Сорока и Сахар

*** Семь лет спустя. «Сорока» Две тысячи пятьсот пятьдесят пять дней превратили хаос в уютный беспорядок, который мы с гордостью называли нашей жизнью. Сегодня утром я проснулся от знакомого звука. Юнги в соседней комнате что-то чинил. Его голос, смешанный с тихим ворчанием, доносился из гостиной: — Блядь, ну кто так собирает? Вырвать бы руки этому профессору. Я улыбнулся, не открывая глаз. Семь лет назад это ворчание вызвало бы у меня азарт. Теперь же он был ежедневной музыкой моего утра. Я вышел в гостиную и замер у двери. Юнги, сидя на полу среди разбросанных деталей какого-то сложного механизма, был сосредоточен как хирург во время операции. На его лбу выступили капельки пота, а в глазах горел тот самый огонь, что когда-то сводил меня с ума в парке. — Опять спасаешь чью-то технику? — спросил я, подходя ближе. Он вздрогнул и поднял на меня взгляд. В его глазах мелькнула знакомая смесь раздражения и нежности. — Твой долбоёб Тэхён принёс этот… этот агрегат для анализа качества воздуха. Говорит, у него «нестабильные показатели». — Юнги ткнул пальцем в хитросплетение проводов и датчиков. — А по-моему, он просто криво его собрал, как всегда. Тоже мне гений-хуений. Я сел рядом на пол, прислонившись спиной к дивану. Солнечный свет падал на его руки — те самые руки, что когда-то сжимались в кулаки от злости, а теперь с ювелирной точностью работали с микроскопическими деталями. Шрамы на костяшках пальцев стали бледнее, но не исчезли совсем. Как и память о том, откуда они взялись. Наш путь за эти семь лет напоминал этот самый сломанный агрегат: где-то были перепутаны провода, где-то не те детали, но в итоге всё работало. Работало прекрасно. Помню, как через нашего неофициального статуса пары, родители решили нанести нам неожиданный визит в мою комнату. Мама застала Юнги за обучением меня «базовым принципам самообороны» когда мы лежали на ковре. Вместо скандала был долгий разговор за чаем, во время которого Юнги с присущей ему прямотой объяснил моему отцу-лингвисту разницу между «понятиями» и «беспонтовщиной». Теперь они раз в месяц встречаются в университете, где папа с гордостью демонстрирует коллегам своего «лучшего информатора по современному городскому общению среди маргинальной молодёжи». Наша «оптимизация» переросла во что-то большее. Тэхён, получив докторскую степень, основал компанию по разработке систем безопасности. Хосок, к всеобщему удивлению, превратил свой гараж в сеть автосервисов премиум-класса. Чонгук возглавил службу безопасности Тэхёна, а его «оптимизированные» приёмы теперь защищают их законный бизнес. Намджун стал нашим ангелом-хранителем, следящим, чтобы всё работало как часы. Но самое удивительное случилось с Юнги. Во время ремонта одной машины премиум-класса он обнаружил в себе дар к механике. Сейчас у него собственная мастерская по ремонту сложной электроники. Клиенты платят безумные деньги за то, чтобы он «починил эту хуйню», как он сам говорит. А я смотрю на него и вижу того самого парня с граблями, только теперь его территория — целый мир сломанных вещей, ждущих, когда к ним прикоснутся его волшебные руки. — Готово, — с триумфом произнёс Юнги, и сложный агрегат тихо загудел. — Всё гениальное просто. Надо было перепаять три контакта. Всё-таки Тэхён — тот ещё еблан. — Ты ж мой сахарный гений, — улыбнулся я. Сегодня у нас собрание всех наших «братьев по хаосу», как называет нашу компанию Хосок. Повод более чем значительный. — Ты нервничаешь, — констатировал Юнги, подходя ко мне позже, когда я стоял перед зеркалом, пытаясь завязать галстук. Его руки мягко отстранили мои, и знакомые шершавые пальцы ловко выполнили сложный узел. — Статистически вероятно, — кивнул я, глядя на наши отражения. Два взрослых мужчины. Один в идеально сидящем костюме, другой — в стильном пиджаке, под которым угадывалась любимая футболка с принтом какой-то рэп-группы. Семь лет назад это сочетание показалось бы абсурдным. Сейчас — это мы. Настоящие. Когда мы вошли в зал ресторана, первое, что я услышал, был голос Хосока: — Блядь, наконец-то! Я уж думал, вы опять залипли на каком-нибудь сломанном утюге! Он стал солиднее, носил дорогой костюм, но в глазах всё так же плясали озорные черти. Тэхён и Чонгук сидели рядом. Чонгук, как и раньше, смотрел на Тэхёна с обожанием, но теперь это был взгляд партнёра и соучастника всей жизни. Тэхён за эти годы научился не только анализировать эмоции, но и выражать их. Его рука лежала на руке Чонгука, и это было так же естественно, как и вдыхать кислород. А я всё же проработал с психологом свою сорочью тягу к блестящему и теперь эстетическую зависимость от красивых вещей использую исключительно в рабочих целях. Не без помощи родителей, конечно, я открыл свой антикварный магазин. — Поздравляю, — сказал Тэхён, поднимая бокал. — Ваш союз демонстрирует уникальную статистическую стабильность. За семь лет коэффициент совместно преодолённых трудностей вырос на 415%. — Нихуя не меняется. Ты когда-нибудь научишься объяснять это на человеческом, блядь, — хрипло рассмеялся Юнги. Намджун молча обнял нас обоих. Его объятия всё так же могли заменить тысячу слов. Когда все сели за стол, я поднял бокал. В горле стоял ком, но это был ком счастья. — Семь лет назад, — начал я, глядя на лица этих таких разных и таких родных людей, — я думал, что красота — это нечто симметричное, идеальное, что можно положить в карман и унести с собой. Оказалось, самое прекрасное — это шершавые руки, умеющие чинить сломанное. Это смех, который лечит душу лучше любого лекарства. Это верность, которая сильнее всех «понятий» в мире. Юнги сжал мою руку под столом. Его ладонь была тёплой и твёрдой. — Кто бы мог подумать, — сказал Хосок, и в его голосе прозвучала несвойственная ему мягкость, — что из того вонючего гаража мы все выберемся. И что этот псих Тэхён станет моим идеальным партнёром. А этот, — он кивнул на Юнги, — будет чинить то, что не могут починить в официальных сервисах. — Вероятность была 0,07%, — невозмутимо поправил Тэхён. — А я всегда знал! — воскликнул Чонгук. — Помните, как вы тогда в первый раз в гараж припёрлись? Он смотрел на тебя, Юнги, как на самый сложный механизм в мире! Я сразу понял, что он тебя починит! А вышло так, что починил нас всех. Вечер продолжился смехом, историями и лёгким подшучиванием. В какой-то момент Юнги встал и достал из кармана маленькую коробочку. — Кстати, сорока, — его голос дрогнул. — Я тут кое-что придумал. В коробочке лежали два обручальных кольца. Простые, матовые, с тонкой гравировкой внутри. На одном была выгравирована крошечная микросхема, на другом — нефритовый монах. — Блядь, — прошептал я, чувствуя, как слёзы наворачиваются на глаза. — Статистически значимо? — спросил он, и в его глазах плясали те самые чёрти, что и семь лет назад. А в моём кармане лежала точно такая коробочка. Достал. И мы оба засмеялись. Все засмеялись. Позже, когда мы остались одни на балконе, Юнги обнял меня за плечи. Город сиял внизу разноцветными огнями, создавая романтическую атмосферу. — Ни о чём не пожалел, сорока? — спросил он тихо. — Это был мой самый гениальный «план» по завоеванию самого драгоценного человека в мире, — ответил я, прижимаясь к нему. — Хотя нет. Не план. Просто… судьба. Где-то вдалеке шумел Сеул, а в нашей квартире ждали недопитый чай и разобранный для профилактики ноутбук. И этот хаос был прекраснее любой симметрии. И глядя на его профиль на фоне ночного неба, я понял, что самая большая красота действительно не в идеальных формах. Она — в шрамах на его руках, которые рассказывают нашу историю. В седых волосках у висков, появившихся после бессонных ночей над сложными заказами. В его смехе, который до сих пор заставляет моё сердце биться чаще. Мой синдром сороки никуда не делся. Но теперь я коллекционирую не вещи, а мгновения. Мгновение, когда он чинит сломанное. Мгновение, когда наши друзья спорят за общим столом. Мгновение, когда его рука находит мою в темноте. И эта коллекция бесценна. *** «Сахар» Семь лет, блядь. Иногда просыпаюсь ночью, чувствую его дыхание на своей шее, его руку на моей груди, и до сих пор не могу поверить, что это не сон. Что эта сорока до сих пор со мной. Что всё это — правда. Сегодня утром проснулся раньше него. Лежал, смотрел, как он спит. Очки аккуратно сложены на тумбочке, губы приоткрыты, ресницы трепещут. Чёрт, да он до сих пор выглядит как пай-мальчик, просто теперь этот пай-мальчик мой. Навсегда. Тихо выполз из кровати, чтобы не разбудить. В гостиной ждал тот самый агрегат Тэхёна — коробка с проводами и датчиками, которая «выдаёт нестабильные показания». Блядь, как же я люблю, когда Тэхён приносит мне свои сломанные штуки. Это как пазл, только сложнее, и на кону — его учёное эго. Разложил всё на полу, включил паяльник. Через час уже вовсю ворчал: — Блядь, ну кто так собирает? Вырвать бы руки этому профессору. Слышу за спиной шаги. Обернулся — стоит мой сорока, улыбается своим дурацким счастливым лицом. — Опять спасаешь чью-то технику? — спрашивает. — Твой долбоёб Тэхён принёс, — огрызаюсь, но сам чёрт знает почему улыбаюсь. — Говорит, «нестабильные показатели». А по-моему, он просто криво собрал, как всегда. Он садится рядом на пол, прислоняется к дивану. Солнце падает на него, и он весь такой… чистый. Даже после семи лет. Как будто грязь мира к нему не липнет. А ко мне липнет, блядь, вся. Но он почему-то не против. Смотрю на свои руки — шрамы побледнели, но никуда не делись. Как и память. Помню, как через год после того, как мы сошлись, его родители нагрянули с визитом в его комнату. Я как раз учил его приёму самообороны, на случай, если опять какой-нибудь мудак пристанет. Маман застала нас в позе — я сверху, он снизу. Думал, щас будет скандал, выгонят к хуям. А они… чай пить сели. И его батя, профессор, с таким интересом меня слушал, когда я объяснял разницу между «беспонтовщиной» и «понятиями». Теперь мы раз в месяц видимся — он таскает меня в свой университет, показывает коллегам как экспонат «носителя уникального лингвистического кода». Наша банда… Блядь, даже слово «банда» теперь не подходит. У моего сороки свой антикварный магазин с блестящим барахлом, открытый, чтобы его сорочью тягу контролировать. Говорит, мозгоправ посоветовал. Хосок стал солидным бизнесменом, его сеть автосервисов одна из лучших в городе. Тэхён — какой-то там доктор наук, компанию свою открыл. Чонгук возглавил его службу безопасности. Даже Гора теперь не просто Гора, а лучший мастер по ремонту элитных тачек. А я… Я чиню сломанные вещи. И знаете, что? Это охуеннее, чем всё, что я делал раньше. Помню, как началось. Полез в электронику одной тачки премиум-класса. И понял, что мне нравится возиться с этим дерьмом. Они логичные. Сломалась — почини. Не как люди. Чимин тогда сказал: «Ты находишь красоту в неисправности». Дурачок. Я находил покой. — Готово, — говорю ему, и агрегат заводится с первого раза. — Всё гениальное просто. Надо было перепаять три контакта. Всё-таки Тэхён — тот ещё еблан. — Ты ж мой сахарный гений, — улыбается он, и у меня внутри всё переворачивается. Семь лет, а до сих пор переворачивается, блядь. Вечером у нас встреча всех наших. Повод… Ну, повод особенный. Стоит перед зеркалом, пытается галстук завязать. - Чёрт, ненавижу эти штуки. Подхожу сзади. — Ты нервничаешь, — говорит. Мои руки убирают его, и через секунду галстук идеально завязан. — А ты? — спрашиваю. — Статистически вероятно, — отвечает этот бот. Смотрю на нас в зеркало. Два мужика. Один — как с обложки журнала, второй — как со стенда «Их разыскивает полиция». И как мы семь лет назад сошлись — такие разные — в душе не ебу. А теперь мы — это мы. В ресторане Хосок уже орёт: — Блядь, наконец-то! Я уж думал, вы опять залипли на каком-нибудь сломанном утюге! Он в дорогом костюме, но глаза всё те же — весёлые, хулиганские. Тэхён и Чонгук сидят рядышком. Чонгук всё так же смотрит на Тэхёна как на бога, а Тэхён… Тэхён научился показывать, что ему не плевать. Рука на руке, понимаете ли. Милота. — Поздравляю, — говорит Тэхён своим ровным голосом. — Ваш союз демонстрирует уникальную статистическую стабильность. — Ты когда-нибудь научишься объяснять на человеческом, блядь, — хохочу я. Гора молча обнимает нас. Его объятия до сих пор самые лучшие в мире — тёплые, крепкие, как дом. Когда все сели, Чимин встаёт. Смотрю на него и чувствую, как сжимается горло. Блядь, семь лет, а до сих пор как в первый раз. — Семь лет назад, — начинает он, и голос у него дрожит, — я думал, что красота — это нечто симметричное, идеальное… А я в это время лезу в карман. Там лежит коробочка. Маленькая. Простая. — …Оказалось, самое прекрасное — это шершавые руки, умеющие чинить сломанное… Сжимаю коробочку в кармане. Ладони потные, чёрт возьми. Когда он заканчивает, я встаю. Все смотрят на меня. — Кстати, сорока, — говорю, и голос предательски срывается. — Я тут кое-что придумал. Достаю коробочку. Открываю. Два кольца. Простые. На одном выгравирована микросхема — потому что я чиню вещи. На другом — нефритовый монах — потому что он когда-то украл моё сердце, как ту статуэтку. — Блядь, — шепчет он, и глаза у него становятся мокрыми. — Статистически значимо? — спрашиваю и сам слышу, как дрожит голос. А потом он достаёт такую же коробочку. Такую же, блядь! Мы одновременно, как два идиота. Я ржу. Он ржёт. Все ржут. Заебись. Позже, на балконе, обнимаю его за плечи. Город внизу сияет. — Ни о чём не пожалел? — спрашиваю тихо. — Это был мой самый гениальный «план» по завоеванию, — отвечает он. — Хотя нет. Не план. Просто… судьба. Смотрю на него и понимаю — да, блядь, судьба. Та самая, в которую я никогда не верил. И знаете, что? Самое охуенное, что за эти семь лет я не починил ни одного своего шрама. Не захотел. Потому что они — часть меня. Как и он. И наш хаос. И наши друзья. И этот долбаный агрегат Тэхёна, который я сегодня починил. И эта коллекция моментов… Она дороже всех вещей в мире. Потому что её нельзя украсть. Её можно только прожить.