Сорока и Сахар

«Сорока» Следующее утро началось с тактического анализа и стратегических закупок. План «Завоевание Юнги» вступил в фазу активного осуществления. Пункт первый: еда. Не что-то вычурное, что отпугнёт его уличным пафосом, а что-то простое, домашнее, то, чего у него, по моим расчётам, быть не могло. — Мама, а можно я возьму с собой те оладушки? — спросил я невинным тоном, пока она завтракала. — Мы сегодня в колледже собираемся проект делать до вечера, перекусить захочется. Ложь далась мне легко, как будто я тренировался для этого момента всю жизнь. Воровать статуэтки — одно, а воровать сердце гопника — совсем другое, здесь нужна была чистая ложь без примесей. — Конечно, сынок! — мама просияла, увидев во мне пробудившийся аппетит. — Я тебе ещё свежих напеку! Пока она хлопотала на кухне, я продумывал детали. Контейнер должен быть простым, немарким, без всяких милых узоров. Исключаю возможность насмешек. Через полчаса у меня в рюкзаке лежали пластиковая коробка, доверху набитая румяными, пахнущими ванилью оладушками, и отдельно маленькая баночка с малиновым вареньем. Парк встретил меня тем же унылым пейзажем. Листья, сметённые вчера, за ночь налетели вновь. Мои вчерашние шедевры из листьев были безнадёжно испорчены. Но сегодня меня это не огорчило. У меня была цель. Я принялся за работу с прежним, показным усердием, но часть внимания была прикована ко входу в парк. Адреналин щекотал нервы. Вчерашняя сцена в душе придала мне странной уверенности. Я уже украл его в своей фантазии, теперь предстояло завоевать в реальности. Он появился, как и ожидалось, с опозданием. Тот же капюшон, натянутый на голову, та же чёрная куртка, руки в карманах. Его взгляд, ленивый и презрительный, скользнул по мне, и я почувствовал, как по спине пробежали мурашки. Он молча прошёл к своему участку, пнул лежащую ветку и прислонился к дереву, доставая сигарету. Время действовать. Сердце колотилось где-то в горле. Я подошёл к своей скамейке, где лежал рюкзак, с преувеличенно спокойным видом и достал контейнер. Руки чуть дрожали. Я направился к его скамейке, такой же ржавой и невзрачной, как и всё здесь. Он следил за мной, не двигаясь, и только дым от сигареты выходил из-под капюшона ровными струйками. Я не посмотрел на него. Не сказал ни слова. Просто поставил контейнер на дальний край скамейки, развернулся и пошёл обратно к своей куче листьев, снова взяв в руки грабли. Весь мой вид должен был говорить: «Это не подношение. Это просто факт. Здесь стоит еда. Делай с ней что хочешь». Я упорно сгребал листья, чувствуя его взгляд на своём затылке. Он прожигал кожу. Прошло минут десять. Он не двигался. Может, он просто проигнорирует? Выбросит? Сломает контейнер? И тогда он, наконец, сдвинулся с места. Неспешной, развалистой походкой подошёл к скамейке. Он не сел. Он взял в руки контейнер, поднёс к лицу, изучающе посмотрел на него, потом на меня. Его лицо было невозмутимым, но в глазах читалось дикое недоумение, смешанное с подозрением. — Это что ещё за хуйня? — его голос прозвучал хрипло и громко, нарушая утреннюю тишину парка. Я сделал вид, что не слышу, и с ещё большим рвением начал сгребать листву в идеально ровный прямоугольник. Периферийным зрением я увидел, как он открыл крышку. Пахнуло ванилью. Он фыркнул. Потом с таким видом, будто проводит какой-то опасный эксперимент, отломил кусок оладушка пальцами и сунул его в рот. Я замер, затаив дыхание. Он стоял, жуя, с совершенно нечитаемым выражением лица. Потом он… просто развернулся, забрал контейнер с собой под своё дерево, сел на корточки и, отвернувшись от меня, начал есть. Медленно, почти нехотя, но ел. Ощущение было таким, будто я только что обезвредил бомбу. Или, наоборот, её запустил. Триумф — сладкий и пьянящий, ударил в голову. Он принял мою еду. Первый рубеж был взят. Весь остаток дня мы не обменялись ни словом. Он сидел под деревом, курил и иногда бросал в мою сторону короткие, колючие взгляды. А я убирал. И за себя, и за него. Но сегодня это не было унижением. Это было инвестицией. Каждый листок, убранный мной на его территории, был кирпичиком в фундаменте моего плана. Когда прозвучал сигнал об окончании работ, он поднялся первым. Проходя мимо скамейки, он бросил пустой контейнер в урну. Без слов. Без взгляда. Но он не разбил его. Не смял. Просто выбросил, как обычный мусор. И для меня в этом жесте была целая поэма. Он оставил мне пустой контейнер, как оставляют пустую тарелку после ужина. Это был его способ сказать «спасибо», единственный, на который он, наверное, был способен. Я шёл домой, и по губам невольно расползалась улыбка. В кармане пальцами нащупал ребристую поверхность нового, ещё чистого контейнера. Завтра будет термос с горячим чаем. А послезавтра… послезавтра я начну реализовывать пункт номер два: демонстрация покорности с элементами эстетического терроризма. Возможно, стоит выложить из листьев что-нибудь эдакое. *** «Сахар» Проснулся с пиздецовым похмельем. В голове — стук, во рту — будто стадо котов насрало. И хуже всего, что перед глазами снова этот долбоёб-очкарик. Его ебучья рожа с пухлыми губами и этот взгляд, будто он музейный экспонат увидел, а не гопника. Я ещё вчера в сортире дрочил на эту морду, блядь. До сих пор от самого себя противно. Дом — дерьмо. Мамка валяется уже по новой залитая, в комнате воняет перегаром, чужим потом и спермачом. Я быстро натянул первые попавшиеся шмотки и свалил на эти хуёвые работы. Интересно, этот пидорок придёт? Прихожу в парк. И тут мой день, блядь, окончательно пошёл по пизде. Этот очкарик, Чимин, уже там. И работает, сука. Не просто листья сгребает, а делает из них ровные-ёбаные-прямоугольники. Как будто он не наказание отрабатывает, а ёбаный ландшафтный дизайнер, мать его. Я закурил, прислонился к своему дереву и сделал вид, что мне всё похуй. А сам смотрю. И снова этот ебучый приступ — он мне нравится. Его неуклюжесть, эти очки, его нахуй нелепое усердие. Я готов был себе челюсть вынести от злости. И тут этот уёбок ко мне подходит. Молча. Я уже настроился дать ему пизды, если слово скажет. А он… ставит на скамейку какой-то контейнер пластиковый. Посмотрел на меня своими огромными глазами и свалил обратно. Я пять минут, блядь, просто стоял и тупил. Что это за хуйня? Мина? Взятка, чтобы не бил? — Это что ещё за хуйня? — прокричал я ему. Голос сломанный, злой. Он сделал вид, что не слышит, продолжал свои хуёвые прямоугольники строить. Ладно, думаю, Юнги, не ссы. Подошёл к скамейке. Контейнер обычный, простой. Открываю крышку, а оттуда, блядь, пахнет… как в детстве — тёплым, сладким. Оладушки, нахуй. Лежат такие румяные, ровненькие. И варенье отдельно. У меня в желудке всё сжалось. Не от голода — от какой-то пиздецовой ностальгии по нормальной жизни, которой у меня не было. Мамка мне в детстве не пекла ни хуя. Она тока бухала. Я фыркнул, сделал вид, что мне похуй. Отломил кусок. На вкус… блять, как дома. В том самом доме, которого не было. Я быстро взял контейнер и пошёл под своё дерево, спиной к нему, чтобы не видел. Съел всё, блядь. Каждый крошечный кусок. Злой на себя, на него, на эти блины ебучие. Сижу, курю и думаю: «Чё хочет этот мелкий уёбок? Задобрить? Насмехается?». А сам краем глаза слежу, как он мою территорию убирает. И меня это, блядь, бесит ещё больше. Потому что мне… нравится. Нравится, что он за меня работу делает. Нравится, что он на меня смотрит. Нравится, что он принёс эти сраные оладушки. Когда всё кончилось, я пошёл к урне. Контейнер пустой. Я его сжал в руке, мог раздавить, швырнуть. Но… просто бросил. Аккуратно. Как будто он ничего не значит. И пока шёл домой, в голове только одна мысль: «Завтра он опять что-нибудь принесёт?». И я, блядь, жду этого. Как последний дешёвый уёбок. Нахуй эти гейские штучки. Нахуй. Но оладушки были охуенными.

***

«Сорока» Комнату заполнил запах лавандового чая и тихое потрескивание виниловой пластинки с Шопеном. Я наводил порядок в своих конспектах, но мысли были далеко — в парке, у ржавой скамейки. На экране планшета был открыт чертёж, а перед глазами его рука, сжимающая кусок оладушка. Грубая, со сбитыми костяшками, но в тот момент показавшаяся мне такой тонкой и уязвимой. В дверь постучали особым ритмом — три коротких, два длинных. Тэхён. В колледже все его Эйнштейном зовут. Мой лучший и, пожалуй, единственный друг, чей IQ очень сильно превышал его социальные навыки. А ещё он очень красивый, хоть и считает, что данный факт сильно мешает его научной деятельности. — Входи, — сказал я, не поворачиваясь. Дверь открылась, пропуская высокого парня в очках с толстыми линзами и в лабораторном халате поверх пижамы. Мы с ним соседи. В руках он держал папку с графиками. — Чимин, я провёл моделирование твоей гипотезы о квантовой запутанности в социальных взаимодействиях, — начал он без предисловий, устраиваясь в кресле. — Данные выглядят сомнительно. Погрешность… — Тэхён, — перебил я его, отодвигая планшет. — Я встретил того, о ком не могу перестать думать. Парня. Парня-гопника. Тэхён замолчал, уставившись на меня. Его мозг, привыкший к формулам, явно обрабатывал эту неожиданную переменную. — Интересно, — наконец сказал он. — Его присутствие как-то влияет на твой когнитивный диссонанс между желанием обладать эстетичными объектами и осознанием незаконности данного акта? Я глубоко вздохнул. С Тэхёном нужно было говорить на его языке. — Данный «объект», — сказал я, подчеркивая слово, — обладает уникальными визуальными характеристиками. Резкие, но миловидные черты лица, низкий рост, создающий иллюзию компактности и силы, и… харизма дикого животного. Мой «синдром сороки» активировался с новой силой. — Понятно. Ты хочешь его украсть. — Нет! Ну да. Но не как вещь. Я хочу… установить над ним эмоциональный контроль. Сделать его своим. Я изложил ему План. План с большой буквы «П». Про тактику еды, про демонстрацию покорности, про постепенное приручение. Тэхён слушал, не перебивая, изредка попивая чай. Когда я закончил, он поставил чашку с тихим стуком. — С точки зрения биологии твоё поведение напоминает ухаживания самца у некоторых видов приматов, — констатировал он. — Подношение пищи, демонстрация подчинения… Но с одним критическим отличием. — Каким? — У приматов оба участника процесса принадлежат к одному виду и, что более важно, к одному социуму. Твой «объект», — Тэхён посмотрел на меня поверх очков, — представляет собой агрессивную, асоциальную среду. Ты пытаешься приручить хищника, вооружившись лишь знаниями по теории искусства и пай-мальчиковой внешностью. — Он покачал головой. — Чимин, ты сумасшедший. Вероятность успеха стремится к нулю. Вероятность получения черепно-мозговой травмы — к ста процентам. — Я знаю, — улыбнулся я. — Но разве не прекрасно будет попытаться? — Прекрасно? Нет. С точки зрения науки — это иррационально и опасно. — Он помолчал. — Но… как частное лицо, а не учёный, мне интересно будет наблюдать за ходом эксперимента. Будешь собирать данные? — Обязательно. После его ухода в комнате снова воцарилась тишина. Слова Тэхёна «сумасшедший» и «черепно-мозговая травма» висели в воздухе, но не пугали, а лишь подстёгивали азарт. Он не понимал. Это была не наука. Это было искусство. Рискованное, запретное искусство. Я погасил свет и лёг в кровать. В темноте иллюзии становились реальнее. Я взял телефон, пролистал галерею и нашёл его фотографию, которую сделал сегодня утром украдкой, на максимальном приближении. Юнги. Он сидел на корточках под деревом, отвернувшись, но в кадр попал его профиль. Щека была раздута в комичном жесте, когда он жевал оладушек. В его руке, зажатой между колен, был тот самый контейнер. На его обычно злой и настороженной лисьей мордашке читалось странное, сосредоточенное выражение, определённое мной как простое, почти детское удовольствие от еды. Это был самый красивый артефакт из всех, что я когда-либо видел. Непричёсанный, неотредактированный, настоящий. Я закрыл глаза, держа телефон на груди. Одна рука скользнула под одеяло. Я снова представил его. Но на этот раз не дикого и агрессивного, а такого, каким он был на фотографии: уязвимого, поглощённого простым моментом. Я представил, что подхожу к нему не снаружи, а изнутри этого кадра, сажусь рядом на корточки и касаюсь его щеки, смахивая крошку… Я дрочил медленно, растягивая момент, с наслаждением преступника, который знает, что его фантазия — уже предательство против правил того мира, из которого был Юнги. И моего, в общем-то, тоже. Кончил с тихим стоном, прикусив губу. Телефон упал на подушку, экран погас. Я лежал, тяжело дыша, в полной темноте. — Сумасшедший, — прошептал я в тишину, повторяя диагноз Тэхёна. А затем улыбнулся, потому что в безумии была своя, абсолютно иррациональная красота.

***

«Сахар» От этих ёбаных оладушков в горле стоял ком. Сладкий, прилипчивый, как будто я проглотил ванильную тряпку. Я шёл по району, и мне нужно было это чувство выжечь. Выжечь калёным железом, чтобы не осталось ни крошки, ни этого дурацкого послевкусия. Бар «Отстой» было правильным местом для этого. Воняло дешёвым пивом, потом и нищетой. То, что надо. Я ввалился внутрь, бросил на стойку последние деньги. — Виски, и чтобы до краёв, — бросил я знакомому бармену. Он молча налил. Я опрокинул стопку. Жжёная горечь ударила в нос и разлилась по желудку. Гораздо лучше. Попросил ещё. И ещё. И ещё. В голове начал появляться туман. Но сквозь него проступал он. Очкарик. Его испуганные глаза. Его пальцы, сжимавшие грабли. И эти ебучые оладушки. — Нахуй, нахуй, нахуй, — бормотал я, закуривая очередную сигарету. Рядом пристроился какой-то козёл, тоже уже пьяный в дугу. — Чего, пацан, один тусуешься? — просипел он, пахнув мне в лицо перегаром. Обычно я бы послал его нахуй. Но сегодня его присутствие было кстати. Отвлечение. — А то, — хрипло ответил я. — Есть чё закусить? Он что-то пробормотал, полез в карман. А я смотрел на его грубые, обветренные руки и думал о тех других — маленьких, нервных, которые держали контейнер. Мне стало так противно, так гадко от себя, что я резко встал. — Ты чё, пацан? — удивился козёл. — Пошёл нахуй, — выдавил я, отталкивая его. Он, естественно, послал в ответ. Слово за слово, подрались. Драка была короткой, грязной и бестолковой. Мы повалили стул, кто-то крикнул — нас растащили. Я получил в глаз, он — в живот. Ничего серьёзного. Проще стало. На минуту. Потом в баре появился он — Намджун или Гора. Двухметровый амбал, мой единственный друг, который знал… Знал всё про меня. С самого первого класса мы скорешились, после того, как я побил пацанов, обозвавших его сыном шлюхи. Он вошёл, окинул взглядом бар, увидел меня и мой синяк под глазом, и просто кивнул. — Поехали, Сахар, — сказал он спокойно, его низкий голос заглушил весь гам. Я не сопротивлялся. Он вывел меня на улицу, втолкнул в свою раздолбанную иномарку и повёз к себе. Молча. Он всегда понимал, когда нужно молчать. В его комнате, заваленной гирями и дисками с трэш-металлом, я наконец развязался. — Блять, Горыч, у меня в голове один долбоёб прижился, — выдохнул я, падая на диван. — Этот очкарик с работ. Принёс, блядь, оладушки. Домашние. И смотрит на меня так… будто я не урод, а… блядь, не знаю кто. Намджун молча слушал, скрестив руки. — И я, блять, их съел. И мне понравилось. И я на него дрочу, понимаешь? На эту мамину радость, которая листья по цветам раскладывает! Я ждал, что он засмеётся. Назовёт пидором. Но он лишь тяжело вздохнул. — Думаю, что это для тебя может кончиться плохо, — нахмурился Гора. — Ты же сам говорил, что эти интеллигентные вафлежуи из другого теста слеплены. Из песочного, с вареньем. А мы — из грязи и стекла. Он тебе не пара, Юнги. Поиграется и бросит. Или ты его сам раздавишь, не рассчитав силу. Не связывайся. Вытри сопли и забудь. Он был прав. Чёрт, он был настолько прав, что аж тошнило. Но… — Я не могу, — прохрипел я. — Он как заноза в мозгу. Гора покачал головой. — Тогда готовься к боли, придурок. Юона мало тебе было? Он отвёз меня домой. В квартире уже пахло чужим и пьяным смехом. Мамка с очередным козлом уже ушли в отрыв. Я провалился в свою комнату, захлопнул дверь, но звуки всё равно пробивались: заебавший до чёртиков придурковатый хохот и скрип проёбанного тысячей жоп дивана. Я повалился на кровать, закрыл уши руками. Но это не помогало. Перед глазами снова стоял он. Его пухлые, дурацкие губы. Губы, которые сказали: «Визуально сбалансирован». Губы, которые я хотел прикусить, пока не пойдёт кровь, а потом облизать, как плешивый уличный пёс. — Чёрт… Чимин… — прошипел я, ненавидя его и себя всей душой. Рука сама потянулась вниз. Я дрочил жёстко, почти больно, под мерзкий аккомпанемент из-за стены. Кончил быстро и грязно, с чувством полного опустошения и самоотвращения. Перевернулся на бок, уткнувшись лицом в подушку, которая воняла пылью и сигаретами. Завтра. Завтра я ему всё сломаю. Эти его очки. Эти его грабли. Эту его ебучую улыбку. Или просто съем его следующие оладушки. Один хуй знает.