Сорока и Сахар

«Сорока». Меня зовут Пак Чимин, и я — идеальный сын. Ну, так говорят. Папа — профессор лингвистики, чьи речи звучат как отточенные академические трактаты. Мама — искусствовед, видящая в мире только композицию, свет и перспективу. В нашем доме пахнет старыми книгами, дорогим чаем и тихим отчаянием. Их отчаянием. Потому что у их идеального сына, то есть у меня, есть один маленький, но очень упорный недостаток. Я — эстетический вампир. Да, да, я не могу устоять перед красивыми вещами. Не в смысле «Ах, какая прелесть», а в смысле «Ах, какая прелесть, она должна немедленно переехать в мой карман». Мама с прискорбием называет это «синдромом сороки». Папа, стиснув зубы, — «криминальной тягой к прекрасному». И ладно бы я таскал всё яркое и блестящее только у них. Жертвами моей эстетической клептомании могли быть кто угодно: одноклассники, учителя, гости в доме… Но мне всегда это как-то сходило с рук. Вернее, все мои подобные выходки всегда расхлёбывали родители. «Он случайно взял. Он вернёт», — вздыхала мама перед очередным пострадавшим. А я и правда возвращал. Почти всегда. Меня даже водили к психиатру, который выписал мне огромную гору стабилизирующих мой недуг препаратов. И какое-то время всё шло более-менее. Я просто «одалживал на вечное хранение» мамины винтажные брошки или папины серебряные запонки, пока не увидел ЕЁ. В кабинете истории на полке стояла маленькая китайская статуэтка «пузочёса» из нефрита. Тот самый упитанный монах, который с блаженной, почти идиотской улыбкой чесал свой живот. Он был таким красивым, гладким, прохладным, умиротворяющим… совершенным. Я продержался три недели, что, считаю, является личным рекордом моей силы воли. А потом он просто исчез с полки и оказался в потайном отделении моего рюкзака. Конечно же, меня поймали. Учитель истории, оказалось, не только знает даты зарождения и упадка всех королевских династий, но и ведёт тотальный учёт своего хлама, и для этих целей обзавёлся миниатюрной камерой двадцать четыре на семь, снимающей его «храм» антиквариата. Родителям выписали штраф, который прозвучал как выкуп за заложника, а мне дали триста часов исправительных работ. «Это тебя образумит, сынок», — сказал папа, глядя в стену так, будто надеялся прочесть на обоях в цветочек ответы на вселенские вопросы. А мама просто плакала перед судьёй, приговаривая: «Но он же такой послушный! Он не со зла. Это всё болезнь». И вот наступил мой первый день заслуженного наказания в местном парке, пахнущем гниющими листьями и тоской. Мне выдали самые уродливые, кривые грабли в истории человечества. Видимо, это тоже было частью наказания, и указали на гору листьев, похожую на моё пошатнувшееся будущее. Решив, что если уж падать на самое дно социума, то с пафосом. Короче, подошёл я к делу с типичным для меня перфекционизмом. Я выстраивал листья в аккуратные, симметричные кучки, похожие на стоги сена для лилипутских коров. Подметал дорожку особым зигзагообразным образом, чтобы рисунок от грабель напоминал паркет в Версале. В какой-то момент, одержимый работой, я начал рассортировывать листья по цветам: от жёлто-зелёных к огненно-рыжим. Я был настолько увлечён, что почти забыл о позоре. И тут я увидел ЕГО. ОН, прислонившись к старому дубу, с откровенным, почти физическим отвращением минут десять пинал ногой одну и ту же ветку. Парень был невысокого роста, но в его позе была такая пружинистая готовность к драке, что он казался больше. Растрёпанные тёмно-коричневые волосы торчали из-под капюшона чёрной спортивной куртки с тремя полосками знаменитого бренда. Явная рыночная палёнка. Но его лицо… Боже, его лицо. Это была не грубая уличная красота. Нет. Оно было миловидным, с мягкими, почти девичьими линиями, но с хищным, лисьим прищуром карих глаз. Широкие скулы, маленький, красиво очерченный рот с саркастической изогнутостью губ, и этот взгляд — одновременно спящий и пронзительный. Он был похож на озорного лесного духа, который готов драться с медведем и теперь только и ждёт, когда же тот появится. Я замер, разинув рот, и просто впитывал его, как шедевр в музее. Мои пальцы разжались, и грабли с глухим стуком упали на землю. Лис-хулиган заметил мой взгляд. Его брови, густые и тёмные, поползли к линии волос. — Ты чё, блядь, уставился, очкарик? Ты на меня, падла, пялишься? — его голос был неожиданно низким и хриплым, будто натёртый наждачкой. Я не нашёлся, что сказать. Мой мозг, обычно работающий со скоростью процессора, выдавал лишь одну мысль: «Какая идеальная асимметрия бровей, когда он хмурится». — Эй? Отвечай, мудило, когда спрашивают, пока я тебе ебло не разукрасил! — он сделал шаг ко мне, и от него пахнуло ветром, дешёвыми сигаретами и подростковым бунтом. — Просто вы… очень… визуально… сбалансированы, — выдавил я, искренне считая, что делаю ему комплимент на языке, который он, несомненно, должен понять. На его миловидном лице произошёл разрыв шаблона. Непонимание, затем дикая, неподдельная ярость. — Что, блядь?! — он фыркнул, и это было похоже на звук заводившегося мотоцикла. — Ты что за хуйню сейчас сморозил? Визуально сбалансирован? Я тебя, долбоёба, сейчас так сбалансирую, что твои предки в гробу перевернутся! — Нет, я просто… — я отступил, споткнулся о свои же грабли и едва не рухнул в свою же идеальную, рыжую кучку листьев, чувствуя себя полнейшим идиотом. «Пак Чимин — сорока, ворующий нефритовых пузачёсов и восхищающийся уличными хулиганами. Великолепно. Мама была бы так горда мной». — Завали, ебало, петушок! — он ткнул пальцем мне в грудь, и это было больно. — Раз ты такой дохуя умный, будешь убирать и за себя, и за Сахара. А ещё точнее — за Мин Юнги. То есть за меня. Понял, пидорок? — Но… это же не по правилам… — попытался я вставить своё самое грозное оружие — логику. — «Правила»! — передразнил он меня, зло скривив свои красивые губки. — Видишь мою территорию? — он махнул рукой на огромный, заваленный мусором и листьями участок, выглядевший так, будто через него только что прошёл ураган. — К завтрашнему дню она должна блестеть как котовы яйца. А если нет… — он зловеще хрустнул костяшками пальцев, и этот звук показался мне самым ужасным, что я слышал в жизни. — Я из тебя, доходяга очкастая, такие грабли сделаю, что твои предки… ну, ты понял. Он развернулся и пошёл прочь, засунув руки в карманы, а его капюшон колыхался на ветру. Я стоял, как истукан, с граблями в ослабевших руках, глядя ему вслед. Сердце колотилось где-то в горле от страха. Руки дрожали. А внутри, сквозь весь этот хаос и унижение, пробивался знакомый, навязчивый, воровской восторг. И знаете что? Чёрт возьми! Я понял, что хочу этого наглого, нецензурного, прекрасного лиса. Хочу с той же необъяснимой жаждой, с какой я хотел нефритового монаха. Он самый хаотичный и самый совершенный артефакт, которого я когда-либо видел. И мои триста часов внезапно обрели новый, пугающий и до идиотизма желанный смысл. *** «Сахар». Меня зовут Юнги. Но на районе моё прозвище Сахар. Не потому что я сладкий, блядь. А потому что мордашка, говорят, симпатичная. Бабы местные так считают. И некоторые пацаны, которые потихоньку… Ну, в общем, кореш один ляпнул в пьяном угаре: «Чё так сладко лыбишься, Сахарок?» — и вот приклеилось. Я эту гниду потом, сука, побрил налысо, но кличка осталась. Живу по понятиям: не подставляй своих, уважай сильных, гни слабых. Работа у меня разная. То тачку чужую пригнать и разобрать нужно, то студентам-очкарикам из общаги местной объяснить, что стипендия — это не их деньги, а районный общак. Мелочёвка, короче. На эти хуёвые общественные работы попал за одно дело. Один борзый барыга, кореш моего кореша, кинул меня на бабки. Пообещал сотку тысяч за «решение вопроса» с одним долбоёбом, а потом сделал глазки «ой, прости, денег нет». Ну, я базарить долго не стал. Вынес ему челюсть нахуй. Аккуратно так, с одного удара. Он, блядь, не просто упал, а как мешок с костями шваркнулся об дорогу, так, что хруст его позвоночника стоял на всю улицу. Копы там, скорая, конечно, быстро примчались. Кто-то из «добродушных» прохожих настучал. Судья, сволочь, дала мне эти ебучие часы. Сказала, мол, «несовершеннолетний», «тяжёлые обстоятельства». Ну чё, резонно. Обстоятельства у меня и правда тяжёлые. Мамка моя — алкашка конченная, каждый день нового мудака в хату тащит. Домой возвращаться — как серпом по яйцам. Так что эти работы для меня как курорт. Потупить на свежем воздухе, листочки поворошить. Считай — самое лёгкое терпилово, что со мной случалось. И вот первый день. Стою, курю, в думе о том, как бы слить эти ебаные часы побыстрее. И вижу — стоит какой-то сопляк. Чимином вроде надзиратель называл. Но, сука, не просто сопляк, а картинка: в очках кругленьких, в курточке не из дешёвых, брючки, твою мать, со стрелочками, и листья сгребает не как все нормальные люди, а выёбывается, в кучки по цветам раскладывает, блять. Феншуист хуев. Прямо как на дерьмовой выставке современного искусства. А я смотрю на этот цирк и ржу. А потом этот очкарик на меня смотреть начинает. Прямо уставился и рот разинул. Я ему: «Ты чё, блять, уставился, очкарик?». А он, глотая слова, выдаёт: «Просто вы… очень… визуально… сбалансированы». Я аж задохнулся. Что, блядь? «Визуально сбалансирован» — это ещё что за хуйня? Такой дичи от пай-мальчиков я не слышал. Обычно или пугаются, или благим матом от страха верещат. А этот… этот смотрит на меня как на хуеву Венеру Милосскую в музее. И тут я ловлю его взгляд. Не на глаза, нет. Он смотрит на меня и даже вроде бы в лицо, но взгляд под очками скользит ниже. На губы, блядь. На мои, мать его, губы. И у этого долбоёба, я готов поклясться, стоит на меня. Сквозь штаны видно, что напрягся. Это пиздец. Это ненормально. Я, конечно, начал орать, гнобить его, заставил его территорию убирать. Надо было сорвать на нём зло, отвлечь и себя, и его. Нагнал жути, пообещал грабли из него сделать. Но пока я это говорил, сам чувствовал, как поёживаюсь. Не от страха, а от какого-то другого дерьма. От того, что этот ботаник посмотрел на меня как баба похотливая. И мне, блять, это… интересно стало. Потому что я знаю, что это за хуйня. Я с этим дохуя лет уже живу. А впервые на это пидарство ебучее потянуло из-за Юона. Мы с ним вместе в спортзал ходили. Он качался, я боксил. Он трахец старше был, с татухами, с пробитым глазом, с патлами, выбеленными по плечи. Для меня, пацана с района, просто бог. Как-то раз после тренировки он предложил соджу попробовать, чтоб расслабиться. Короче, бухнули у него в гараже. От другого пойла воняет перегаром так, что предки попалить могут, а от соджу — нет. Ну и понеслось: разговоры за жизнь, за будущие планы. Он даже хвалил мои удары, говорил, что я «перспективный». А потом руку на плечо положил. Не как кореш, а как-то иначе. Я не убрал. Потом он спросил: «Хочешь попробовать кое-что поинтереснее соджу?». Я был пьяный в говно и готовый на всё. Вобщем, мы там, в гараже, друг другу подрочили. Молча, быстро, словно украли что-то. А на следующий день он сделал вид, что ничего не было. Я подошёл, хотел поговорить, а он с другими пацанами стоит и про «пидоров» грязные шутки трещит. Я всё тогда понял. Через неделю я его подловил в тёмном переулке и отмудохал так, что он из больницы через месяц только выписался, а затем и вовсе с района сдристнул. Но ту, первую дрочку в гараже, считай — первую любовь, до сих пор вспоминать больно. Свалил я из парка — будто за мной гонятся. Не домой, конечно, там мамка с очередным козлом могла трахаться. Я в ближайший супермаркет пошёл — в сортир. Зашёл в кабинку, прислонился лбом к холодной двери и, блядь, начал дрочить. С закрытыми глазами. А перед глазами, сука, — пухлые губы этого очкарика и этот ёбнутый похотливый взгляд из-под очков. Кончил быстро, злой на себя, на него, на весь этот хуёвый день. Смыл, вышел, чувствуя себя последним уёбком. В кармане зазвонил телефон: кореш звал «на стрелу» — выбивать долги. Обычное дело. А я стою у раковины и понимаю: этот ботаник меня, Юнги, самого отпетого гопника с района, того самого «Сахара», зацепил нехило. Встрял я, кажется, не по-детски. *** «Сорока.» Вечер. Наша просторная, вылизанная до блеска кухня пахнет корицей и свежей выпечкой. Мама, сияя, ставит передо мной тарелку с идеально круглыми, румяными оладушками. Моими любимыми. С малиновым вареньем. — Кушай, сынок, ты сегодня, наверное, устал, — говорит она, и в её глазах забота, смешанная с надеждой, что эти триста часов как-то исправят мою «криминальную тягу». Я беру палочки. Поддеваю пухлый аппетитный блинчик. Подношу ко рту. И… не могу есть. Потому что вместо вкуса корицы и варенья чувствую на языке запах осеннего ветра, смешанный с дымом и какой-то горьковатой мужской агрессией. Вместо идеальной формы оладушка я вижу его — Юнги: невысокого, собранного, как пружина. Его лисью мордашку с миловидными, но злыми глазами. Слышу его хриплый, простуженный голос, который ругался матом, но для моего уха звучал как самая дерзкая симфония. «Визуально сбалансирован». Боже, что я нёс! Он же мог бы меня прибить за это теми самыми граблями. Куда тогда делось моё чувство самосохранения? И даже сейчас я не могу перестать о нём думать. Он засел в голове как самая навязчивая мелодия. Я воровал разные блестящие безделушки, книги в красивых переплётах, но никогда — живого человека. А его… его я хочу украсть. Присвоить. Сделать своим личным, нелегальным шедевром. Мама смотрит на меня с беспокойством. — Чимин, с тобой всё в порядке? Почему не ешь? — Всё хорошо, мама, просто… устал, — отодвигаю тарелку. Моё эстетическое чувство сегодня требует другой пищи. Оно требует ЕГО. Я поднимаюсь в свою комнату — моё личное стерильное царство порядка, где каждая булавка находится на своём месте. И сейчас этот порядок кажется мне удушающим. Я закрываюсь, включаю компьютер и начинаю строить план. Это не план мести и не план выживания. Это план соблазнения. Как приворожить этого гопника? Спустя время смотрю на экран, удовлетворённо оценивая свои труды. План. «Завоевание Юнги» (кличка «Сахар»). Версия 1.0. 1. Завтра. Принести ему что-нибудь. Еду? Нет, слишком банально. Что-то красивое, но мужское. Галстук? Слишком пафосно. Нужен точный, выверенный ход. 2. Продолжать убирать его территорию. Демонстрировать покорность и полезность. Он это оценит. В его мире иерархия решает всё. 3. Найти его слабое место. У всех оно есть. У него — его внешность, эта его «сахарность». Нужно играть на этом, но тонко, чтобы не спугнуть. 4. Говорить меньше. Свои «визуально сбалансированные» фразы оставить при себе. Действовать. Я пишу это и чувствую, как нагреваюсь. Мысли бегут впереди логики. Я представляю, как он снова подходит ко мне, как тычет пальцем в грудь, как от него пахнет… Я встаю и почти автоматом иду в ванную. Вода в душе горячая, почти обжигающая. Она бьёт по коже, но не может смыть навязчивый образ. Я закрываю глаза, прислоняюсь лбом к кафельной плитке, и он возникает передо мной во всех деталях. Не тот злой и ругающийся, а тот, каким я его увидел в первую секунду — дикий, прекрасный и недоступный. Я представляю, как подхожу к нему не с дрожащими руками, а уверенно. Как протягиваю руку и касаюсь его щеки, чувствуя под пальцами шероховатость кожи и острую линию скулы. Как его карие, лисьи глаза расширяются от удивления, но он не отталкивает. Я представляю, как эти губы, которые сегодня изрыгали мат, прижимаются к моим… Сначала грубо, почти болезненно, а потом… Моё дыхание сбивается. Рука скользит вниз по животу, под струи воды. Я дрочу быстро, отчаянно, прижимая ладонь ко рту, чтобы заглушить стоны. В ушах — не шум воды, а его хриплый шёпот, который я сам за него придумываю. И его взгляд, полный не злости, а такого же желания. Спускаюсь на корточки, кончаю на влажный кафель, и струи воды тут же смывают все следы. Я сижу, обняв колени, тяжело дышу. Тело расслаблено, но внутри пустота и жгучий стыд, смешанные с триумфом. Я только что украл его в своей фантазии. Это было так же незаконно и так же сладко, как и та статуэтка. Я открываю глаза и смотрю на чистый, блестящий пол. Завтра. Завтра я начну воплощать свой план. Этот дикий, прекрасный артефакт по имени Юнги будет моим. *** «Сахар». Гараж Хосока, которого все называют Святым, пахнет бензином, старым железом и дешёвым пивом. На столе: пачка сигарет, три бутылки пива и гора закуски. Я с корешами бухаю. Хосок — «Святой», не потому что святой, а потому что может любую тачку «освятить» — угнать и перебить номера с такой скоростью, что только святой дух и остаётся. И Чонгук — «Кроль». Мускулистый маньяк, который в зале бицуху день и ночь качает, а улыбается при этом, как тот самый кролик из детских мультов — мило и безбашенно. Но всадить по печени может так, что будь здоров. — Вот этот лох, он думал, что я ему просто фары выбью, — ржёт Хосок, разливая пиво по стаканам. — А я ему весь блок управления в нокаут вынес! Он там до утра моргал, козлина! — Правильно, — хмыкает Кроль, ломая пальцами пачку чипсов. — Наших не кидают. Надо было не только блок, но и лобовуху расхуярить, чтобы получше усвоил. Я молчу. Тяну пиво, но оно какое-то безвкусное сегодня. Вместо того чтобы слушать их базар, я в голове вижу этого очкарика. Чимина. Его пухлые, немного приоткрытые губы. Его огромные глаза за стёклами очков, смотрящие на меня так, будто я не гопник с района, а какой-то грёбаный экспонат. «Визуально сбалансирован». До сих пор бомбит. И ещё больше бесит то, что я не могу выкинуть эту хуйню из головы. — Сахар, ты чё молчишь? — Хосок тычет меня в бок. — Говорю, завтра по общаге будем работать. Студентиков пошатать надо. Ты с нами? Я отшатываюсь. Представляю, как мы с пацанами окружаем какого-то ботаника, а у него такие же очки, как у Чимина. И мне становится противно. — Я… не, пацаны, я завтра не могу, — бормочу я. — Эти ебучие часы отработки. — Да забей ты на них! — Кроль ухмыляется своей кроличьей улыбкой. — Скажешь, живот болел. Лапшой отравился. — Не, серьёзно, — я отпиваю пива. — Там приставучий коп за мной приглядывает, если прогуляю, впаяет ещё. Вру, конечно. Копов там и близко не появляется. Надзиратель только из опеки. Хлюпик и мямля. Тот в любую хуйню поверит. Просто… я не хочу. Хочу завтра в этот парк. Хочу увидеть, придёт ли очкарик. И что он сделает. «Если этот долбоёб ещё раз так на меня посмотрит, я ему всю его визуальную сбалансированность по ебалу размажу, — даю я себе зарок. — Нахуй эти гейские штучки. Нахуй этого Чимина. Завтра приду, наведу страх и всё. Всё это дерьмо из своей головы выбью». — Ладно, страдай дальше со своими листочками, — пожимает плечами Хосок. — Мы без тебя управимся. Я сижу ещё минут пятнадцать, делаю вид, что слушаю их планы, а сам снова ухожу в себя. Вспоминаю, как он чуть не упал, споткнувшись о грабли. Неуклюжий, жалкий… и, чёрт возьми, такой милый. Милый, блядь, о чём я вообще думаю? — Всё, я пошёл, — резко встаю, опрокидывая стакан. Пиво растекается по столу. — Ты куда? Ещё рано! — кричит мне вслед Кроль. — Домой! — бросаю через плечо и выхожу на прохладный воздух. Домой. Это громко сказано. Прихожу в свою обшарпанную двушку. Из мамкиной комнаты доносятся пьяные всхлипы и мужской храп. Сто проц, ебётся с очередным козлом, пьянь. Я проскальзываю в свою комнату-каморку, захлопываю дверь и прислоняюсь к ней. Сердце колотится. В горле стоит ком. «Нахуй, нахуй, нахуй», — повторяю я про себя как мантру. Но руки сами тянутся к ширинке. Я зажмуриваюсь, сжимаю веки так, что появляются звёздочки. Но он всё равно там. Чимин. Не испуганный, а таким, каким я его придумал — с горящими глазами, с этими губами, которые томно шепчут мою кличку: «Сахар…». Я дрочу быстро, зло, с ненавистью к себе и к нему. Кончаю в кулак, с отвращением вытираюсь о старую футболку. Всё. Всё, блять. Последний раз. Я плюхаюсь на кровать и смотрю в потолок. Завтра. Завтра я ему весь ебасос раскрою. Прижму к дереву, нагоню жути, посмотрю, как он испугается. И тогда эта дурь точно выветрится из башки. Наверное.