Укветимо

— Он тебя не слышит, — говорила старшая целительница Гвенлин. — Но, может, его душа откликнется. Эрейнион был еще мал, но уже знал, что раненым нужен не только уход и правильное лечение. Даже в беспамятстве фэа может услышать родной голос и захотеть вернуться с грани смерти. Поэтому он навещал деда в палатах исцеления каждый день. Пел песни, пересказывал истории, которые вычитал в книгах, или просто болтал о том, как прошел его день. — Ты зря себя терзаешь, — беспокоилась матушка. А потом жаловалась отцу, что дитя не должно видеть столь страшные вещи. И действительно, лицо Финголфина была обожжено и изуродовано ядовитой кровью Врага, повязки намокали от его собственной, темной и дурно пахнущей крови, а под иссиня-бледной кожей проступали черные вены. Даже Сильмариллы, лежащие на стойке рядом с постелью, казалось, не могли вернуть короля к жизни. Но Эрейнион никого не слушал, он делал то маленькое дело, на какое был способен, и наделся, что это поможет. Мир состоял из вездесущей пыли, колкой, удушливой, заполнившей легкие, и каждый вдох отзывался вспышкой боли, словно удары молота прямо по костям, нервам и истерзанной плоти. Боль разливалась по телу, заполняла его целиком, взрывалась огненными цветами или, невыносимая и тягучая, тянула в бездну. Нолофинвэ видел эту бездну, бездонную и черную, и себя — на самом ее краю. И она звала, словно ужасная пасть огромного чудовища, — падай уже, не продлевай агонию. Все равно сожрет. Порой манила иначе — холод и забвение, в котором не будет боли, не будет слабости, не будет удушливой пыли. И за холодом мерещилось мягкое тепло — как бывает суровой зимой в горах, если сильно замерзнешь. Закрывай глаза, засыпай, замерзай — и не просыпайся. Но Нолофинвэ чувствовал с свет — и раз за разом отворачивался от бездны. К свету, к жизни. Он пытался ловить серебристо-золотые лучи, впитывать их кожей, сердцем, душой. И все ради еще одного вздоха. Еще одного удара сердца. И еще одного. И еще… Нолофинвэ отчаянно хотел жить и вернуться из тьмы. А еще не собирался и не умел сдаваться. А когда этого становилось мало, он слышал голос. Не различал слов, не узнавал — но чувствовал родную душу совсем рядом. И тогда он рвался из тьмы особенно яростно, цеплялся за край бездны, карабкался все выше и выше, будто выбирался из темных подземелий. — Сегодня наставник Сурэлин учил меня языку йатрим, — Гил-Галад специально не сказал «дориатрим», чтобы показать, насколько он осведомлен. — Я многое понял, но наречие митрим мне нравится все же больше. А это даже звучит как будто… надменно. Он не дождался никакой реакции, вздохнул, поправил подушку под головой Финголфина и продолжил болтать. — Ты бы сейчас посмеялся, верно? Я буду думать, что ты смеешься. Я еще, дедушка, мы с Лосвен, Нарглином и другими играли сегодня в мяч. Было здорово, хотя мне пока не слишком хорошо дается. А ты дашь мне пару советов или сам не умеешь? Я ведь не видел, чтобы ты играл — это потому, что королю несолидно, или не любишь? Еще один шаг прочь от бездны. Она оставалась все еще близко, слишком близко, но вокруг Нолофинвэ уже не сгущалась темнота. Напротив, он блуждал среди смутных видений — снов ли, пророчеств, предвестников проклятия, или мороков, порожденных Тьмой. Вот Феанариони, ведомые Клятвой, требуют вернуть Сильмариллы. Но Финдэкано непреклонен. — Не вы вырвали сокровища из короны Врага, не вам ими владеть. Он желает, чтобы холодный суровый край Хитлум расцвел и стал подобен Валинору. Почитает это заслуженной наградой, забыв о других. И Феанариони решают действовать поначалу малой кровью, отправляют лазутчиков, чтобы те выкрали Камни. Однако Финдэкано ловит их и приговаривает к смерти. Нолофинвэ не раз видел сына в гневе, но теперь что-то неуловимо меняется в его лице. Нет больше союза между Домами, и оба готовятся к войне. — Кровью моего отца оплачена эта победа, — говорит Финдэкано воинам. — Ныне наш народ владеет Светом и возвысился над всеми прочими. По правую руку от него стоит Иримэ — но не Аннаэль. Он, вместе с синдар и эдайн, занимает место на краю площади. С содроганием Нолофинвэ видит на знаменах не герб Дома — а собственное лицо. И едва узнает все прочие лица. — Почтенная Гвенлин сказала, что твое сердце билось быстрее, когда я ушел, зато начался жар. Эрейнион уже привычно уселся на край кровати. — Но ведь это не так уж плохо, да? От Черной Немочи жара не бывает, значит, тебе уже лучше, дедушка. Мы сегодня строили сторожевой навес на большой сосне. Я обязательно покажу тебе его, но, наверное, он слишком мал для взрослого. О, чуть не забыл! — он спохватился. — Я без помощи залез на коня! И наконец разучил ту самую песню про Смешение света, папину любимую. Выходит уже почти хорошо. Давай я спою… Голос снова тянул Нолофинвэ прочь из бездны. Но кошмары вставали у него на пути. Ожесточенные войной, Майтимо и Финдэкано уже не помнят, кем некогда были. После смерти Моргота из Ангбанда разбежалось множество орков и чудовищ — и охотники Тьелкормо гонят их к Хитлуму, пожирать людей и эльфов, разорять поселения. Обе стороны без колебаний убивают мирных жителей, а пленных воинов жестоко пытают. Война истощает землю, но требует все больше и больше — продовольствия, металла, лошадей, тканей и кож, масла и снадобий. Финдэкано и Майтимо поднимают налоги, и их подданные голодают. Но слова просителей больше не доходят до их ушей, а требования бунтовщиков — лишь гневают. Мечом и плетью приводят они народ к покорности. Оба измыслили и иное зло — забирают больше у эдайн и синдар, нежели у нолдор, ведь среди тех меньше воинов, способных сопротивляться. Так разделяются народы, жившие как братья, и одни владеют другими. Нет таких злых чар, что превратили бы их в орков — но души их отравлены и изуродованы не меньше. Нолофинвэ рыдал бы, всплеснул слезами горе и ужас — но не сумел даже этого. — Мне очень понравились «Землеописания» дядьки Тургона, — рассказывал Эрейнион. — Жаль, что он ушел и не записал другие тома. Ты, наверное, знаешь их, но я тебе зачитаю пару глав. Кое-что я перевел на синдарин, сам, — добавил он с гордостью, — и считаю, что мой перевод более точен. Но сперва… забыл еще сказать. Лорды Маэдрос и Куруфин приехали с посольством. Они были довольно приветливы и желали тебе скорейшего выздоровления… Нолофинвэ показалось, что Эрейнион — теперь он узнавал его — заговорил о Турукано. Лицо сына всплыло перед глазами, и Нолофинвэ попытался отогнать очередное видение — но поздно. Заслышав о войне, Турукано запрещает даже самым доверенным из своего народа покидать пределы Сокрытого Города. Он запирает в темнице всякого, кто только смеет смотреть в сторону Экхориат, но от того желающих уйти становится только больше. Нарушения тайны боится он, но все больше начинает бояться мятежа и междоусобицы, подобной той, что разрывает Белерианд за границами города. И вот тех, кто ненадежен, не заточает он в подземелье, а сбрасывает со скалы. И щедро одаривает всякого, кто доносит на других. Лорды его ополчаются друг против друга и плетут интриги, не останавливая безумие, а лишь усугубляя его. Наконец Идриль с немногими соратниками решается построить тайный ход, чтобы навсегда покинуть убежище, ставшее тюрьмой. И Нолофинвэ видит, как Тургон ведет на скалы собственную дочь. Он закричал, но из горла вырвался лишь тихий хрип — и голос радостно затараторил над ним, но Нолофинвэ, внутренне содрогаясь от самого черного ужаса, не мог ничего разобрать. — Сыновья Феанора остались у нас ждать твоего выздоровления, — на этот раз Эрейнион начал с новостей. — А еще отец написал королю Финроду, чтобы приехал помочь тебе. Думаю, ты и правда скоро поправишься! Финдарато долго пытается примирить враждующие старшие Дома — но тщетно. И в конце концов, тоже закрывает границы. Он считает, что хранит в них Свет, что он, единственный, остался праведен. Лучники с отравленными стрелами и хитроумные ловушки стерегут Нарготронд, поражая всякого, кто явится. А вера Финдарато меняется, становясь похожей на древние культы, о каких рассказывали эдайн. Лишь слово короля — свято, а прочим должно внимать и повиноваться. Не думать, не спорить — лишь преклонять колени перед прозревателем Истины. Они обречены уверовать — или умереть. Финдуилас молчит из страха, Артаресто, сломленный темными чарами в Минас-Тирите, лишается собственного разума и повторяет каждое слово брата. Нолофинвэ остановился. Он не понимал, есть ли смысл выбираться из тьмы. Века назад, когда нолдор впервые назвали его своим предводителем, Нолофинвэ посвятил им всего себя. Они доверили ему жизни и судьбы, а он сделал их мерилом своих дел, своими судьями, своим главным сокровищем. Он служил вассалам и любил их беззаветно. Нет, Нолофинвэ никогда не обманывался и не лгал себе. Его верные не были идеальны, он видел как их достоинства, так и пороки. Однако они бросили вызов Тьме — как с той, что воплощена в чудовищах Моргота, так и Тьме в собственных душах. Они боролись за свободу, за право строить собственный мир, избавленный от Моргота. Ведь если Эру завещал Арду своим детям — кому, как не им, за нее биться? И вот они пали. Сдались Тьме, когда Враг повержен. Нолофинвэ без колебаний готов был отдать жизнь, даже самую фэа — но теперь потерял нечто гораздо более ценное. То, что заставляло его строить крепости и составлять военные планы. Работать, сражаться, вдохновлять. Снова и снова подниматься, когда Враг сокрушительными ударами сбивал его с ног. Он сражался с Тьмой — а нолдор так легко впустили ее в свои сердца. Нолофинвэ больше не стремился к свету. Он шагнул назад, к краю — чтобы бездна наконец пожрала его. А потом кошмар оборвался. Звуки и смутные тени, мельтешение сквозь сомкнутые веки, хлестнули по угасающему сознанию. Крики, лязг оружия, возня. — Прочь от короля! — отчаянно крикнул Эрейнион. Нолофинвэ приоткрыл глаза. Перед ним эльдар в красном и синем сражались друг с другом, а Гил-Галад, едва доросший взрослому до пояса, выставил перед собой кинжал и пытался отогнать воинов от его ложа. Кошмары вырвались из тьмы и прорастали в реальность. Но еще не воплотились полностью, их можно было остановить! Невероятным усилием Нолофинвэ приподнялся на кровати, единственной рукой ухватил Эрейниона за ворот рубахи и отбросил в сторону — подальше от резни. Затем вокруг снова сгустилась тьма. Силы оставили Нолофинвэ. Но в этой тьме он снова тянулся к свету. Выбраться, выжить — любой ценой. Чтобы жуткие видения из темноты навсегда остались лишь наваждением. Ему снова было, за что сражаться.