Мир за гранью.

Недели, последовавшие за их первой брачной ночью, превратили размеренную жизнь в подземном дворце в нечто иное. Если раньше Тэнлань был внимательным и несколько отстранённым хранителем, то теперь он стал чем-то вроде живой, дышащей тени Элиаса. Той самой тени, что не просто следует за своим владельцем, а постоянно стремится поглотить его, слиться с ним воедино. Элиас, с не свойственным ему саркастичным стоицизмом, принимал это как новую форму бытия. Просыпался он всегда в объятиях Тэнланя. Тот, казалось, вообще не нуждался в сне в привычном понимании, предпочитая проводить ночи, наблюдая за лицом своего супруга, обвивая его конечности своими, как плющ, старающийся охватить древний дуб. — Ты знаешь, — как-то утром проговорил Элиас, пытаясь высвободить руку, которую Тэнлань прижимал к своей груди даже во сне. — В Академии у меня была отдельная кровать. И это было довольно удобно. Я мог, например, перевернуться на другой бок. Тэнлань приоткрыл один алый глаз, и в его глубине вспыхнула тёплая, собственническая искорка. — Холодно и одиноко. Теперь у тебя есть я. И я не намерен позволять тебе мёрзнуть. — Я не мёрзну. Я пытаюсь дышать. Ты придавил мне половину лёгких. Тэнлань лишь урчаще вздохнул, похожим на довольного крупного кота, и притянул Элиаса ещё ближе, зарываясь лицом в его шею. — Ты пахнешь сном и покоем. Моё. Эта фраза – «моё», стала лейтмотивом их дней. За завтраком Тэнлань не просто сидел рядом. Он пододвигал свой стул так близко, что их колени соприкасались, и одной рукой продолжал держать Элиаса за запястье, словно боясь, что тот испарится, стоит ему отпустить. Во время уроков каллиграфии ситуация стала просто комичной. Тэнлань, как обычно, стоял сзади, направляя руку Элиаса. Но теперь он прижимался к его спине всем телом, его подбородок покоился на плече Элиаса, а губы то и дело касались его шеи. — Ты понимаешь, — безразлично заметил Элиас, выводя идеальный иероглиф «облако», — что при такой концентрации твоего… энтузиазма, у меня дрожит рука? Вместо возвышенной духовности получается «вечно нервный дракон». — Твои линии всё равно прекрасны, — прошептал Тэнлань ему в ухо, заставляя Элиаса вздрогнуть. — Они такие же, как ты. Совершенные, даже когда сопротивляются. Он не ограничивался лишь близостью во время занятий. Если Элиас решал почитать в библиотеке, устроившись в глубоком кресле, Тэнлань появлялся через пять минут и устраивался у его ног, положив голову ему на колени, словно гигантская, сверхъестественно красивая собака. И он мог часами лежать так, не двигаясь, лишь изредка поворачивая голову, чтобы коснуться губами пальцев Элиаса, перелистывающего страницы. — Я всего лишь пытаюсь прочитать трактат о миграции магических потоков в восьмом измерении, — говорил Элиас, глядя на него сверху вниз. — Это требует определённой концентрации. — Я не мешаю, — возражал Тэнлань, его алые глаза прикрывались от удовольствия. — Я просто нахожусь здесь. Продолжай. Читай мне. — В этом и проблема. Ты не «просто находишься». Ты… излучаешь. Всё моё периферийное сознание кричит о том, что на мне лежит голова восьмисоткилограммового мифического существа, которое, судя по всему, испытывает ко мне романтический интерес размером с небольшую планету. Тэнлань рассмеялся, мягко и глубоко. — Ты преувеличиваешь. Всего лишь с чёрную дыру. И я не испытываю интерес. Я испытываю одержимость. Это совсем другое. Самым большим испытанием для Элиаса стали водные процедуры. Раньше Тэнлань оставлял его в гроте одного. Теперь же он считал своим долгом присутствовать лично. И не просто присутствовать. Как-то раз Элиас, уже погрузившись в тёплую молочно-бирюзовую воду, пытался расслабиться. Через пару минут в воду бесшумно вошёл Тэнлань. Он был обнажён, и его бледная кожа казалась ещё белее на фоне цветной воды. Он подошёл к Элиасу с таким видом, будто собирался не мыться, а проводить ещё один священный ритуал. — План «пять минут наедине с собой» провалился, я смотрю, — констатировал Элиас, откидывая мокрые волосы со лба. — Ты не должен быть наедине с собой, — мягко, но непреклонно заявил Тэнлань, подходя вплотную. — Ты должен быть со мной. Всегда. Он взял в руки губку и ароматное мыло и начал мыть спину Элиаса. Его движения были медленными, почти гипнотическими. Но очень скоро они перестали быть просто гигиеническими. Его пальцы с острыми когтями скользили по коже Элиаса, оставляя за собой мурашки, а губы приникали к мокрым плечам и шее. — Я… вроде как уже чистый, — попытался протестовать Элиас, чувствуя, как его собственное тело начинает отвечать на эти ласки, вопреки всем законам логики и сарказма. — Чистота – понятие относительное, — прошептал Тэнлань, выливая ему на голову кувшин ароматной воды, чтобы смыть пену. — Я должен убедиться лично. Всюду. И он принялся «убеждаться». С методичностью и тщательностью, достойной лучших учёных Академии. Его руки, его губы, его язык исследовали каждый сантиметр кожи Элиаса, будто заново открывая его для себя. Элиас, сначала пытавшийся сохранить хоть каплю иронии, вскоре сдался. Он опёрся руками о мраморный край бассейна, позволив Тэнланю делать что угодно, его собственное дыхание стало прерывистым, а в ушах зазвенело от крови. — Ты… это уже не мытьё, — с трудом выговорил он, когда Тэнлань добрался до особенно чувствительного места на его внутренней поверхности бедра. — Это поклонение, — поправил его Тэнлань, его голос был густым и тёмным, как мёд. — А поклонение не должно иметь границ. Он развернул Элиаса к себе и поцеловал его – глубоко, влажно, с голодом, который, казалось, никогда не будет утолён. Вода вокруг них заволновалась. Элиас почувствовал холодный камень под ладонями и горячее тело Тэнланя, прижатое к своему. Это было подавляюще. Всепоглощающе. И чертовски приятно. Их близость в воде была иной, чем в постели. Более плавной, более текучей. Тэнлань держал его на весу, его руки подхватили Элиаса под бёдрами, прижимая его к своей груди. Элиас закинул голову на плечо Тэнланя, его глаза были закрыты, а губы приоткрыты в беззвучном стоне. Он чувствовал каждое движение, каждый толчок, отдававшийся эхом в наполненном паром гроте. Его собственная магия, обычно холодная и сдержанная, пульсировала в такт этому древнему, властному ритму, смешиваясь с магией Тэнланя в единый, бушующий поток. Позже, когда они, завернувшись в мягкие халаты, сидели в чайной комнате, Элиас чувствовал себя одновременно опустошённым и заполненным до краёв. Его тело было расслабленным и податливым, а разум, обычно такой острый и язвительный, пребывал в состоянии туманного умиротворения. Тэнлань поднес к его губам чашку с тёплым чаем. — Пей. Ты потратил много сил. — Ты их и потратил, — парировал Элиас, но его голос звучал без обычной едкости, скорее устало и покорно. — Я был всего лишь пассивным участником этого… энергетического коллапса. Тэнлань улыбнулся, его алые глаза сияли удовлетворённым светом. — Ты был совершенен. Ты всегда совершенен. Он поставил чашку и снова притянул Элиаса к себе, усадив его к себе на колени, как драгоценную куклу. Элиас не сопротивлялся. Он устроился поудобнее, прижавшись головой к его груди, и слушал ровный, медленный стук его сердца – сердца, которое, казалось, билось только для него. — Тебе действительно никогда не надоедает? — тихо спросил Элиас, уже почти засыпая. — Вот так. Все время. Быть прилепленным ко мне. Тэнлань провёл пальцами по его волосам. — Пятьсот лет я провёл в пустоте, Элиас. В тишине, где единственным звуком было эхо моих собственных мыслей. А теперь у меня есть ты. Твой голос. Твоё дыхание. Твоя саркастичная, прекрасная душа. Как солнце после вечной ночи. Как ты можешь надоесть солнцу? Элиас ничего не ответил. Он просто прижался ближе. И в этот момент он понял, что, возможно, эта ненасытная, удушающая любовь была именно тем, что ему было нужно. Щитом от всего мира. Убежищем, где он мог позволить себе быть слабым, быть любимым, быть тем, кем он никогда не мог быть – просто Элиасом. Не Охотником, не Мостом, не Наследником. А мужем древнего, прекрасного и слегка безумного существа, которое любило его больше самой вечности. И пока его друзья в отчаянии прочёсывали мультиверс, Элиас Ляо Харистон нашёл свой единственный, истинный дом – в цепких, но нежных объятиях того, для кого он был всей вселенной. И впервые за всю свою долгую и странную жизнь он не хотел быть нигде больше.