Багровая нить

***

      «Каким бы великим стратегом ты себя ни мнил, как далеко ни пытался бы заглянуть вперёд, в конце концов ты проиграешь.       Ты можешь сжечь себя дотла в попытках выстроить идеальную партию. Ты можешь не спать ночами, прокручивать в голове миллионы сценариев, учитывать тысячи переменных, просчитывать каждый вздох врага и каждый удар сердца союзника… Но жизнь — это не доска для сёги. Здесь нет клеток, нет правил и нет честной игры. Это хаос. Первозданный, неуправляемый, насмешливый.       Судьба смеётся над твоими планами. Она смотрит на твои гениальные схемы с холодным безразличием — и ломает их одним движением. Всё, что ты строил годами, может рухнуть за секунду.       Твое стремление предугадать будущее — гордыня слепца, пытающегося описать рассвет. Это отчаянная попытка застроить бездну карточными домиками.       Просто смирись. Сними эту тяжёлую, бесполезную корону всезнания. Она не защитит тебя от боли. Ты — не бог, вершащий судьбы. Ты — не кукловод, дёргающий за нити. Ты — просто человек. Хрупкий, смертный кусок плоти, дрожащий на ветру. Твой интеллект — проклятие: он позволяет тебе лишь яснее видеть неизбежное, но не даёт сил его предотвратить.       Ты стоишь на берегу океана и пытаешься остановить цунами ладонями. Ты кричишь буре, чтобы она затихла, но твой голос тонет в реве стихии.       Признай своё поражение. Признай, что все твои расчёты — лишь пыль.       Признай: в конечном счете, ты не контролируешь ни-че-го… Ты даже не игрок. Ты — фигура, которую смахнут с доски, даже не заметив…»       

***

      Судьба особенно жестока к тем, кто возомнил себя вершителем истории. Она не спорит. Она просто ставит человека на место — в грязь, к праху и осколкам собственных планов.       Едкий, горький смрад пепелища вторгался в дыхательные пути, отравлял каждый вдох и насильно вытаскивал разум из глубокой, тёмной воды беспамятства. Тьма неохотно разжимала свои объятия. Она ещё пыталась удержать усталый рассудок в вязкой тишине, спрятать от боли, которая уже подступала.       Резкий, раздирающий горло кашель стал сигналом к возвращению. Тело содрогнулось в конвульсиях, лёгкие попытались исторгнуть из себя отраву, и вместе с этим спазмом ушла последняя надежда на покой.       Сознание возвращалось урывками, болезненными вспышками, склеивая разрозненные фрагменты ощущений. Мир встретил Шикаку волной испепеляющего жара. Душный, липкий зной, похожий на кипящее масло, обволакивал тело, проникал под одежду, впитывался в плоть.       Тяжёлые веки склеенные густой маслянистой копотью, поддавались с трудом. Чтобы открыть глаза, потребовалась вся оставшаяся воля. Сквозь слипшиеся ресницы, словно через мутное, закопчённое стекло, просачивалось пульсирующее багровое марево. Шикаку собрал последние крупицы сознания и всё же заставил себя открыть глаза.       Окружающая реальность предстала перед ним пылающим океаном: мир утопал в бесконечном, яростном огне. Пламя ревело тысячами голосов, пожирало обугленные скелеты повозок и тянуло длинные, искрящиеся языки к чёрному, затянутому дымом небу.       Оглушённый грохотом пожара и собственным сердцебиением, он с тошнотворной ясностью осознал своё положение: лицо и грудь утопали в омерзительном, хлюпающем месиве. Это была вязкая, стынущая смесь серой дорожной пыли и густой, медленно остывающей чужой крови.       Онемевшие пальцы судорожно скребли влажную землю, пытаясь найти опору. В вязкой глине оставались глубокие борозды, но тело, налившееся невыносимой тяжестью, отказывалось повиноваться.       — Чо… Чоу… за… — имя напарника сорвалось с губ тихим, умирающим звуком и тут же утонуло в рёве пожара.       Ослепляющая вспышка боли пронзила череп, заставив мир перед глазами померкнуть и закружиться в безумном хороводе. Дрожащая ладонь взметнулась к виску. Пальцы нащупали горячую, влажную рану, разошедшуюся кожу и густую кровь, стекавшую по лицу, заливавшую глаза, смешивавшуюся с грязью.       «Партия проиграна самым унизительным образом…», — пронеслась в затуманивающемся разуме горькая истина, заставившая его через силу растянуть окровавленные губы в жутком, ломаном подобии усмешки.       Дрожащее от нестерпимого зноя марево, рождённое яростным дыханием пожара, медленно расступилось, выпуская из глубины пылающих сумерек высокую, зловещую фигуру вражеского шиноби.       Тёмный силуэт плыл сквозь адское пекло с величавым достоинством хозяина, игнорируя жар огня и смрад сгоревшей плоти. Мертвецы, застывшие в причудливых позах боли, стали для него лишь удобной дорогой, ведущей прямо к дрожащему от бессилия врагу.       Холодная сталь отозвалась на прикосновение едва слышным шёпотом, медленно высвобождаясь из ножен и обнажая перед обречённым миром свою совершенную, смертоносную форму. Отполированная поверхность металла впитала багровый свет пожара, став безмолвным обещанием скорогоконца.       «Я усвоил урок… Слишком поздно…» — пронеслось в угасающем сознании горькое признание, и тяжелые веки бессильно сомкнулись, меняя ослепительный блеск стали на спасительный мрак.       — Шикаку-сама! — властный баритон, лишённый даже тени страха, прорезал гул в голове, став единственной опорой среди хаоса.       Угроза исчезла мгновенно, сменившись тяжёлым звуком падения мёртвого тела, которое заняло своё место в грязи по соседству с живым. Рядом тут же возникло новое присутствие, и тёплые ладони, светящиеся изумрудным огнём жизни, коснулись головы, запуская регенерацию и вытягивая сознание из небытия.       — Девочка… — вопрос сорвался с пересохших губ раньше, чем глаза успели сфокусироваться на фигуре спасителя.       Мутная пелена, застилавшая взгляд, медленно и неохотно таяла, открывая перед глазами мрачный силуэт безмолвного стража, склонившегося над ним. Фарфоровая маска, скрывающая лицо, была густо испачкана чужой кровью, а каждый тяжёлый, свистящий вздох бойца красноречиво говорил о чудовищной цене этой краткой минуты тишины.       Но внимание Шикаку было приковано к другому: в густой тени, отбрасываемой фигурой защитника, лежала девочка, надёжно укутанная в грубое походное одеяло. Маленький, туго замотанный кокон лежал на изувеченной земле как последнее, отчаянное опровержение смерти, которое удалось вырвать у жадного пламени.       — Она… Она рядом… — голос из-под маски доносился глухо, с трудом пробиваясь сквозь хриплое, натруженное дыхание. — Девочка под моей защитой. Взгляните… — рука в окровавленной перчатке указала на неприметный, серый свёрток, лежащий в тени. — Страх сковал её разум, но тело осталось невредимым.       — Как такое возможно? — вопрос сорвался с губ сам собой: разум отказывался принять, что хрупкое дитя пережило чудовищный удар, способный обратить в пыль даже камень.       — Ирьёнин… Он превратил себя в живой щит, — в голосе АНБУ зазвучала сталь пополам с горечью. — Он отдал всё, до последней капли крови… Его путь окончен.       Время утекало сквозь пальцы вместе с кровью, и боец, осознавая шаткость их положения, отринул почтение к смерти товарища. Доклад звучал отрывисто и резко, подгоняемый страхом за судьбу миссии.       — Ситуация критическая, Шикаку-сама. Мы угодили в капкан. Враг многочисленен, и я не берусь назвать их точное число, но почерк очевиден… Шиноби Скрытого Камня. Взрывы… Я не успел определить источник…       Боец сделал паузу, собираясь с духом. Его грудь тяжело вздымалась.       — Простите мою дерзость, но время истекает. Я обязан доставить «груз» в Деревню любой ценой, пока у меня есть возможность. Чоуза-сама не вышел из ущелья…       Медленно, словно с неохотой, он отвёл ладони от головы командира, разрывая нить целительной связи. АНБУ выпрямился, возвышаясь над телом джонина, и шагнул к свёртку, готовый принять свою ношу и исчезнуть в дыму.       — Раны обработаны. Код «Тревога» передан в Коноху. Времени на ожидание нет. Протокол… требует немедленной эвакуации объекта.       Глухой, влажный кашель разорвал его речь, и спазм боли заставил бойца согнуться, открывая внимательному взору Шикаку страшную деталь: на правом боку, там, где защита была рассечена точным ударом, темнела багровая полоса глубокого пореза. Рана не была смертельной, но она высасывала силы с каждым движением.       АНБУ сделал шаг к лежащему свёртку, намереваясь подхватить его, но тело предало разум. Ноги подогнулись, и он неуклюже рухнул на колени перед девочкой, с трудом сдержав стон, рвущийся сквозь стиснутые зубы.       — Миссия превыше всего… — выдохнул он, повторяя главный закон шиноби. — А наши жизни — лишь ресурс.       Сквозь пелену боли и подступающей дурноты АНБУ протянул дрожащие ладони к свёртку. Руки подрагивали, оставляя кровавые отпечатки на грубой ткани. Он молился всем известным богам, чтобы девочка оставалась безмолвной. Один вскрик, один всхлип сейчас мог стать тем камешком, что обрушит лавину.       Липкие от крови пальцы подцепили край грубой шерсти. Медленно, дюйм за дюймом, он отстранил материю, впуская багровые отсветы в её крошечное убежище. Сначала показались сухие, чуть приоткрытые губы — беззвучные, не тронутые криком. Затем — маленький курносый нос. Его крылья мерно и спокойно раздувались: дыхание было стабильным, почти неестественным для такой ситуации. И, наконец, ткань отошла окончательно, открывая два широко распахнутых изумрудных глаза.       В них не было страха. В них не плескался ужас перед огненной бездной. Взгляд девочки был совершенно пуст и отстранён, подёрнут дымкой скуки, словно она смотрела не на лицо своего окровавленного спасителя, а сквозь него — в неведомые дали своего внутреннего мира. Для неё лязг стали и запах горелой плоти не существовали. Она была здесь лишь телом — ценным сосудом, чей дух блуждал где-то далеко, недосягаемый для боли.       — Рассудок… Скорее всего, медик намеренно погасил её разум, — мрачно заключил АНБУ, прижимая к груди свёрток. Это объясняло пустоту в зелёных глазах. Чтобы спасти тело, пришлось временно пожертвовать душой — цена, которую шиноби платили не задумываясь. Девочка была удобным, послушным грузом, и это было единственным, что сейчас имело значение.       — Быстрее… Ухо…ди… — прошептал обессиленный джонин, упираясь локтями в вязкую грязь и отчаянно силясь оторвать своё изломанное тело от земли.       Ответа не последовало. Слова уступили место действию. Мужчина в маске лишь развернулся, готовый раствориться в спасительном мраке и исполнить миссию, чего бы это ни стоило. Он оттолкнулся от зыбкой почвы, устремляясь к чёрной кромке леса, манившей обещанием безопасности.       «Что?..» — мысль вспыхнула искрой и тут же погасла, не успев оформиться. Воздух распорол чужеродный, пронзительный звук. Тонкий, вибрирующий визг металла ввинчивался в уши, перекрывая окружающий гул и заставляя внутренности сжаться в плотный комок.       Спасительная чаща, до которой оставалось лишь несколько прыжков, вдруг качнулась и начала стремительно отдаляться. Реальность вывернулась наизнанку: неведомая, колоссальная сила бесцеремонно пресекла полёт АНБУ и швырнула его обратно на землю. Земля, еще мгновение назад бывшая лишь опорой, с глухим стоном приняла на себя его тело.       Воздух с болезненным, рваным хрипом вырвался из лёгких, когда спина ударилась об изрытую, неподатливую почву. В то мгновение, когда сознание должно было захлебнуться от болевого шока, верх взяли инстинкты, отточенные годами. Его тело, расслабившееся в нужных точках, послужило мягкой опорой для ценной ноши, поглотив всю ярость сокрушительного удара.       Едва заметная паутина, сплетённая из холодного металла, отозвалась в тишине вибрирующим шёпотом натянутой струны. Тончайшая леска врезалась в тело, оставляя за собой ровную красную линию.       Нить скользнула вниз по голени, встретила лишь мимолётное сопротивление и с легкостью бритвы рассекла живую ткань. Алый, лоскут кожи отделился от плоти с тяжёлым, влажным звуком и медленно пополз к стопе бесформенным, уродливым чулком, обнажая сырое, парящее мясо.       С новым витком стальная струна впилась в открытые мышцы, стягивая их в тугой узел. Тело захлестнула волна неконтролируемых судорог: обнажённые нервы вспыхнули болью, мышцы дёргались под натяжением лески. В глубине раны ослепительно белым бликом проступила кость.       Первый крик захлебнулся под фарфоровой маской, превратившись в глухой, булькающий хрип. Тончайшая стальная удавка дёрнулась с безжалостной силой, властно увлекая за собой искалеченное тело и его драгоценную ношу. Земля под спиной превратилась в наждак, сдирающий кожу, пока невидимый враг подтягивал свою жертву к почерневшим останкам перевёрнутой телеги. Рассудок плавился и исчезал в ослепительных вспышках боли.       — Вот и всё, пташка… Долеталась, — ехидный, пропитанный ядом голос просочился сквозь гул в ушах из густой тени за повозкой.       Собрав остатки сил, АНБУ заставил себя поднять отяжелевшую голову. Затуманенный взгляд шарил по сумраку в поисках источника угрозы.       Тьма за телегой шевельнулась, выпуская наружу своего обитателя. Фигура выплыла на свет медленно, смакуя каждый миг триумфа. Шаги незнакомца были мягкими, кошачьими, полностью лишенными спешки. Рваные, кровавые отсветы пламени выхватили из мрака детали, заставившие дыхание застыть в груди. Знакомый силуэт, уставная амуниция… Зелёный жилет чунина сидел на фигуре как влитой. На лобном протекторе, блеснувшем в зареве, закручивалась в спираль эмблема Листа.       — Вы присвоили чужое имущество…       Человек в форме Конохи навис сверху, заслоняя собой пыльное небо. Тонкие, едва различимые в дымном мареве нити, напитанные густой голубоватой чакрой, змеями скользнули с его пальцев. Тонкие струны с шипением прошили плоть, находя узлы нервов и сухожилия, заставляя мышцы скручиваться в неестественном спазме. Сведённые судорогой пальцы АНБУ, до последнего цеплявшиеся за свёрток, неохотно разжались.       — И стоило оно того? — голос звенел искренним, издевательским любопытством. Рука в перчатке указала на дымящиеся руины каравана, где смерть собрала свой богатый урожай.       Не дожидаясь ответа, мужчина склонился к поверженному, цепко хватая свою добычу одной рукой. Пальцы грубо сжали ткань одеяла вместе с плечом ребёнка.       Одно резкое, бесцеремонное движение — и тело взмыло ввысь, описав в воздухе короткую дугу и тяжёлым, бесформенным мешком рухнуло на плечо похитителя. Маленькая голова безвольно мотнулась, глухо ударившись о жёсткую пластину жилета, но из свёртка не донеслось ни звука.       — Идем домой, Лора… — промурлыкал он, похлопывая уже свою ношу по спине.       В десяти шагах от развернувшейся трагедии грязь, смешанная с пеплом, неохотно отпускала своего гостя. Шикаку, сцепив зубы до скрипа, перемалывал собственную слабость, заставляя изодранное тело подчиниться. Мышцы выли от перенапряжения, когда он подтягивал под себя непослушные ноги, принимая шаткую, но боевую стойку на коленях. Пальцы правой руки, скользкие от сукровицы, нырнули в подсумок, и холодная рукоять последнего куная легла в ладонь успокаивающей тяжестью. Он поднял взгляд — тяжёлый, холодный, полный обещания скорой расплаты. Этот взгляд впился в удаляющуюся спину предателя.       Это безмолвное давление чужой ненависти заставило похитителя замереть. Враг медленно обернулся, встретившись с ледяной бездной в глазах стратега, и вдруг разразился хохотом. Это был не человеческий смех, а лающий, каркающий звук, рождающийся где-то в гнилом нутре. Он вибрировал в грудной клетке, передаваясь дрожью маленькому телу на его плече. Девочка, прижатая к его спине, тряслась в такт этим омерзительным спазмам.       — Удивительно живучие твари, — процедил он сквозь смех, небрежно пиная искалеченную ногу лежащего в пыли АНБУ.       Удар пришёлся точно в цель, разрывая остатки уцелевших нервных окончаний.       — Звук, — требовательно шепнул он, наклоняясь к самому лицу мужчины в маске. — Мне нужен твой голос. Кричи… Громче…       Вместо крика воздух наполнило тихое, булькающее мычание. Боль была столь велика, что голос просто умер в гортани, оставив после себя лишь жалкую дрожь голосовых связок.       — Тоска, — бросил он, переступая через дёргающееся тело и теряя всякий интерес к происходящему. — Кончайте с ними. Живые здесь лишние.       Смертный приговор мгновенно нашёл отклик в сердцах палачей. Рядом с командиром возникла коренастая фигура. Мужчина с глухим хлюпаньем сплюнул вязкий комок слюны прямо в лужу крови под ногами.       — Заждались уже, — прорычал он.       Тишину разрезал звонкий, неуместно жизнерадостный голос юноши, чьё лицо искажала гримаса безумного восторга.       — Того, поломанного, беру на себя! — весело выкрикнул парень, указывая пальцем на лежащего АНБУ.       Молодой убийца сорвался с места, превращая поле боя в площадку для своих игрищ. Его ноги безжалостно впечатывали в грязь лица мертвецов; под подошвами хрустели рёбра павших, но парня это лишь раззадоривало. На бегу его пальцы сомкнулись на рукояти за спиной. С мелодичным шелестом длинная катана покинула ножны, едва блеснув в свете огня. Зелёный жилет Конохи сидел на нём безупречно, делая происходящее похожим на дурной сон, где свои убивают своих с улыбками на лицах.       — Ты труп, грязное животное! — истеричный визг ударил по барабанным перепонкам.       Парень сорвался в затяжной прыжок, лицо исказила гримаса безумия, с губ сорвались брызги слюны. АНБУ проводил полет врага равнодушным взглядом, принимая правила этой последней игры.       Клинок рассёк пустоту, жалобно взвыв, но песня стали оборвалась на самой высокой ноте. Небо над головой атакующего внезапно потемнело, сменив багровый отсвет пожара на густую тень. Колоссальная, выросшая до невероятных размеров ладонь обрушилась сверху, прижимая молодое тело к самым недрам земли, и наглый крик захлебнулся, мгновенно сменившись отвратительным влажным хрустом.       Застывший в груди Шикаку воздух вырвался наружу судорожным, рваным толчком. Знакомая техника, родная, тёплая чакра коснулась его чувств раньше, чем разум осознал увиденное.       — Чоуза… — уголки губ дёрнулись, пытаясь сложиться в подобие улыбки. — Выжил… Гад.       — Тварь… — прошептал вражеский шиноби, наблюдая за приближением исполина.       Земля содрогалась под ногами гиганта. Акимичи, словно живой таран, сметал препятствия на своём пути. Кровь из его ран заливала броню, но боль лишь подстёгивала ярость, превращая каждое движение в удар молота. Он видел только цель — спасти своих.       Командир с девочкой на плече резко развернулся к уцелевшему напарнику. Во взгляде, обычно источавшем ледяное спокойствие, мелькнуло нечто чужеродное — мутная, дрожащая тень растерянности. Секундная заминка, зыбкое колебание — и губы шевельнулись, бросая короткую, отрывистую фразу.       Приказ был принят безмолвно. Подручный, вместо того чтобы встретить атаку гиганта, скользнул в сторону и оказался над беспомощным АНБУ. Катана взмыла вверх, готовясь опуститься и перерезать нить жизни раненого.       Ценный трофей в одночасье потерял своё значение. Враг без колебаний разжал захват, позволяя свёртку с ребёнком рухнуть в дорожное месиво. Всплеск грязной воды отметил место её падения, но убийца уже был далеко. Освободившись от ноши, он выиграл в манёвренности и рванул к Шикаку, сокращая дистанцию длинными, хищными прыжками.       «Опять… Смена приоритетов… Где логика…» — мысль ворочалась в голове ленивым, холодным червём, пока разум лихорадочно перебирал варианты. Джонин качнулся вперёд, перенося вес искалеченного тела на колени. Кунай в руке стал последним аргументом в этом споре с судьбой. Угол атаки был выбран. Момент истины приближался.       «Давай… Быстрее… Последний ход…»       

***

       «Скажи мне… в чём ты можешь быть уверен по-настоящему? Ты знаешь, что ждёт тебя за следующим поворотом этого лабиринта?        Смерть… Мы привыкли клеймить её врагом, рисовать её оскал на знаменах, но признайся — сейчас она кажется тебе единственным честным союзником. В ней нельзя сомневаться. Терпеливая. Тихая. Верная. Ты уже чувствуешь, как её ледяное дыхание нежно касается твоей шеи, как тяжелеют веки, приглашая сделать этот последний шаг. Ты готов принять её объятия, принять её условия как неизбежность…        Всего миг… и всё исчезнет. Боль перестанет кричать в твоих жилах. Страх выцветет. Груз ответственности, что годами ломал тебе хребет, наконец соскользнёт в бездну. Приятное ощущение, не правда ли? Чувствовать, как внутри воцаряется штиль, потому что ты наконец сдался.        Смерть стабильна. А всё остальное… всё остальное зыбко. Жизнь переменчива. Она выворачивается наизнанку, перекраивая свои законы прямо у тебя на глазах. Ты ждал конца, предкушая покой?        Извини… Но судьба передумала. Мир, только что обещавший тебе могилу, вдруг рухнул к твоим ногам, как истерзанный зверь. Ты еще нужен этому кошмару.       Открой глаза. Твоя гибель отменяется.»       

***

      Тепло… Густое… Тесное… Словно ладонь мягко скользнула в нагретую полуденным солнцем речную глину — податливую и мягкую. Странная, плотная среда охотно расступилась, принимая вторжение, а затем сомкнулась вокруг запястья, обволакивая кожу горячей, скользкой тяжестью. Пальцы невольно сжались, исследуя эту новую текстуру, и она отозвалась влажной, пульсирующей упругостью.       Бешеный стук сердца в ушах начал стихать, уступая место ватной тишине. Пелена адреналина, застилавшая взор непроглядным маревом, медленно истончалась, возвращая миру чёткость линий.       Чужое дыхание коснулось кожи Шикаку. Черты лица шиноби, еще мгновение назад искажённые маской звериной ярости, разгладились. Из обсидиановых глаз ушла жажда убийства, оставив после себя лишь глубокую, детскую растерянность и влажный блеск. Одинокая, прозрачная капля сорвалась с ресницы, прокладывая чистую дорожку по грязной щеке.       Раздался сиплый, влажный выдох, словно из пробитых мехов выпустили воздух, и тело напротив обмякло, наваливаясь всей своей тяжестью. Шикаку опустил глаза, прослеживая путь своей руки, утопающей в чужом, влажном тепле, и увидел, как рукоять куная вместе с кулаком исчезла в развороченном животе противника.       — Мертв… — слово сорвалось с губ, улетая к далёкому небосводу, где сквозь рваные облака дыма пробилось холодное, равнодушное око первой звезды.       Джонин упёрся здоровой ладонью в остывающую грудь поверженного врага. Рука вышла с влажным, чавкающим звуком. Кисть покинула чужие внутренности, оставив стальное жало куная внутри как прощальный подарок.       Мир вокруг окончательно утратил стройность. Логика рассыпалась прахом. Взгляд стратега зацепился за новую, невозможную картину.       Там, среди грязи и обломков, лежал АНБУ. Его пальцы судорожно сжимали длинный, искорёженный железный прут — остаток каркаса повозки. Этот кусок металла вздымался над полем брани подобно флагштоку, но вместо полотнища на нём трепетало живое, истекающее кровью тело.       Второй мужчина в форме Конохи был насажен на острие. Металл прошил его насквозь, выйдя из спины, но жизнь отказывалась покидать упрямца. В гаснущем взгляде горела фанатичная, безумная решимость. Он не пытался освободиться. Напротив, он полз вперёд. Насаживал себя глубже. Скользил внутренностями по железу, чтобы добраться до горла своей жертвы.       — Умри… — выплюнул он вместе с последним глотком воздуха.       Дрожащая рука выбросила клинок вперёд в отчаянной попытке забрать врага с собой. Холод металла обжёг кожу АНБУ, но лезвие застыло, так и не коснувшись артерии.       Тяжёлая туша обвисла на пруте бесформенным мешком. Глаза убийцы застыли мутным стеклом, уставившись в никуда. АНБУ смотрел на этот жуткий трофей ещё мгновение, затем пальцы его разжались. Железо с лязгом рухнуло в грязь, увлекая за собой мертвеца, а сам боец беззвучно провалился в глубокий мрак беспамятства.       — Шикаку! — громовой бас раздался совсем рядом. — Везунчики… Какие же вы везунчики…       Чоуза рухнул на колени рядом с другом, поднимая тучу брызг. Его огромные, испачканные сажей ладони грубо обхватили лицо джонина, фиксируя голову.       — Взгляд на меня! Шикаку! Зрачки сюда! Держи фокус!       Акимичи тряс напарника, пытаясь силой своего голоса удержать того на краю сознания. Шикаку с трудом сфокусировался на искажённом тревогой лице друга. Уголки его губ дрогнули, складываясь в слабую, вымученную усмешку.       — Уймись… Я цел… — шёпот давался с трудом, но в нём звучало облегчение. — Насколько возможно… Неужели…       — Всё, старина… Мы… — фраза растворилась в пустоте, завершая эту бесконечно долгую ночь.