата, с красной кофтой в руке и только что найденных тапочках из резины на пару размеров меньше, ищу путь обратно в палату, ориентируясь по вывескам. Не мог привыкнуть к зднешнему запаху – он был настолько чужд, непонятен. Это была смесь старости и болезней, стерильности и сырости, смерти и жизни. Сам воздух пропитан чем-то по-жуткому давящим в этой обстановке. Чужим и незнакомым. Я лежал на кровати спиной с открытыми глазами, пялясь в трещины на потолке, рисуя из них узоры и собирая отрезки созвездий. Настоящий гипноз, но это помогало расслабиться. Пальцы, перебиравшие складки на кофте, постепенно застывали, а веки будто замерли, не моргая. Форточки не хватало и пришлось открыть окно полностью, но и этого было недостаточно, пыль разлетелась по комнате, разгоняемая жаром и освещаемая яркими лучами всё такого же палящего солнца. Казалось, оно даже не думало ослабеть, наоборот, с каждым днём и каждым часом набирало обороты. Дышать из-за жары было затруднительно, но это не мешало отдыху, такому желанному и настоящему.       Я не заметил, как уснул в таком положении. На улице вовсю горел закат, с кровати было видно, как ослеплял странный кроваво-красный силуэт солнца из-за облаков. Что-то в нём было не так, это пугало. Словно всё вокруг стало другим, изнанка реальности. Эти перемены случались одна за одной, каждая была заметнее предыдущей. В этот раз привёл в чувства диалог за дверью двух спешащих куда-то людей, спорящих, видимо, о насущном и важном. Они остановились у двери, сбавив тон, но продолжая активное обсуждение. Слова было не разобрать, они заменяли друг друга, не дав закончиться прошлым и перебивая настоящие. Шёпот стих, я по-прежнему лежал, не двигаясь, и прислушивался к ним. Но дверь распахнулась, мне пришлось привстать и повернуться в её сторону. Вошли двое: женщина средних лет и тот врач, которого я встретил здесь первым. Они активно стали подходить к кровати, а я уже полностью опустил с неё ноги, смотря в глаза каждому по очереди. Заговорила первая женщина:       — Understand? — спросила она. Это было то самое единственное слово на английском, которое я помню, но пришлось её огорчить.       — Not understand, — пока говорил, почувствовал ужасное дежавю. Акцент был всё таким же плохим, надеюсь, никого с толка не сбил этим, — А вы понимаете? — одна из тех отчаянных попыток.       — Gjyznyj, — выдохнула она, продолжив следом — Ка-ра-н-ти-н, — снова дежавю. Отвратительное дежавю. Я помахал головой в знак непонимания, она снова вздохнула.       — Cfv j,]zcyzq? z bnfr ecnfkf, — она отдала бумаги "моему" врачу и ушла, закрыв дверь. Теперь уже вздохнул он, присел около меня и достал из кармана халата ручку. Расправив простынь, положил на кровать лист бумаги и начал вырисовывать что-то на нём. Он нагнулся, из-за этого было сложно сходу сказать, что там было, но спустя время он закончил и сам показал: дом с крестом, внутри человеческие фигуры, выведенные палками с кругами, а слева от рисунка календарь, но дни на нем нарисованы не числами, а знаками вопросов, которые продолжаются после контура самого календаря. После того как я увидел рисунок, врач кивнул мне и следом нарисовал огромную решётку, что закрывала собой всё здание. Заперли? Я перевёл глаза на него, сохраняя молчание, он вновь кивнул. И после этого снова начал что-то рисовать. На этот раз это были два человека, один был с очками. Он показал ручкой на себя и перевёл её на меня. Доходчиво. Между ними появилась толстая линия, а потом очередная решётка на человеке без очков, уже обведённого в круг и перенесённого стрелкой в основное здание с крестом. Ситуация была сложной. Мужчина положил руку мне на плечо, а после заговорил:       — Вct бelет хо-ро-шо, — вновь выговаривая и растягивая каждую букву.       — Я так устал от всего этого, — сам от себя не ожидая, заговорил уже я, — Я каждую секунду надеюсь на его спасение, меня уже ничего здесь не держит в сознании кроме этого, — я активно жестикулировал и придавал каждому слову эмоциональную окраску, выговариваясь, — Я просто хочу домой, я так хочу домой, я, — на секунду что-то треснуло внутри. Я успел договорить только одно слово, прежде чем замолчать из-за дискомфорта в горле, — Устал. Дышать стало труднее, и вовсе не из-за душного воздуха. Глаза остались на мокром месте, и перевести взгляд куда-либо кроме врача я не мог. Иначе бы это случилось. Он продолжал молча наблюдать за мной, отвечая взглядом. Через несколько секунд после тишины тоже заговорил:       — Vyt jxtym ;fkm, — он свёл брови у переносицы и взял мою ладонь в обе свои. Я молчал, взгляд опустив уже на них.       Ему пришлось покинуть меня через время, но и я позднее оставил палату, вернувшись за вещами. Они были полусырые, но надолго расставаться с ними я не был готов. Я сел на заправленную кровать, прислонившись спиной к прутьям, было подозрительно спокойно после того неловкого диалога, тревога будто отходила на второй план. На маленькой тумбе у кровати остался тот листок с рисунками. Я невольно глянул на него, задумавшись об истинном значении.       Тюрьма? Это связано с тем днём? Тогда почему за решёткой все остальные? Нет, это бред. Додумать не дали: в палату ворвались люди в халатах и масках и агрессивно проследовали до кровати со мной. Они дружно подхватывали мои руки, заставляя встать. Я еле как успел надеть кеды, вырвав руку у одного из них, ею же забрал кофту с собой.       Меня вели по оживлённым пациентами и такими же сотрудниками коридорам до странной узкой комнаты, похожей на школьную лабораторию даже по запаху: пасло спиртом и уже приевшейся хлоркой. Вдоль стен сидели на железных стульях другие люди, в метре расставленные друг от друга, чего-то ожидая. Одни были апатичны, уставившись в потолок мутными глазами, другие — напряжённо-бдительными, а их взгляды, полные подозрения, опустились в мою сторону. Посреди комнаты, под единственной яркой лампой, стоял стол с липкой клеёнкой, на котором лежали какие-то инструменты в металлических лотках. Возле него суетился человек в перчатках и маске. Резкими толчками меня подводили к нему, и, смирившись, я подошёл сам и сел на стул рядом, ожидая худшего.       — "nj ;t xehrf njn& — он задал вопрос и получил кивок со стороны санитаров, которые привели меня. После он сел напротив, начав действовать, не спрашивая: руками раскрыл мне рот и осмотрел каждый зуб, заглядывая за него и под него. На дёснах остался призрак резины. Я проругался, но он не обратил внимания, вытер руки странной тряпкой и продолжил: так же грубо раскрыл один глаз левой, пока правая держала свет и повторил то же самое с другим. Пришлось проморгаться, глаза сильно заслезились и болели. Сделав записи в блокнот, он схватил мои кисти, рассматривая пальцы. Почти сразу же отпустил, попутно что-то записав. Следующим было самое неожиданное и странное действие – он встал и поднял мне руку, осматривая то ли её, то ли... Вопросов у него не возникало, но он кивает санитарам, а те, в свою очередь, указывают мне на группу людей на стульях. Было несколько свободных мест. Я по привычке завязал кофту на груди и послушно прошёл до одного из них, игнорируя обсуждение сотрудников и шёпот со стороны.       Спустя часы томительного ожидания, когда люди на стульях уже начали дремать, входная дверь распахивается, а в проеме — двое крепких мужчин в темной униформе, без медицинских знаков. Их позы и лица выражали не заботу, а контроль, это пугало. Один из них делает два шага вперед. Он не кричит, но его голос, низкий и властный, режет слух:       — Dcnfnm/ Dct/ Пациенты, как один, встают в недоумении и перешёптываются. Второй мужчина, стоя у двери, беззвучно указывает направление жестом дубинки. Движение начинается не строем, а кучей: людьми, которые инстинктивно прижимаются друг к другу. Я же плетусь сзади, в самом конце. Нас вели в глухой, неокрашенный бетонный коридор с голыми лампами под потолком, пока шаги эхом отдавались в пустоте. В конце коридора видна массивная металлическая дверь с маленьким окошком на уровне глаз. Она открывается, поглощая первых из толпы, но никто не сопротивляется. Они идут, как стадо, на убой. Всё это время нас вели в изолятор.