Сорока и Сахар

*** «Сорока» Боже правый, если бы мне два месяца назад сказали, что я буду счастлив торчать в вонючем гараже, слушая, как Хосок матерится на двигатель… Я бы потребовал сдать того пророка в дурку. Но сейчас… Сейчас это был мой личный маленький рай. Наша «оптимизация» принесла феноменальные результаты. Доходы взлетели на сорок процентов, а Хосок… Хосок теперь носил Тэхёну «кофе» — нечто мутное в жестяной банке, что мой гениальный друг вежливо называл «интересным химическим соединением». Но главным чудом был Юнги. Мой дикий, прекрасный лис превратился в нечто совершенно невыносимое. В самого ласкового, внимательного и чертовски привлекательного кота. Сегодня он стоял сзади, обняв меня за талию, пока я с гордостью демонстрировал новые графики эффективности. — Смотри, — я ткнул пальцем в планшет, сияя от восторга. — После внедрения системы приоритезации клиентов… — Скукотища смертная, — прошептал он мне на ухо, отчего по спине побежали мурашки. — Расскажи лучше про то, как тебя угораздило надеть такие дурацкие носки. Он покачал головой, указывая на мои носки с единорогами. — Это же очаровательно! — возразил я, чувствуя, как глупая улыбка расползается по моему лицу. — Да я в жизнь не видел ничего туп… очаровательнее, — хрипло рассмеялся он, пальцами нежно перебирая прядь моих волос. Внезапно он потянулся к моей кружке. — Опять этот травяной отстой? — Сделал глоток и скривился. — На вкус — как сено. — Ромашковый с мёдом! — обиделся я, надувая губы. — Для иммунитета! Он ужасно полезный. — Полезный, полезный, — он отхлебнул ещё, и на его верхней губе осталась капля. Не думая, я стёр её большим пальцем. И тогда случилось нечто, отчего у меня перехватило дыхание. Юнги поймал мою руку… и медленно, не отрывая от меня горящего взгляда, облизнул мой палец тёплым шершавым языком, а в глазах стояла такая смесь нежности и хищной дерзости, что у меня подкосились ноги, а в паху приятно потеплело. В гараже повисла оглушительная тишина, которую через секунду разорвал Хосок: — БЛЯДЬ, Я ЩА БЛЕВАНУ ПРЯМО ЗДЕСЬ! Вы вообще видите, что эти два пидораса творят? Они тут друг у друга пальцы облизывают, будто это эскимо на палочке, блять! Сахар, сука, заканчивайте эту хуйню. Чонгук, который как раз пытался понять, почему не заводится мотор, отвлёкся от карбюратора и с интересом наблюдал за нашей сценой. Тэхён, сидевший рядом с ним с планшетом, поднял голову. — Наблюдаемая активность взаимодействий соответствует восьмидесяти семи процентам от запланированных показателей, — невозмутимо констатировал он. Чонгук повернулся к Тэхёну с восторженным взглядом: — Тэ, а мы когда-нибудь тоже будем так… ну… чтобы пальцы? Тэхён посмотрел на него через очки, затем медленно снял их и протёр. — Думаю, для подобного рода взаимодействий нужно ещё немного повысить показатели интеллектуального развития. Но в качестве стимулирующего аванса… И прежде чем кто-то успел опомниться, Тэхён наклонился и коротко поцеловал Чонгука в губы. Тот застыл с широко раскрытыми глазами, затем медленно поднял руку и потрогал их. — Тэ… — прошептал он. — А можно… ещё разок? Для закрепления… — Следующая стимуляция возможна через двадцать четыре часа, и то с условием повышения коэффициента успеваемости, — Тэхён уже снова смотрел в планшет, но я заметил, как уголок его рта дёрнулся. — НУ ВСЁ, Я УХОЖУ ИЗ ЭТОЙ ПСИХУШКИ! — заорал Хосок, размахивая руками. — Здесь теперь ещё два слюнявых долбоёба! Моя пацанская менталка скоро сдохнет в пизду. Даже Намджун, обычно невозмутимый, медленно покачал головой: — Ребята, может, хотя бы на улице соситесь… А то я уже начинаю чувствовать себя лишним на собственной территории. Юнги лишь хрипло рассмеялся тем самым смехом, что сводил меня с ума с первого дня нашего знакомства. Он притянул меня ещё ближе, так что наши тела буквально вжались друг в друга. — Завидуете, мудилы? — бросил он, сияя наглой ухмылкой. — Так тоже найдите себе кого-то, а то от дрочки наверняка уже мозоли на руках натёрли. — Согласен, — вклинился в перепалку Тэхён. — Частая мастурбация ухудшает состояние кожных покровов на руках на тридцать два процента. — Да идите вы нахуй все вчетвером! — завопил Хосок, швыряя в нас грязной тряпкой. — Прекратите этот цирк! Я за последнюю неделю этой слюнявой хуйни насмотрелся столько, что могу уже профессором стать. — Ой, да заткнись ты, — огрызнулся Юнги, но глаза его смеялись, а одна рука медленно переползла на мой зад. — Это же мило, верно я говорю, сорочонок? Мы обернулись к Тэхёну и Чонгуку. Последний всё ещё сидел с блаженной улыбкой, периодически касаясь своих губ, а первый делал вид, что полностью поглощён расчётами, хотя я заметил, как он украдкой следит за реакцией Чонгука. — Видишь? — Юнги ткнул меня локтем в бок. Затем он развернулся к братве с самой наглой ухмылкой, какую я только видел: — Ладно, мудилы, мы пошли. Надоели вы нам со своими завистливыми рожами. Развлекайтесь тут сами. Вытащив меня из гаража, он прижал к незакрытой двери и поцеловал так, что у меня потемнело в глазах и подкосились ноги. Это был поцелуй, полный сладкого чая, мёда и чего-то неуловимо-вкусного, что было сугубо его, Юнги. Где-то внутри гаража Хосок заорал: — ТВОЮ МАТЬ, ХОТЯ БЫ ЗА УГОЛ ОТШЛИ, ЁБАНЫЕ ПЕДРИЛЫ! Но Юнги лишь оторвался на секунду, чтобы крикнуть в ответ: — ЗАТКНИСЬ И ИДИ ПОДРОЧИ, ЕСЛИ ТАК ХОЧЕТСЯ! МЕШАЕШЬ ЛЮДЯМ! УВЕЛИЧЬ ПЛОЩАДЬ УХУДШЕНИЯ КОЖНЫХ ПОКРОВОВ. Потом снова повернулся ко мне: — Ну что, сорока, пойдём твои дурацкие носки снимать? А то они меня дико бесят. И пока он вёл меня за руку, и из гаража доносились очередные проклятия Хосока, я думал лишь о том, что ни одна оптимизация в мире не сравнится с этим прекрасным, идеальным, нашим с ним хаосом. *** «Сахар» Блядь, если бы мне два месяца назад сказали, что я буду добровольно торчать в своём же гараже и слушать, как эта сорока Чимин рассказывает про какие-то хуёвые графики… Я бы тому предсказателю ебло набил. А теперь… Теперь я тут стою, обняв его сзади, и слушаю этот бред, как последний лох. Наша «оптимизация» дала какие-то там проценты, Хосок теперь Тэхёну кофе таскает — какую-то хуйню в банке, а тот пьёт и ещё благодарит, будто это не блевотная жижа, а элитный напиток. Но самое пиздатое — это Чимин. Мне иногда кажется, что у меня скоро слипнется везде оттого, как всё у нас с ним сладко. Хотя и звучит это по уёбски. Стою сейчас сзади, обнял его, а он тыкает пальцем в свой планшет: — Смотри, после внедрения системы приоритезации… — Заебал, — шепчу я ему на ухо специально, чтобы он аж вздрогнул. — Расскажи лучше, как тебя угораздило надеть такие дурацкие носки. — Они очаровательные! — вроде как обижается он, а сам аж сияет. — Да похуй, — хриплю я, но пальцы сами в его волосы впились. Мягкие, чёрт возьми. Тянусь к его кружке: — Опять этот травяной отстой? На вкус — как сено. — Глотнул. Реально: словно сухую траву заварили и медком приправили. — Ромашковый с мёдом! Для иммунитета! Он ужасно полезный. Глотнул ещё, специально громко, и нарочно оставил каплю на губе. Этот дурак тут же пальцем её стёр. Ну я и поймал его руку… и облизнул этот палец, смотря ему прямо в глаза. Он аж задрожал весь, глаза округлились. Милота, блядь. Обожаю эту реакцию. В гараже тишина стала, а потом Хосок как заорёт: — БЛЯДЬ, Я ЩА БЛЕВАНУ! Вы видели? Они друг у друга пальцы лижут! А Чонгук, который с карбюратором возился, отвлёкся и смотрит на нас, будто в кино. Тэхён рядом со своим планшетом сидит, поднимает голову: — Наблюдаемая активность соответствует восьмидесяти семи процентам от запланированных показателей. Чонгук к нему поворачивается с дурацкой улыбкой: — Тэ, а мы тоже так будем? Ну… чтобы пальцы? А этот ботан очки снимает, протирает: — Думаю для подобного рода взаимодействий нужно ещё немного повысить показатели интеллектуального развития. Но в качестве стимулирующего аванса… И тут этот псих наклоняется и целует Чонгука прямо в губы! Чётко так, без всяких соплей. Чонгук глаза вытаращил, потом губы трогает: — Тэ… а можно ещё? Для закрепления… — Следующая стимуляция возможна через двадцать четыре часа и то с условием повышения коэффициента успеваемости, — Тэхён уже в планшет уткнулся, но я видел, что ухмыляется, сволочь. Хосок как заорёт: — ВСЁ, Я СВАЛИВАЮ ИЗ ЭТОЙ ПСИХУШКИ! Здесь теперь ещё два слюнявых долбоёба! Моя пацанская менталка скоро сдохнет в пизду. Даже Гора головой качает: — Ребята, может, хотя бы на улице соситесь… А то я уже начинаю чувствовать себя лишним на собственной территории. Я аж рассмеялся — блять, ну пиздец же — и притянул Чимина ещё ближе. — А вам, мудилы, какое дело? — ору на всех. — Так тоже найдите себе кого-то, а то от дрочки наверняка уже мозоли на руках натёрли. — Согласен, — а тут ещё ботан этот очкастый в мой базар впрягся. — Частая мастурбация ухудшает состояние кожных покровов на руках на тридцать два процента. — Да идите вы нахуй все вчетвером! — и Святой грязной тряпкой в нас швырнул с психу. — Прекратите этот цирк! Я за последнюю неделю этой слюнявой хуйни насмотрелся столько, что могу уже профессором стать. — Заткнись, — огрызаюсь я, а сам улыбаюсь и сороку свою за попу мацаю. Она у него упругая такая. У меня аж в штанах зазудело. — Это же мило, верно я говорю, сорочонок? Обернулись на парочку эту недоделанную. Чонгук сидит с идиотской улыбой, а Тэхён делает вид, что работает, но сам на Кроля поглядывает. — Ну что, — говорю я Чимину, — пошли отсюда. — Потому что чувствую, как терпеть больше сил нет. Хочу Чимина зверски. Как псина голодная. Вывожу его из гаража, прижимаю к стене и целую так, что у него ноги подкашиваются. Из гаража Хосок орёт: — ХОТЯ БЫ ЗА УГОЛ ОТОШЛИ, ЁБАНЫЕ ПЕДИКИ! Отрываюсь на секунду: — ЗАТКНИСЬ И ПОДРОЧИ, ЕСЛИ ОХОТА! Снова смотрю на Чимина — глаза у него бешеные, похотливые, губы блестят от поцелуя. Сука, как до дома дотерпеть-то. — Ну что, сорока, пойдём твои дурацкие носки снимать? А то они меня жутко бесят. И пока веду его за руку, и из гаража ругань хосоковская доносится, я думаю, блять, ну и жизнь пошла. Я, сука, озобоченный, гопник-гей, хочу трахнуть эту надоедливую сороку на своих чистых простынях, потому что влюбился в него без права на отступление. *** «Сорока» Дверь в его комнату захлопнулась, и я внезапно осознал, что мы остались совсем одни. Без Хосока с его комментариями, без Тэхёна с его анализами, без безопасной дистанции, которую давал гараж. Только мы, узкая кровать и эти дурацкие чистые простыни, которые он, как выяснилось, постелил специально для меня. Юнги прислонил меня к двери, его руки упёрлись в дверь по бокам от моей головы. — Ну что, профессор, — его дыхание было тёплым и немного частым. — Доигрался ты, кажись, со своими графиками? Прежде чем я успел ответить, он снял с меня очки и аккуратно положил их на тумбочку. Мир расплылся, но его лицо в сантиметре от моего я видел с идеальной чёткостью. — Юнги, — начал я, но он пресёк мою попытку что-то сказать поцелуем. Грубым, требовательным, лишающим дара речи. Наши куртки уже валялись на полу, когда он оторвался, чтобы снять с меня свитер. И тут случилось непредвиденное. Этот чёртов свитер, который я так тщательно выбирал днём для свидания, застрял у меня на голове, затянув рукава. — Блядь, — пробормотал я из ткани, чувствуя себя идиотом. Юнги фыркнул: — Серьёзно? Ты даже раздеться не умеешь нормально? Его пальцы принялись растягивать свитер, и через мгновение я оказался освобождённым, красный от смущения и смеха. — Прости! Это свитер виноват! — Ага, конечно, — он стянул с себя футболку одним движением. — Теперь твоя очередь мне помогать. Я потянулся к его джинсам, но мои пальцы дрожали, и я не мог расстегнуть пуговицу. — Чёрт, — прошептал я. — Прости. Я… — Да расслабься ты, — он прикрыл мою руку своей. — Мы же не на соревнованиях по скорости. Наконец-то джинсы поддались, и мы оказались на кровати. Его простыни действительно были идеально чистыми и пахли дешёвым стиральным порошком — самым лучшим запахом в мире. — Ты точно этого хочешь? — неожиданно спросил он, замирая надо мной. — Больше всего на свете, — выдохнул я. А дальше… Дальше было просто волшебно. Мы целовались как оголодавшие. Он ласкал меня практически профессионально, так что я потерялся в пространстве и времени. Его пальцы внутри меня творили что-то невообразимое. Хотя поначалу и было немного дискомфортно. Но мой любимый гопник явно готовился к этому не один день, и в итоге меня просто разбросало по простыням от приливов экстаза. А затем он вошёл, и если до этого я думал, что лучше быть не может, то ошибался. Мы двигались в странном, на первый взгляд, ритме — то попадая в такт, то сбиваясь. В какой-то момент я неудачно повернулся, и мы чуть не свалились с кровати. — Осторожнее! — он поймал меня, прижимая к себе. — Куда ты собрался, сорока? — Прости, я… — Ничего не прости, — он снова поцеловал меня, и снова этот поцелуй был медленным, глубоким, лишающим остатков самоконтроля. Когда наступила кульминация, мир сузился до его лица — сдвинутых бровей, приоткрытых губ, капель пота на висках. Это было самое прекрасное, что я когда-либо видел. Кажется, я даже расплакался от переизбытка эмоций. Юнги в тот момент замер и спросил: — Всё нормально? — Просто… я не ожидал, что это будет настолько… прекрасно и агрессивно. Он рассмеялся своим низким, хриплым смехом, который вибрировал у меня в груди. — Привет, это я, Сахар. Не какой-то там пай-мальчик. Мы лежали, тяжело дыша, и я чувствовал, как бьётся его сердце часто-часто, в такт моему. — Ну что? — он провёл рукой по моей спине. — Доволен своим исследованием? — Это было… — я искал слова. — Статистически значимо. Он рассмеялся и шлёпнул меня по бедру. — Блядь, только тебе могло такое в голову прийти в такой момент. Потом мы лежали в темноте, и его пальцы медленно водили по моей руке. — Чимин? — М? — Ты… не жалеешь? Я повернулся к нему, в полумраке различая только силуэт его лица. — Этот секс — лучшее, что было в моей жизни. Лучше, чем все украденные статуэтки мира. В миллион раз. Ты самое лучшее в моей жизни. Он что-то проворчал в ответ и притянул меня ближе. И пока я засыпал под его мерное дыхание, я думал, что, возможно, это и есть то самое сокровище, которое стоит хранить всю жизнь. Не идеальное, не гладкое, но настоящее. Такое, как он. *** «Сахар» Дверь захлопнулась, и в тишине комнаты гулко стучало сердце. То ли моё, то ли его — уже не разберёшь. Мы одни. Нахуй всех этих Хосоков с их ужимками, Тэхёнов с их анализами. Остались только мы — я, этот ёбаный сорока и моя кровать, которую я, блять, как последний идиот, застелил свежими простынями. Специально. Будто ждал. И чёрт, я и правда ждал. Прижал его к двери, ладонями утопая в дереве. Смотрел на него, а этот дурак смотрел на меня так, будто я не гопник с района, а что-то важное. Не экспонат, нет… Что-то живое, настоящее. И от этого сжалось всё внутри. — Ну что, профессор, — выдохнул, и голос предательски дрожал, — доигрался со своими графиками? Сорвал с него очки. Руки тряслись, чёрт возьми. Положил на тумбочку, боялся раздавить. А потом поцеловал. Жёстко, отчаянно, будто пытался через этот поцелуй передать всё, что накопилось за все эти недели — и злость, и страх, и эту дурацкую нежность, что разрывала грудь. Куртки упали на пол. Пытался снять с него свитер, а этот долбаный свитер застрял на его голове. Он барахтался там, внутри, и я слышал его приглушённое «блядь». И вот же хуйня, в этот момент мне хотелось смеяться и плакать одновременно. Потому что даже в этом он какой-то… милый. Чёрт! — Серьёзно? Даже раздеться нормально не можешь? — голос ломался, и я ненавидел себя за эту слабость. Высвободил его. Стоял весь растрёпанный, щёки горели. Прелесть, блять. Настоящая. Не то, что все эти уличные шлюхи, с которыми я раньше крутил. — Прости! Это свитер виноват! — оправдывался он, и я видел в его глазах тот же страх, что и у меня. — Ага, конечно, — сорвал с себя футболку, пряча дрожь в руках под видом резкого движения. Его пальцы на моих джинсах. Они дрожали сильнее моих. Не мог расстегнуть пуговицу. — Чёрт, прости, — шептал он, и в этом шёпоте столько неуверенности, что сердце разрывалось. — Да расслабься ты, — накрыл его руку своей. Ладонь к ладони. Кожа к коже. — Мы же не на скорость соревнуемся. И вот мы на кровати. На моих чистых, блять, простынях, которые пахли дешёвым порошком — теперь лучшим запахом в мире. — Ты… точно этого хочешь? — спросил, и голос сорвался. Потому что боюсь. Боюсь, что он одумается. Увидит, кто я на самом деле. Увидит гопника, отброса, у которого даже нормального дома нет. — Больше всего на свете, — выдохнул он, и в этих словах такая уверенность, что перехватило дыхание. И вот мы трахались просто как бешеные, хоть я старался всё сделать правильно. Сука, я весь Гугл прошерстил, пока все эти гейские штучки изучил. Он весь такой податливый и ахуенный, а стонет-то как. Двигались неумело, сбиваясь с ритма. В какой-то момент он чуть не упал с кровати, и я поймал его, прижал к себе так сильно, будто пытался вдавить в себя. — Осторожнее! — голос звучал грубее, чем хотелось. — Куда собрался, сорока? — Прости, я… — Ничего не прости, — целовал снова, уже медленнее, глубже, пытаясь сказать то, что не могу словами. Когда наступила кульминация, я увидел его лицо — глаза закрыты, губы приоткрыты, на щеках румянец. И понял — это самое красивое, что я видел в своей грёбаной жизни. И самое страшное. Потому что теперь я знаю, что могу потерять. Кончал так, что звёзды перед ебалом. Смотрел на него, а он, сука, плакал. Бля, думаю, неужели где-то проебался. — Всё нормально? — Просто… не ожидал, что будет так… прекрасно и агрессивно. Хрипло засмеялся, пытаясь скрыть облегчение: — Привет, это я, Сахар. Не какой-то там пай-мальчик. Валялись после, дыша в унисон. Его сердце билось в такт моему. — Ну что? — провёл рукой по его спине, запоминая каждую родинку, каждую линию. — Доволен исследованием? — Это было… статистически значимо. Покатывался со смеху, шлёпая его по бедру: — Блядь, только тебе такое в голову придёт в такой момент. Потом лежали в темноте, и я водил пальцами по его руке. По этой гладкой, ухоженной коже, которая так не вязалась с моими шрамами и мозолями. — Чимин? — прошептал в темноту. — М? — Ты… не жалеешь? Он повернулся, и в полумраке я увидел его улыбку. — Этот секс — лучшее, что было в моей жизни. Лучше, чем все украденные статуэтки мира. В миллион раз. Ты самое лучшее в моей жизни. Что-то клокотало в груди, и я притянул его ближе, пряча лицо в его волосах. И пока этот долбоёб засыпал у меня на груди, я понимал, что всё, пиздец. Я попал. Окончательно. Бесповоротно. И самое страшное, что я даже не хочу выкарабкиваться. Эта сорока окончательно укоренилась в сознании и, похоже, навсегда.