lithium

You want a better story. Who wouldn’t?

Richard Siken

II

У Минги всегда было хорошее воображение. В детстве, когда мама уехала и оставила его жить с пожилой бабушкой, он часто оставался один, или с ней, но ее внимание вечно было приковано к маленькому телевизору, по которому бесконечно шли новости, и веселого в них было мало. Минги садился в изножье дивана и наблюдал за ползающими по стенам тенями, похожими на очень больших тараканов, уверенный, что он их сам себе придумал от скуки. Призрак дедушки, читающий газету в старом кресле, качал головой, когда видел Минги, но он был очень скучным, и на него Минги никогда почти не обращал внимания. — Привет, милый, — сказала мама, когда позвонила им на домашний телефон в первый и последний раз. — Ты не представляешь, как мне хорошо одной живется. Она не сказала “без тебя”, но Минги было на тот момент уже семь, он был умным, и уже научился читать между строк, что он никому на целом свете особо нужен не был. Он видел много разных вещей, но ни одна из них не хотела стать его воображаемым другом, потому что он был всего лишь человеческим ребенком в поношенной одежде, грустный и грязный, пропахший бабушкиными лекарствами, и даже всякие сущности им брезговали. Так ему казалось, по крайней мере, пока он не узнал, что они просто не любят, когда их кто-то видит. Первый раз к врачу его отправили в средней школе. Из-за него случилась авария со школьным автобусом, потому что он выхватил руль у водителя и вывернул в сторону, когда увидел впереди стоящего посреди дороги человека. Он так и сказал, когда его потом допрашивали, и по тому, как переглянулся его учитель со школьным психологом, понял, что облажался. Психиатр задавал ему много вопросов, но Минги решил, что будет врать и притворяться нормальным, так что ему просто выписали курс успокоительных и списали все на стресс от тяжелых условий дома. Минги не понимал, чем так тяжелы его условия, пока не побывал в гостях у Уена и впервые увидел теплоту и чистоту настоящего дома. К себе он никогда никого не звал, потому что тени, похожие на тараканов, давно заполонили его дом и поселились в голове у бабушки. Все комнаты и коридоры когда-то красивого места были забиты мусором и хламом, а бабушка уже почти не разговаривала, так и проводя время перед телевизором. Минги понял, что дело плохо, когда она начала иногда общаться с призраком деда, поэтому решился и обратился в больницу, через которую вызвали к ним органы опеки. Бабушку забрали в лечебницу, с мамой Минги никто не смог связаться, но новая жена отца, услышав эту историю, не смогла сдержаться и не взять его к себе, чтобы всем соседям рассказывать, какая она хорошая, сердобольная женщина. Минги быстро научился мимикрировать под их ожидания. Он не злился на отца, по правде говоря, тот был для него чужим человеком, но Минги попытался узнать его получше, предпринять усилия. Со сводной сестрой они соблюдали нейтралитет, она не лезла к нему, он не трогал ее, а когда они выросли и стали подростками, то иногда даже прикрывали друг друга, если кто-то хотел вернуться домой поздно. Это не была идеальная семья и не была идеальная жизнь, но Минги мог от нее оттолкнуться, чтобы добиться чего-то правильного. Но у него всегда было богатое воображение. Этим он и нравился Уену, Чонхо и Сану, с ним никогда не было скучно. Когда он рассказал им, что думает, что у учителя истории в подвале живут чужие дети, и он ими питается, они загорелись этой идеей и затеяли долгую, масштабную слежку. Минги был в восторге от того, что его восприняли всерьез. Они делили смены, проводя вечера у дома мистера Смита, наблюдали за ним через военный бинокль, который Сан стащил у отца, делали снимки. Минги знал, что он ничего не придумал, потому что он слышал крики из подвала, а руки мистера Смита были по локоть покрыты кровью, но это не стало бы в суде весомым доказательством. А потом они с Уеном осмелели, забрались в его дом, когда он уехал за продуктами, почти спустились в подвал, но мистер Смит вернулся, зашел в дом, увидел их и вызвал полицию. Минги не знал, сильно ли досталось Уену от родителей, но он закрывался и грубил ему каждый раз, когда Минги вспоминал об их прошлом общем деле. Он даже начал его избегать, и Минги от этого стало так больно, что он написал ему письмо, в котором сказал, что пойдет туда один, и если он не вернется, то хочет, чтобы Уен знал, что был отвратительным другом, и Минги не простит его, если умрет и будет преследовать до конца жизни. В подвале было темно и пусто. Минги открыл люк в вырытый внизу погреб и увидел там белеющие детские косточки. Полиция, которую вызвали родители Уена, когда нашли его в панике и слезах в своей комнате, увидела эти косточки тоже. Конечно, они считали, что мистер Смит их убил, а не съел, но главным было то, что Минги доказал, что он не сумасшедший. Уен чувствовал себя виноватым, что бросил Минги, всю свою жизнь после этого, пытался исправить, а Минги не говорил, что давно простил его, потому что не хотел, чтобы Уен его снова бросил, и ему казалось, что кроме чувства вины ничего его рядом с ним не держит. Уен и Сан начали жить вместе еще в универе и продолжили после. Чонхо устроился на хорошую работу и перестал особо с ними видеться. Минги вылетел на третьем курсе из-за нервного срыва, когда узнал, что умерла бабушка, но его навыков оказалось достаточно, чтобы устроиться помощником декоратора в местный театр. Там он и познакомился с Есаном, Хонджуном и доктором Паком. У него был талант и могло быть блестящее будущее. Но у Минги всегда было очень хорошее воображение.

***

Театр был маленьким, но подающим надежды. Киму Хонджуну, креативному директору, приехавшему к ним из Нью-Йорка почти сразу после университета, удалось привлечь инвестиции от нескольких благотворительных фондов, и он вложил эти средства в то, чтобы помимо конечного продукта создать театру определенный медийный имидж и рекламу, приковавший к ним взгляды ценителей самобытного искусства по всей стране. Для постановки неизменно брались сценарии начинающих драматургов, обычно — провокационные, которые сами по себе уже были высказыванием. Премьеры транслировались на ютубе в прямом эфире, на показы приглашались журналисты, блогеры и инфлуэнсеры. Через год труппа уже вовсю участвовала в разных конкурсах и гран-при, часто возвращаясь домой с наградами. Это было хорошее место, важное место. В нем кипела жизнь, которой Минги так ужасно не хватало, и он подумал, что сможет построить что-то нормальное, если там задержится. Ким Хонджун ему искренне нравился, хоть и бывал грубоватым, но никогда не требовал от людей того, чего не делал сам, и это не вызывало ничего, кроме глубокого уважения. Есан был актером третьего плана, миловидным, но тихим, и они никогда не разговаривали наедине, только на общих рабочих встречах. Минги заново построил свою личность, когда начал там работать, радуясь очередному новому началу, и у него вышло слепить из себя кого-то достаточно интересного, чтобы люди и правда сами захотели с ним общаться. Его звали выпить, приглашали на тусовки, с ним флиртовали, его имя было всем известно. Все было хорошо, все было очень хорошо, и работа у него ладилась, ему правда нравилось делать что-то своими руками, придумывать концепты, реализовывать их. Киму Хонджуну нравилось его видение. Ким Хонджун иногда даже им восхищался. Когда он созванивался с Уеном и Саном, они слушали его рассказы с сомнением, но все равно были рады, что Минги счастлив. Он и был - какое-то время. Но его жизнь всегда должна была быть трагедией. С Есаном они сдружились, когда вместе поехали забирать антикварный комод из городка в трех часах езды отсюда. Есан вызвался помочь, потому что был одним из самых сильных участников команды. Первый час они провели в неловком молчании, а потом оказалось, что Есану нравится та же группа, которой Минги был одержим весь последний месяц, они начали разговаривать, Минги понравилось его чувство юмора, и обратно они вернулись уже друзьями. Есан был очень похож на Минги тем, что плохо ориентировался в социальных ситуациях, но теперь они могли делать это вместе, не чувствуя себя лишними или неправильными. Еще Есан был очень красив, и поэтому через год работы бок о бок с ним Минги придумал, что он в него влюбился. Из этого ничего не вышло, хоть они и сходили на несколько свиданий и пару раз переспали. Секс был хорошим, но ни Минги, ни Есан на самом деле не хотели отношений в традиционном смысле, поэтому просто остались друзьями. Минги убеждал себя, что его это не волнует, что он не чувствует себя отверженным, пока после учебы не вернулись в город Уен и Сан. Минги познакомил их друг с другом, а через месяц на вечеринке стал свидетелем того, как они все втроем целовались. Он избегал их несколько недель, узнал, что Есан теперь живет вместе с ними, и что-то внутри него засвербило и сломалось, как раньше. Доктора Пака он встретил случайно. Тот заехал в бар, в котором они отмечали премьеру, чтобы передать Хонджуну ключи от их дома, которые тот забыл утром. Минги никогда не видел Хонджуна таким смущенным, поэтому с интересом разглядывал его партнера со спины, отмечая про себя и точеную фигуру, и выверенную изящность жестов. А потом Пак Сонхва обернулся, и Минги понял, что его глаза полностью черные. Его вырвало на пол, когда он осознал, что происходит. Его коллеги по закулисью вызвали ему такси, и ему удалось притвориться, что он просто перепил, и Пак Сонхва ничего в тот момент не заподозрил. Это поменяло все. Театр перестал быть безопасным местом, а к друзьям Минги обратиться не мог, потому что они его предали, исключили из своей жизни, а Минги не собирался больше быть жалким и выпрашивать крохи их внимания. Он игнорировал звонки Уена и Сана, уходил из помещения, если оказывался там вместе с Есаном, не открывал дверь квартиры, притворяясь, что его нет дома, когда они к нему приходили. Его это ужасно раздражало, ведь если он смог услышать слово “нет”, то и им тоже нужно было научиться это делать. Еще Минги пил, много, и его состояние от этого только ухудшалось. Конечно, он начал следить за Хонджуном. Конечно, он очень быстро понял, как мало было чудес в том, что театр добился успеха, и как много было вложено в это крови. Хонджун скрывался лучше других, не выдавая своей природы ни внешне, ни поведением. Но Минги искал его детские фото, аккаунты членов семьи, и находил только пустоту. До колледжа Кима Хонджуна не существовало. Конечно, никто, кроме Минги не находил это странным. Когда Хонджун проводил частные репетиции с главными актерами, они выходили вымотанные, обессиленные. Никто держался в костяке труппы дольше года, а про тех, кто уволился, ничего потом не было слышно. Хонджун перемалывал людей, питаясь их амбициями, талантом и энергией, а потом выбрасывал их, как мусор, очаровывая следующих. Пак Сонхва был сложнее, и наблюдать за ним было гораздо тяжелее, поэтому Минги сделал то, что казалось ему самым логичным на тот момент — сблизился с Хонджуном и подружился с ними обоими. Он так старался убежать от проблем, что пошел на все, чтобы зацепить их, показать себя идеальной жертвой, с отчаянием изображая потерянного, талантливого мальчика, просто нуждающегося в чьей-то опеке и наставлении. Плохо было то, что чем чаще они приглашали его в свой дом, тем отчетливее Минги понимал, насколько они на самом деле опасны. Хонджун питался эмоциями, паразитировал на чужой энергии, но Пак Сонхва чаще был с ног до головы покрыт кровью, и Минги потребовалось около месяца, чтобы понять, что Ким Хонджун ему прислуживает. Он не знал всего, не успел узнать, но он не удивился бы, если бы кто-то его склада характера, но без его умения видеть, закончил бы после такой дружбы в ванной с перерезанными венами. Пак Сонхва всегда был с ним вежлив и мягок, но как будто готовил его к съедению, точными аккуратными уколами разрушая его самооценку, снижая его бдительность. Он мог сказать: — Я слышал, что Джоанн стала главным декоратором всего через полгода работы. Потрясающе, правда? Я общался с ней, она исключительный художник, но не все рождаются с таким талантом. Нет, Минги, я не про вас, конечно. Я уверен, что вы добьетесь успеха, просто в своем темпе, это абсолютно нормально. В его словах не было ничего плохого на первый взгляд, но хоть Минги и знал, кто он, внутри него все равно расплывалась неуверенность и отвращение к себе, и он ничего не мог с этим сделать. Он назло им нашел бывших актеров, уволившихся после нервного срыва и выгорания, влился им в доверие, записал на диктофон их рассказы о методах Хонджуна, и одного этого хватило бы, чтоб его уничтожить. Но Минги ждал непонятно чего, и дождался. На последнем спектакле, на котором он работал, Хонджун обнял за плечи Есана и начал что-то шептать ему на ухо, очаровательно посмеиваясь. Они стояли у края кулис, скрытые тяжелой тканью от зрителя, но это не помешало Минги выпихнуть Хонджуна на сцену, разломав его телом декорацию, а потом сесть на него сверху и в припадке исступленной ярости начать его избивать, крича, чтобы он убрал от Есана свои грязные, извращенные руки. Хонджун внес за него залог в полицейском участке, посадил в свою машину и привез в свой дом на очередной ужин, но ни он, ни Пак Сонхва больше не изображали дружелюбие. — Ты омерзителен, Минги, — с открытой неприязнью выплевывает Пак Сонхва. На столе стоят пустые тарелки и пустые стаканы, потому что они по привычке начали создавать иллюзию ужина, но в процессе вспомнили, что перед Минги притворяться не нужно. — Мы ничего тебе не сделали. — Пока, — пожимает плечами Минги. — Но вы уже примерялись к моей душе зубами, и не говорите, что этого не было. — Ты не понимаешь, с кем связался, — вздыхает Хонджун, обмениваясь с Сонхва взглядами. — Бедный ребенок. — Понимаю, и более жалких, тошнотворных существ я не встречал, — говорит Минги, просто чтобы задеть их, потому что на самом деле, конечно, видел, но лицо Пака Сонхва искажается от обиды, а потом становится непроницаемым. — Ты не уйдешь отсюда просто так, Минги, — улыбается Пак Сонхва, но Минги пришел не с пустыми руками, так что они начинают переговоры. Минги делает все, что они от него требуют, а взамен они обещают не трогать его друзей. Но все это, конечно, было только в его воображении.

***

В этот раз, когда Пак Сонхва выписывает ему направление на госпитализацию, он выглядит даже немного грустным и смотрит на него с едва заметным сочувствием. Как и всегда, когда Минги начинает пить таблетки, ему становится тошно от самого себя, когда он вспоминает, как относился к людям вокруг себя из-за картинок, придуманных его воображением. Доктор Пак никогда не хотел ему ничего плохого, старался ему помочь, но Минги так не хотел признавать, что болен, что ему проще было вообразить его монстром, переложив на него всю тяжесть ответственности за то, что Минги требовалось лечение. За все время, что они были знакомы, доктор Пак всегда был терпелив и спокоен, сдерживался, когда Минги, поглощенный бредом, оскорблял его, не давил, хотя мог, позволяя Минги двигаться к исцелению в своем темпе. Мир становится серым, предсказуемым и равнодушным, но Минги этого заслуживает. Какой бы ни была его жизнь, ему давно пора было взять себя в руки и перестать жить фантазиями, раня людей, которым он был небезразличен, в процессе. Он звонит Сану перед тем, как лечь в больницу, потому что он не готов говорить об этом с Уеном, коротко объясняет ему, что произошло, умалчивая о том, что в этот раз зашел так далеко, что придумал себе любовь всей жизни, но честно признаваясь, что врал им. Сан ничего не говорит ему плохого, но долго молчит, прежде чем сказать, что надеется, что Минги скоро станет лучше. К Есану Минги так и не приходит, думая, что не имеет на это права, и из-за этого Уен на него обижается так сильно, что не навещает его в больнице ни разу и не отвечает на звонки, когда Минги оттуда выходит. Он проводит в клинике три недели, потому что в этот раз он не был в кризисе и пришел сам, и ему просто нужно было настроить химический обмен в своем теле так, чтобы снова быть в норме. На работе с пониманием относятся к его больничному, и когда он заканчивается, Минги приводит себя в порядок, подстригает коротко волосы, перестирывает и гладит одежду, готовит себе обед, который собирает в маленький ланчбокс, и едет в офис, как бы плохо ему ни было от одной мысли, что он должен вновь там появиться. Когда он получил эту работу, он был уже на грани того, чтобы сдаться. До этого он ночами сидел на кассе супермаркета, чувствуя, как тоска и уныние переполняют его с каждой минутой все больше, и после третьей жалобы от покупателей на его резкость и грубость, его уволили, и если бы Чонхо не позвонил ему в тот день и не предложил попробовать устроиться в его компанию, вряд ли Минги вообще был бы здесь до сих пор. Но он все равно в свой первый день пропускает прием таблеток, боясь, что с ними ему станет еще хуже, и это приводит к тихой, но ужасающей катастрофе, разбираться с последствиями которой Минги придется, вероятно, не один месяц. Он не знает, какие встречи с Чоном Юнхо были реальны, а какие он себе придумал, поэтому решает поступить просто и сделать вид, что их вообще никаких не было. Ему все равно становится больно, когда он замечает его у кофемашины утром со спины. Чон Юнхо, как всегда, в своем идеальном выглаженном костюме, с прямой спиной, внимательным взглядом, но сейчас, когда мозг Минги утихомирили препаратами, он понимает, что ничего жуткого в его внешнем виде нет, и выглядит Чон Юнхо на самом деле вполне обыкновенно. Немного неуверенно, немного странно, но обыкновенно. — Доброе утро, — говорит Чон Юнхо, когда Минги, не сдержавшись, тоже подходит сделать себе кофе. Он видит в глазах Чона Юнхо немой вопрос, но игнорирует его, просто кивая. — Доброе утро, — отвечает Минги, ставит свою чашку и включает машинку. Он не смотрит на Чона Юнхо, когда продолжает безучастным, равнодушным тоном. — Погода сегодня ужасная, надо было взять зонт. Тот ничего ему не отвечает, и от этого Минги тоже становится больно, но не так, как от двух стиков сахара, которые он замечает на столе, когда Чон Юнхо уходит со своим кофе, не попрощавшись.

***

Жить настоящей, реальной жизнью Минги никогда не нравилось, но он старается — ради себя, ради друзей, хоть они с ним и не хотят сейчас видеться, и только Сан общается с ним смсками. Он перестает задерживаться в офисе, приходя и уходя в четко оговоренное время, но пока он там, работает изо всех сил, через месяц и правда получая повышение. Это означает, что теперь Чона Юнхо он видит гораздо чаще на собраниях и совещаниях, но они сохраняют вежливый нейтралитет, и Чону Юнхо хватает добропорядочности, чтобы не поднимать вопрос того, как Минги с ним общался, когда был нездоров. Они работают вместе эффективно, и Чон Юнхо, даже обычный, ничем не примечательный Чон Юнхо без бездонных темных глаз и вечного голода внутри, все равно ему нравится. Минги жаль, что он все испортил еще не успев начать, но он хорошо выучил правила, поэтому не лезет к нему, зная, что даже если Чон Юнхо окажется приятным человеком, Минги все равно будет держать его за руку и тосковать по тому Чону Юнхо, которого он себе придумал. Минги сливается с общей массой работников так естественно и быстро, что это его бы напугало, если бы от таблеток у него не атрофировались почти все эмоции. Он продает свою старую машину и берет в кредит новенькую, чистенькую, аккуратную тойоту. По дороге на работу и с нее он всегда слушает одну и ту же песню, позволяя себя одну единственную слабость, связывающую его с той жизнью, от которой он отказался. К доктору Паку он ходит каждую неделю, потому что его состояние требует пристального мониторинга. Уен встречает его холодным, колючим взглядом каждый раз и не разговаривает с ним больше необходимого. Но Минги не сдается, и показывает ему каждый раз, насколько сильно он старается взять себя в руки, исправить то, что наделал, сейчас — по-настоящему, без притворства. И это наконец срабатывает. В этот день он переносит сеанс на самое позднее время, потому что ему приходится задержаться из-за запуска нового продукта, в котором он участвовал. Когда он выходит из кабинета доктора Пака, Уен уже стоит, одетый, у двери клиники, скрестив на груди руки и молча идет за ним, запрыгивая на пассажирское сидение тойоты, когда Минги выключает сигнализацию и открывает двери. — Что ты делаешь, Минги? — спрашивает Уен, переходя к делу без лишних прелюдий. Он обводит рукой идеально чистый салон машины без каких-либо признаков индивидуальности, а потом и самого Минги, выглядящего не менее безупречным. — То, чего вы от меня хотели, — отвечает Минги растерянно, сжимая в руках руль. Он ожидал не такой реакции, но Уен хотя бы с ним разговаривает, и это уже прогресс. Главное теперь ничего не испортить. — Мы?.. Я не знаю, что страшнее, смотреть на тебя такого, или смотреть на тебя, когда ты срываешься, — выдыхает Уен, облокачиваясь на стекло. Минги бросает на него взгляд, хмурится и пристегивает перед тем, как тронуться с места. — Я не хочу больше доставлять проблем, — говорит Минги, уставившись на дорогу, как бы ему ни хотелось смотреть на Уена, чтобы понять, о чем он вообще думает. — Это не значит, что ты должен перестать быть собой, и стать… этим, — не сразу отвечает Уен, и звучит почти смятенно, когда продолжает. — Или значит. Я не знаю. Если тебе лучше, то, наверное… — Мне лучше, — с энтузиазмом подтверждает Минги. Если он повторит это достаточно много раз, то это станет правдой. — Мне жаль, что я не навестил Есана. Я не хотел никого из вас обидеть. — Не надо об этом, — просит Уен. — Я пытаюсь тебя простить, потому что, если честно, то я скучаю. Минги улыбается, но быстро прячет эту улыбку за маской идеального равнодушия. — Я рад это слышать, — говорит он вслух. Остаток дороги они проводят в молчании, думая каждый о своем, но Уен обещает написать ему на неделе, когда Минги высаживает его у дома, и правда пишет. И в этот раз, Минги обещает себе, он будет ему хорошим другом, и он на самом деле изо всех сил пытается.

***

Минги узнает, что Есан больше не живет с Уеном и Саном, и что пока его не было, они сильно поссорились, но никто не рассказывает ему из-за чего. С ним обращаются как с чем-то хрупким, сломанным, как будто любая мелочь может его из себя вывести, и хоть Минги этого заслуживает, ему это быстро надоедает. Нет смысла в исцелении, если даже его лучшие друзья не верят в то, что это надолго, и он с упорством доказывает им, что стоит доверия. Минги интересуется их жизнью, пишет каждый день, помогает, поддерживает, и понемногу они начинают ему заново открываться. Уен признается, что собирается переучиваться на врача, и хоть он верит, что у него получится, все равно нервничает из-за этого так сильно, что его тошнит от стресса после каждого приема пищи. Сан рассказывает, что хочет завершить карьеру, потому что не помнит, когда в последний раз работа приносила ему радость, но не может сделать этого сейчас, пока Уен не поступит. Ни с кем, кроме Минги, он этим не делится, и Минги рад, что может дать ему хоть немного облегчения, просто выслушав. Он многое пропустил, пока лежал в больнице, но куда больше он пропустил, когда, ведомый своим эгоизмом, играл в идеальную жизнь со своим больным разумом. Близкие ему люди переживали трудности, боролись со своими проблемами, а он даже не пытался быть с ними рядом. Но они его за это простили, дали ему очередной шанс, и Минги не мог его упустить, как бы тошно ему не было от своего отражения в зеркале. Дни летят очень быстро, когда превращаешь их в рутину, и скоро Минги кажется, что он и сам превращается в офисного призрака. Он все чаще забывает пообедать, выпить кофе, и когда тот остывает, просто идет и заваривает себе новую чашку, которая так и стоит нетронутой до следующего кофебрейка. Чон Юнхо смотрит на него, когда ему кажется, что Минги не видит, со странной задумчивостью, но Минги просто отбрасывает это в сторону с мазохистским упорством. Одним утром он видит на своем столе конфету рядом с фигуркой цыпленка, выбрасывает в мусорку и цыпленка, и конфету, только чтобы снова увидеть их на том же месте на следующий день. Чон Юнхо холодно улыбается, когда ловит его взгляд на совещании, и Минги заставляет себя опустить глаза на документы, хоть в груди у него что-то и сжимается. В пятницу он приходит к Уену и Сану в гости, принося любимый виски Уена, и, хоть сам он не пьет, он не мешает друзьям отвести душу и успокоить нервы алкоголем. Сан уходит спать уже после третьего стакана, а Уен напивается так, что плачет. Минги его успокаивает, обнимая, говорит, что все будет хорошо, но потом весь холодеет, потому что Уен вдруг произносит: — Это так нечестно, — вытирая глаза ладонью. — Что нечестно? — спрашивает Минги, хотя догадывается, что ответ ему не понравится. — Все это. Я должен радоваться, но я знаю, что ты несчастен, я знаю, что это нечестно, что ты несчастен, я… — Уен снова всхлипывает, убирая руки Минги от себя. — Уен, о чем ты говоришь? — настойчиво спрашивает Минги, поворачивая его к себе лицом. Ему не нравится, сколько вины и обиды он видит в его глазах, от этого ему сводит живот тревогой даже несмотря на то, сколько таблеток он сейчас принимает. — Я так злился, что ты меня бросил, — говорит Уен, и слова вдруг начинают вырываться из него одно за другим, как будто он физически замолчать не может. — И в этот раз, и в тот, предыдущий. Когда мы с Есаном… Это было так нечестно, что ты перестал с нами общаться. У вас ничего уже не было, и то, что мы теперь втроем были вместе, не значило, что ты нам не нужен, но ты даже поговорить не хотел, просто… Просто ушел, отрезал нас, как будто мы ничего не значили. Знаешь, сколько вечеров я провел под твоей дверью? Это сводило меня с ума. Ты же знаешь, ты для меня важен. И когда ты… Когда ты сорвался, знаешь, я даже обрадовался, потому что снова был тебе нужен. Я думал, что теперь тебя не потеряю, но правда в том, что ты так никогда к нам и не вернулся, да? Минги молчит, потому что не знает ни что сказать, ни что почувствовать. Глаза Уена вспыхивают, когда он хватает его за руки. — Они сказали мне, что тебе так будет лучше, — бормочет Уен, смотря на него с какой-то виноватой горячечностью. — И я подумал, я видел, что, наверное, да? Я знал тебя со школы, и тебе то, что ты мог видеть, никогда не приносило счастья. Каждый раз, когда что-то шло не так, ты переставал смотреть на свою обычную жизнь и полностью уходил туда, и, наверное, я боялся, что однажды я тебя там окончательно потеряю. Прости, я… Я не должен был в этом участвовать. Я не хочу больше в этом участвовать. — Я не в себе, Уен, — тихо говорит Минги, отказываясь слышать то, что он пытается ему сказать. Тяжесть этого откровения уже оседает внутри его, скручиваясь в плотный, ощутимый комок паники. — Конечно, мне лучше, когда я не потворствую бреду, рожденному моим воображением. — Нет, — резко перебивает его Уен и садится прямо, становясь вдруг очень серьезным. — Нет, нет, все, я не буду больше в это играть. Ты, наверное, не захочешь иметь дел со мной после этого, но я не хочу видеть, как ты угасаешь просто потому, что кто-то решил, что ты должен быть таким, как мы все. — Не делай этого, — просит Минги, зажмуриваясь. — Я знаю, что ты не сумасшедший, Минги, — уперто продолжает Уен. — Я знаю, что доктор Пак и Ким Хонджун — не люди. Они сказали мне об этом сами. Есан тоже знает. Ты не болен. С тобой все в порядке. — Что? — переспрашивает Минги, чувствуя, как у него начинает кружиться голова. — Я хочу, чтобы ты был счастлив, — просто отвечает Уен устало. — Ты мой друг. Пожалуйста, будь счастлив. — Что, если я не могу? — тихо спрашивает Минги, переставая пытаться делать вид, что не понимает, о чем они говорят. — Научись, — искренне говорит Уен и берет его за руку. — Никаких больше секретов, ладно? Я так устал от секретов. — Ладно, — выдыхает Минги и закрывает лицо ладонями, пытаясь отогнать подступившую к горлу тревожность. — Поговори с Есаном, — слышит он голос Уена как сквозь пелену воды. Ладно, думает Минги, потому что говорить он больше не может, поэтому просто кивает. Рука Уена сжимается вокруг его ладони, а потом отпускает.

***

Ответ от Есана приходит не сразу, и Минги уже думает даже, что он не ответит вовсе, но через два дня на экране его телефона высвечивается сообщение с сухим “Да, конечно. Когда тебе будет удобно?”, и отступившая за рутину тревога снова расцветает внутри Минги, не давая вздохнуть. — С вами все в порядке? — участливо спрашивает Чон Юнхо, уже одетый в пальто и собирающийся уходить, останавливаясь у его стола. — Конечно, — бесцветно улыбается ему Минги, думая, что Чон Юнхо мог бы и не показывать, как хорошо он его знает, после того, что Минги сделал. — Рад это слышать, — вежливо кивает Чон Юнхо, поправляет воротник рубашки, прекрасно зная, что Минги не может оторвать взгляда от этого его жеста, а потом уходит к лифтам. Минги выдыхает, пытаясь унять свои дрожащие не то от злости, не то от страха пальцы, и пишет Есану, что свободен каждый вечер после шести. Они договариваются на пятницу, в том же пабе, в который Минги отвел Чона Юнхо на их первое и последнее свидание. Минги приходит первый и ждет его у входа, слишком нервничая, чтобы зайти внутрь в одиночестве. Он узнает машину, из которой выходит Есан, и чувствует, что его тошнит еще сильнее, когда он сталкивается взглядом с Хонджуном, сидящем на водительском сидении. Минги с трудом подавляет порыв подойти и разбить ему лобовое стекло, потому что Есан его друг, и он должен хотя бы выслушать его, прежде чем опять избить чертового Кима Хонджуна, ничего не знающего о чести и обещаниях. — Выглядишь ужасно, — говорит Есан, когда подходит к нему, спрятав руки в карманах своего явно очень дорогого пальто. Минги проглатывает комментарий, что Есан и сам как будто из склепа вышел со своими кругами под глазами и бледной кожей, потому что он не может испортить их разговор до того, как он начался, и просто молча придерживает дверь, пропуская его вперед. Минги на автомате помогает ему снять пальто, потому что они, может, давно не вместе, и может даже больше не друзья, но его мозг все равно воспринимает Есана как кого-то, о ком нужно заботиться. Есан уходит к бару и возвращается с двумя содовыми и любимыми гренками Минги, ставит все на стол, неуверенно ему улыбаясь, садится напротив. — Это все уже ужасно неловко, — вздыхает Есан. — Как много ты знаешь? — Практически ничего, — отвечает Минги, пытаясь расслабиться. Это Есан, с ним не нужно так сильно притворяться, но сейчас он ощущается чужим и враждебным. Минги кажется, что он видит, как оплетают Есана руки Пака Сонхва и Кима Хонджуна, и он не может не чувствовать ужаса и отвращения. — Как много ты хочешь узнать? — спрашивает Есан, и он тоже очевидно не в своей тарелке. — Как ты думаешь? — давит из себя усмешку Минги, но она выходит неискренней, горькой. — Слушай, — осторожно начинает говорить Есан, теребя между пальцами трубочку, торчащую из стакана. — Ты должен знать, что это не должно было зайти так далеко. Мне правда жаль, что я не поговорил с тобой раньше, но Сан сказал, что ты ложился в клинику, снова начал принимать лекарства, старался исправить свою жизнь, и я просто не мог… — Брехня, — перебивает его Минги. — Ты знаешь, что я тебя всегда выслушал бы. — Да, — сокрушенно соглашается Есан, отводя взгляд. — Ты прав. Я знал. Но струсил. Вот так. Прости. — Я не понимаю, — говорит Минги, начиная злиться. — Я правда не понимаю, если ты все знал, ты же знал, что я это все сделал ради вас? Ради тебя? И продолжал молчать, чтобы что? Смеяться за моей спиной? Ты вообще понимаешь, от чего я отказался, чтобы они тебя не трогали? — Они не трогали, Минги, — отвечает Есан, и выглядит он сейчас так, как будто Минги его ударил. — Давай я просто начну с начала, ладно? И мне правда жаль, я думал, что тебе лучше, я… — Вы все очень много за меня думаете, — вспыхивает Минги, отталкивая в сторону стакан с содовой. Он едва не падает, но Есан ловит его, стабилизируя. Минги трет глаза, выдыхает, заставляя себя успокоиться. — Говори. — Я подслушал разговор Сонхва с Уеном, — помолчав, признается Есан. Он напряжен так, что Минги видит, как подрагивают на стакане его пальцы. — До того, как тебя госпитализировали в первый раз. Я просто шел домой, они разговаривали у входной двери, Уен не пустил его внутрь. Я услышал твое имя, и не стал выходить из-за угла, чтобы не мешать им. Это все звучало как бред, честно говоря. Но я все равно задумался, решил проверить. — Идиот, — не удерживается Минги, но тут же зажимает себе рот, чтобы не сказать еще чего лишнего. У Есана вырывается нервный смешок. — Да, наверное. Но тебе было плохо, знаешь, а я ничего не мог сделать. Поэтому через неделю я встретил Уена после работы и расспросил его обо всем. Он пытался сделать вид, что не понимает о чем я. Но он ужасный врун, особенно когда чувствует себя виноватым. Так что в итоге он мне все рассказал, и про школу, и дальше. Я, если честно, все равно не поверил. — И поэтому ты приехал сюда с Хонджуном? — с нескрываемым весельем спрашивает Минги, и Есан краснеет. — Нет, я… Он меня не трогал, Минги, поверь, — настаивает Есан, непроизвольно наклоняясь к нему ближе. — Он хотел, чтобы ты знал, что он меня сам не трогал. — Мило, — улыбается Минги. — Я вижу, он тебя теперь часто не трогает, да? Я должен был догадаться, когда Уен сказал, что у тебя главная роль. — Какого черта, Минги? — вырывается у Есана, и он вздрагивает, откидываясь на спинку стула. Он выглядит искренне задетым, и Минги опять начинает тошнить, потому что он вообще не это хотел сказать. — Прости, я… — бормочет он, закрывая лицо руками. — Я не это имел в виду. Продолжай, пожалуйста. — Я упорно работал, ясно? И да, я пытался добиться его внимания, но не тебе меня за это осуждать, — продолжает Есан, скрестив на груди руки. — Ты сам за ним как щенок бегал в свое время, когда ни с кем из нас разговаривать не хотел. Мне было интересно. Я хотел узнать его ближе. Он яркий, талантливый, харизматичный, и у него уже есть партнер, так что мне не пришлось бы объяснять, что я не умею любить людей так, как принято. Так что я упорно работал и упорно пытался добиться его расположения. Но, знаешь что? — Что? — спрашивает Минги угрюмо. — Он вел себя, как школьница, вот что, — со смешком говорит Есан, но взгляд у него все равно остается серьезным. — Избегал меня. Стоило нам остаться наедине, он сразу находил предлог, чтобы тут же убежать. Вот такой ужасный, страшный хищник. Я получил роль не потому, что он меня выбрал. Он бы вообще меня уволил, если бы мог, но у меня уже была хорошая фанбаза, да и он не хотел, чтобы кто-то пострадал из-за его прошлых ошибок. — Есан, тебя увезли в больницу прямо с репетиции, — напоминает Минги, вообще уже переставая что-либо понимать. — Потому что я сам на него накинулся, Минги, — снова краснеет Есан. — Не ради успеха или еще чего. Он просто… Понравился мне, знаешь? И мне было не важно, что он делал с другими, но вообще? Он ничего не делал. Не знаю, что ты себе напридумывал, но они все сами приходили к нему. Заключали сделки. Просили величия. Ему нужно питаться, да, но он ни у кого ничего не брал без согласия. — Ты влюбленный дурак, — ошеломленно говорит Минги, не зная, что делать с этой информацией. — Ты знаешь, что нет, — улыбается Есан, но в его улыбке нет ни капли веселья. — Я ничего от него не беру. И от Сонхва тоже. Ты знаешь, что мы уже давно с Уеном и Саном жили просто как друзья и соседи? — Нет, — отвечает Минги, но его это не удивляет. — Вот так, — говорит Есан, неопределенно взмахивая руками. Он все еще выглядит так, как будто бы ему от всего этого очень неловко. — Я им с самого начала сказал, что мой мозг работает по-другому. Что я могу быть с ними телом, но никогда не буду с ними сердцем так, как они привыкли. И они согласились, но ты же их знаешь. Им было больно от того, что я не могу их полюбить. Так что я это закончил. И начал с Хонджуном и Сонхва. Ты вообще не облегчил мне задачу. — Я тебя уберечь пытался, — отзывается Минги безэмоционально. — Понимаешь? — Да, — серьезно отвечает Есан и, помешкав, кладет на его ладонь свою руку. — Но я принял решение, Минги. Мне это нужно. За это я не буду извиняться. Но я должен был сказать тебе раньше. Мне правда жаль. Минги выпивает весь стакан содовой разом и достает гренку, упрямо в нее вгрызаясь. Он хочет злиться на Есана, на Уена, на Кима Хонджуна или Пак Сонхва, но не может, потому что может понять их всех, поэтому злится он только на себя. — Мне кажется, — говорит Минги, нарушая повисшую за их столом тишину. — Что я разрушил кое-что, что было для меня очень важным. Мне кажется, что я не смогу это исправить. — Сможешь, — уверенно отвечает Есан, сжимая его руку. — Тебе нужно поговорить с Уеном и Саном, — говорит Минги. — Не знаю, из-за чего вы поссорились… — Из-за тебя, — просто отвечает Есан, вклиниваясь посреди его фразы. — … не знаю, из-за чего вы поссорились, — упрямо продолжает Минги. — Но вам надо с этим разобраться — Хорошо, — соглашается Есан, отводя взгляд. — Мне нужно будет время, — говорит Минги честно. — Хорошо, — снова кивает Есан, но выглядит хотя бы уже не таким подавленным. Они расходятся в тишине, и Минги искренне не знает, что со всем этим делать. Но утренний прием таблеток все равно пропускает.

***

Минги — не сумасшедший, но от этого не становится легче. Наверное, он всегда знал, что прав, даже когда убеждал себя в обратном, и именно это не становится для него откровением. Но Минги — плохой человек, плохой друг, с этим смириться гораздо сложнее. Он думал, что все исправил, но на самом деле, он просто играл в хорошего, но так и не понял, как это — по-настоящему не причинять людям боли, и поэтому он не знает, имеет ли он право продолжать пытаться что-либо исправить. То, что сделал Уен, не воспринимается им, как предательство, потому что он сам, наверное, на его месте поступил бы точно так же. Минги не знает, как много известно Сану, но тот даже в самые плохие моменты от него не отказывался, поддерживал связь, и Минги должен был ценить это больше. Он не может злиться на Есана, потому что Есан ему не принадлежит, и разговор с ним был похож на пощечину, напомнившую о том, что мир не крутится вокруг Минги, даже если он считает себя особенным. Минги вел себя, как дурак, и все, что с ним случилось, было его собственном выбором. У всех действий есть последствия. Его последствия улыбались ему утром в очереди к холодильнику, но сейчас, когда Минги снова слез с таблеток, ему хватало эмпатии разглядеть, что в этой улыбке не было ничего, кроме очень знакомой Минги боли. Его никогда никто не хотел. Он был неудобным, неловким, никуда не вписывался. Его собственная мама его оставила и стала без него счастливее. Отец так и не смог понять и полюбить, хоть и пытался, но они были слишком разными и слишком чужими друг другу, чтобы у него это получилось. Его друзья только учились принимать его полностью, Минги, конечно, ценил это, но не мог до конца поверить, хоть это и было только его проблемой. Чон Юнхо увидел его, всего, принял и захотел остаться с ним рядом. А Минги дал ему тепло, дал любовь, заставил его в них нуждаться, а потом отобрал, ни на секунду не задумавшись, что сделает ему этим больно. Он думал об этом сейчас, и ему больше хотелось умереть, чем все исправить, но Минги пытался стать лучше, а это значило, что ему придется принять ответственность, а не убежать от нее. Даже если Чон Юнхо тоже решит, что он больше его не хочет. Чон Юнхо может сделать с ним все, что угодно, но это не значит, что Минги не обязан хотя бы попытаться.

***

Он рассказывает про Чона Юнхо Уену, и тот молчит так долго, что Минги начинает бояться, что перешел черту, и это было слишком рано для их хрупкой, только начавшейся вновь на равных дружбе. — Так значит, это тот коллега, — медленно произносит Уен, и по его лицу невозможно прочитать, как он к этому всему относится. — Да, — подтверждает Минги, сжимает руками свои колени и чувствует себя очень неловко. — Насколько странно то, что это уже второй мой разговор с близким человеком на эту тему? — спрашивает Уен, и хоть его лицо все еще непроницаемо, Минги замечает в его глазах отголосок веселья. — Ты дружишь со мной, так что странно только то, что этот разговор для тебя не первый, — улыбается Минги, и Уен все же теряет маску равнодушия, начиная смеяться. — У тебя хотя бы не двое сразу, — добавляет Уен, и теперь очередь Минги рассмеяться. В этом смехе много застарелой боли, но Минги благодарен за то, что Уен хотя бы пытается понять, и за то, что они впервые за долгие годы могут говорить о таких вещах открыто. Ему все еще страшно, все еще неловко, но он учится быть с собой честным полностью, не разделяя себя на два мира, и у него щемит в груди от того, что Уен тоже ради него переступает через себя и старается. — Кстати, мы и правда сходили на свидание, — говорит Минги, и снова смеется, когда видит, как Уен смотрит на него широко открытыми глазами, в которых недоумение смешано с восхищением. — Сон Минги, наверное, ты все-таки сумасшедший, — вздыхает Уен, а потом пихает его в плечо, подсаживаясь ближе. — Во-первых, покажи мне его. Минги послушно достает телефон, открывает сайт компании и находит общее фото с прошлого года, приближая лицо Чона Юнхо, стоящего в самом заднем ряду. Уен одобрительно цокает языком, как будто они говорят не о древнем потустороннем существе. — Ладно, у меня больше нет вопросов. Значит, говоришь, он хотел тебя съесть, но не стал? — Да. Ну, вроде того — краснеет Минги, вспоминая, что в каком-то смысле Чон Юнхо все же успел его попробовать. — Минги, только не говори, что ты с ним переспал, — с притворным осуждением возмущается Уен, и на его лице расплывается восторг, когда он видит, что Минги краснеет еще больше и отворачивается. — Окей, я знаю, что пожалею об этом, но расскажи мне все в деталях, потому что — вау. Я знал, что ты не такая невинная овечка, какой пытаешься казаться, но на первом свидании? — Все намного хуже, — признается Минги, и ему перестает быть весело. — Тот звонок… Когда ты сказал, что Есан в больнице. После которого я вернулся в лечебницу. Он был в тот вечер. Я уехал домой, выпил таблетки, и… — Минги, — с ужасом тянет Уен. — Только не говори, что… — Все намного, намного хуже, — продолжает Минги, чувствуя, как расплывается внутри привычный холод. — Я его люблю. Как мне это исправить? Он не знает, про что именно спрашивает, а Уен не уточняет, но смотрит на него очень серьезным и честным взглядом, признавая его право даже на это странное, как будто неуместное в этой ситуации чувство. — Я не знаю, — говорит Уен растерянно. — Я правда не знаю, Минги. Но Минги все равно после этого разговора становится немного легче.

***

Он знает, что Чона Юнхо мало заботит, как он выглядит, но все равно перед вечеринкой проводит перед зеркалом в своем номере не меньше часа, укладывая успевшие отрасти после стрижки волосы. Одежду для него подбирает Есан, которого Минги зовет в гости в вечер перед своим отлетом, и это первый раз, когда они видятся, с их разговора в пабе. Может, Минги стоило бы подумать подольше, прежде чем дать новый шанс их дружбе, но он слишком нервничает, чтобы быть одному, а Есан всегда умел его подбодрить. И за свою задачу Есан берется со всем энтузиазмом человека, сильно провинившегося перед лучшим другом, но яростно желающего восполнить ущерб. Расходятся они на гораздо более хорошей ноте, и Есан, пусть и не знает всего, все равно искренне желает Минги удачи, крепко и порывисто обнимая его перед уходом. Минги даже не чувствует привычной злости от того, что знает, что внизу Есана ждет Ким Хонджун на своей шикарной спортивной машине. В самолет они набиваются толпой скучно одетых одинаково измотанных людей, занимая собой почти два полных рейса. Чон Юнхо летит налегке, сжимая ремень почти наверняка пустой сумки, и выглядит очень нервно что во время посадки, что во время полета. Минги хочет к нему подойти, но не может, и это разрывает ему сердце. Он думает все три часа, отличается ли чем-то его любовь от его обычной одержимости, если он ни о чем, кроме Чона Юнхо, думать не может. Но он готов отступить, если Чон Юнхо ему откажет, так что, наверное, отличается. Минги спускается вниз на лифте, приходя за десять минут до начала, занимает свое место, и не слышит ни одной фразы, произнесенной со сцены, потому что все время смотрит на знакомый аккуратный затылок. На огромном экране за спиной генерального директора компании загорается надпись «Спасибо за внимание!». Зал взрывается слабыми аплодисментами, и все собравшиеся встают со стульев, задевая спинки впереди стоящего ряда, из-за чего перешептывания людей сливаются в единую какофонию со скрипом ножек и грохотом металла. Минги берет несколько стульев и тащит к краю зала, повторяя за другими коллегами. Свет гаснет и зажигаются дешевые мерцающие гирлянды, развешанные по пустым, ничем не украшенным стенам. Минги поражает, как они умудрились даже празднование дня рождения компании лишить намека на жизнь и веселье, но, видимо, этому тоже учат на бизнес-курсах при престижных университетах. Он идет к Чонхо, чтобы пожать ему руку, но оставляет его с друзьями, когда заканчивает обмениваться дежурными, ничего не значащими фразами. Чону Юнхо, как всегда, идет полумрак. По случаю праздника он нацепил на лицо широкую, очаровательную улыбку, настолько искусственную, что даже жаль тех, кто ей искренне верит. Он стоит с кучкой топ-менеджеров, изящно придерживая бокал с шампанским за тонкую ножку своими длинными пальцами, смеется, механически запрокидывая голову, хлопает их по плечам с одобрительными возгласами. Чон Юнхо вообще не старается, ведет себя чрезмерно и недостаточно одновременно, но никто, конечно, не обращает на это внимания. Минги любуется им издалека — и этой бледной шеей, торчащей из-под застегнутой на все пуговицы рубашкой, и подчеркнутой силуэтом пиджака талией, и белоснежными кончиками острых зубов, обнажающихся каждый раз, когда Чон Юнхо громко и заливисто смеется. Минги хочется его коснуться так сильно, что сводит пальцы. Он скучает по мелкой дрожи, в которой заходилось тело Чона Юнхо, стоило Минги до него дотронуться, по жаркому шепоту рядом с его ухом, по обжигающему холоду его кожи, по хитрой усмешке и детским восторженным смешкам. Минги скучает по чувству, что Чон Юнхо всегда где-то рядом, даже если глазами его не видно, по его странной, лишенной чего-либо человеческого абсолютной заботе, но больше всего Минги скучает по переполняющему его ощущению, что их любовь — бесконечна, потому что они друг друга увидели полностью и даже не подумали попытаться изменить. Чон Юнхо отходит к столу и выливает содержимое своего бокала в ведро со льдом, после этого громко ставя его на стол. На него оглядываются две девушки, и Чон Юнхо широко и пьяно им улыбается. Минги думает о том, как нелепо, что сначала он считал его жутким и пугающим, потому что в каждом притворном, карикатурном движении Чона Юнхо видно не желание напугать, а невыносимо глубокая печаль. Как долго он был один? Почему никто этого не замечал? Минги хочется взять весь мир, скомкать до размера горошины и положить Чону Юнхо в его холодные, цепкие ладони. Целовать его так долго, пока в нем самом не останется ни капли жизни, и еще немного дольше. Держать его на своих коленях и доставлять ему так много наслаждения своими касаниями, чтобы он забыл, что существует хоть что-то, кроме исступляющего удовольствия. Минги так скучает, что даже перестает думать о том, что ничего из этого не заслуживает.

***

— Добрый вечер, — улыбается Минги как может галантно, хотя сердце в его груди колотится так, что Чон Юнхо, конечно, не может не слышать. Но он никак не показывает своей реакции, смеряя Минги недоуменным взглядом. — Добрый, — мягко отвечает Чон Юнхо и оглядывается, как будто проверяя, не обратился ли Минги к кому-то еще, стоящему рядом. — Сон Минги, верно? Мы с вами давно не общались вне работы. Вы что-то от меня хотели? Минги восхищенно думает, что Чон Юнхо, как всегда, хорош в том, чтобы притворяться, и он, конечно, вряд ли простит его так просто. Ему даже не обидно, он рад, что Чон Юнхо в принципе с ним разговаривает, пусть и делает вид, что они не особо знакомы. Если он думает, что Минги это ранит, то он забыл, что Минги — сумасшедший, и увидит в этом только возможность познакомиться с ним и влюбить в себя заново, если Чон Юнхо решит упорствовать. — Да, — после паузы коротко отвечает Минги. Чон Юнхо вежливо растягивает губы в улыбке, чуть наклонив голову, но Минги просто молчит, разглядывая его, и Чон Юнхо его взглядом ежится. — Вы много работаете последнее время, — не выдерживает молчания Чон Юнхо, и Минги довольно улыбается. — Да, — соглашается он, делая небольшой шаг вперед. — С вами все порядке? Вы как будто нервничаете. — Ерунда, — тут же отзывается Чон Юнхо, пытаясь отодвинуться, но натыкается спиной на стену. Если бы они были тут только вдвоем, его бы это не остановило, и он просочился бы сквозь бетон с возмущенным выражением лица, но на них смотрят, поэтому Чон Юнхо вынужден продолжать с ним разговаривать. Он вскидывает подбородок, изображая испуг. — Тут очень душно, а я слишком много выпил. Вы, кажется, тоже. — Вы же знаете, я не пью, — со смешком говорит Минги, подступая еще ближе. — Да и вы тоже. — Не знаю, что вы хотите сделать, — отвечает ему Чон Юнхо, и в его темных глазах начинает плясать раздражение. — Но это все очень неуместно. — Ах, ну, — вздыхает Минги, выставляя вперед руку и упираясь ей в стену рядом с головой Чона Юнхо, а потом наклоняется и продолжает очень тихо. — Мы с вами делали вместе и куда более неуместные вещи. Ему кажется, что во взгляде Чона Юнхо на мгновение проскальзывает настоящая злость, и Минги радуется этому, как ребенок. Потому что если Чон Юнхо может на него злиться, то значит, ему не все равно, и еще есть шанс все исправить. — Давайте не будем говорить об этом здесь, — сухо говорит Чон Юнхо и пихает его ладонью в грудь, заставляя его отойти. Минги обдает кожу холодом даже сквозь шелковую ткань рубашки, и он мгновенно чувствует, как расплывается по его щекам румянец, потому что даже такое прикосновение отзывается в нем мгновенной волной желания. Чон Юнхо долго смотрит на него, прежде чем бесцветным тоном сказать. — Подойдите к лифтам в лобби через пять минут. Минги — взрослый человек, поэтому маленький победный танец он исполняет только в своих мыслях. Чон Юнхо ждет его, встав напротив лифта с неестественно прямой спиной. Его губы сжаты, а лицо непроницаемо в карикатурном изображении недовольства. Минги с трудом заставляет себя держать свои руки при себе и не обхватить его за талию ладонью. Вместо этого он нажимает на кнопку и встает с ним рядом. — На каком этаже вы живете? — спрашивает Чон Юнхо, демонстративно избегая его взгляда. — Мне больно от того, что вы этого не знаете, — честно признается ему Минги. Чон Юнхо не сдерживает едкого смешка, но ничего не отвечает, дожидаясь, пока двери лифта откроются. Он заходит первый и сразу жмется спиной к поручню у дальней стены. — Я знаю, что мы с вами закончили на не лучшей ноте, — говорит Чон Юнхо, когда двери закрываются. Минги нажимает на 10 этаж и поворачивается к нему. Чон Юнхо выглядит очень недовольным. — Но это не повод унижать меня на глазах у всех коллег. — Что? — растерянно спрашивает Минги, и Чон Юнхо закатывает глаза. — Вам нужно уметь принимать отказы, Сон Минги, — продолжает Чон Юнхо с удивительной упертостью. — Вам повезло, что я не доложил о ваших попытках заманить меня в постель отделу кадров. Мне показалось, вы одумались, поэтому я решил не рушить вам карьеру, но, видимо, я ошибался. — Вот как, — выдыхает Минги, тоже начиная злиться. Он, может, и виноват, но придуманная Чоном Юнхо звучит откровенным перебором. — Не стоило мне тогда соглашаться с вами выпить, — мстительно заканчивает свою мысль Чон Юнхо, а потом протягивает руку и нажимает на кнопку восьмого этажа, всем своим видом показывая, что разговор дальше он продолжать не намерен. — Говорите мне, что угодно, я заслужил, но не такую откровенную ложь. Вы и сами прекрасно знаете, что стоило, — выпаливает Минги и встает перед дверями лифта, не давая ему выйти. Чон Юнхо, может, конечно, пройти сквозь него, оставляя за собой холодок и разбитое сердце, но тогда ему придется перестать играть в обычного странноватого коллегу с неудавшимся офисным романом. Минги прекрасно видит, что именно об этом Чон Юнхо сейчас и думает, потому что у него раздраженно дергается лицо от с трудом сдерживаемой фрустрации. — Минги, ты меня пугаешь, — меняет тактику Чон Юнхо, бледнея еще сильнее. — В прошлый раз, когда ты на меня так смотрел, все закончилось плохо. Это правда. Но Чон Юнхо выглядит искренне обеспокоенным, и Минги вдруг чувствует укол сомнения, и его тщательно выстроенная заново реальность резко начинает идти трещинами. — Минги? — зовет его Чон Юнхо, но его голос тонет в том, с какой оглушительной громкостью начинает стучать у Минги сердце. — Минги, может, тебе нужно позвонить своим друзьям или врачу? — Все в порядке, — сквозь зубы говорит Минги и пытается успокоиться. Уен не стал бы ему врать, и Есан тоже. Они сказали ему правду. Вот только может они сделали это специально, чтобы проучить его, отомстить за весь тот вред и груз вины, который он привнес в их жизнь. Нет, они бы так не поступили, и ведь дело не только в этом — перед тем, как лететь сюда, Минги решился и, наконец, открыл папку с именем Чона Юнхо в своем облачном хранилище, которую запрещал себе трогать. Он посмотрел все видео, все фото, и на них все было так, как он помнил. Пыльная квартира, новая, нетронутая машина, огромный старый шкаф и смазавшееся от движения камеры бледное лицо, выглянувшее из-за открывающейся створки. Он не мог придумать себе это, потому что это настоящие, задокументированные доказательства, но… Минги никому больше их не показывал. — Зачем ты это делаешь? — вырывается у Минги, и он садится на пол, сжимая руками голову, разрушая идеальную укладку, над которой он долго трудился — для Юнхо, он все теперь делал только для Юнхо, жил, дышал, со своей головой разбирался. Минги бормочет, отгоняя подступающие слезы. — Ты мог просто сказать мне “нет”, ты же знаешь, что это для меня значит, ты же сам все видел, я всю жизнь… Я просто хотел сказать, что мне жаль, и мне каждый день больно от того, что я сделал, я не понимал тогда, что делаю, но это меня не оправдывает. Я понимаю сейчас, даже если уже поздно, я поступил с тобой так, как поступали со мной, и ты этого не заслужил. Я просто хотел сказать, что я скучаю, что я люблю тебя, что ты ни в чем не был виноват, что ты прекрасный, потрясающий, слишком хороший для меня. Я не понимал, как мне повезло, мне ведь даже не пришлось за тебя бороться, ты захотел меня сам, а я… Но ты мог просто сказать мне “нет”, а это… это жестоко, Юнхо. Ты знаешь, насколько это жестоко. Минги поднимает голову, чтобы посмотреть на него, хоть ему и сводит от боли все тело от одной только этой мысли сейчас, но, оказывается, есть вещи и пострашнее, чем разочарованный взгляд Чона Юнхо, и чем испуганный взгляд Чона Юнхо, и чем непонимающий взгляд Чона Юнхо. Двери лифта закрываются, и Минги понимает, что он тут один, а Юнхо ушел. У него нет сил ни встать, ни нажать на еще одну кнопку, когда лифт поднимается до его этажа. Минги кажется, что он, вероятно, уже умер, но если он умер, то почему ему так невыносимо разрывает душу на части? Разве не должен он обрести покой со смертью? Не имеет значения, что реально, а что нет, если он опять остается один. Двери закрываются, открываются снова. Ему нужно выйти. Скрежет сводит его с ума, царапая по нервам, увеличивая тревожность. Один, наедине с собой, как и всю жизнь, и какая ирония в том, что Минги даже себе сам настолько не нравится, чтобы радоваться своей компании. Двери почти закрываются снова, но кто-то перехватывает их ладонью и разводит в стороны. Минги видит очень мрачное, очень злое лицо Чона Юнхо, который, вообще-то, вышел на два этажа ниже, но сейчас заходит внутрь, хватает Минги за воротник рубашки и с нечеловеческой легкостью поднимает его на ноги, протаскивая по стене. — Жестоко? Что ты знаешь о жестокости, глупый ты человек? — шипит Чон Юнхо, показывая свои острые зубы. — Что ты можешь знать о любви? Что ты можешь знать обо мне? Я никогда не показывал тебе настоящей жестокости. — Тогда покажи, — просит Минги, судорожно выдыхая, ошеломленный этой переменой, но его тело реагирует на близость Чона Юнхо, его Чона Юнхо мгновенно, и вовсе не страхом. Тот смотрит на него нечитаемым взглядом, а потом дергает его за запястье, сжимая на нем мертвенной хваткой пальцы, открывает лифт кнопкой и тащит Минги за собой по коридору.

***

Чон Юнхо открывает дверь номера Минги и толкает его внутрь. От его пальцев на запястье остаются заметные следы, и Минги, все еще в тумане после приступа паники, пытается осознать все сразу, но не может. Он по привычке начинает разбирать свои мысли по полочкам, пока Чон Юнхо мечется вокруг него, беспорядочно скользя из одной стены в другую, как вылетевшая из клетки птица. Первое — Чон Юнхо знает, в каком номере Минги остановился. Конечно, он знает. Второе — Чон Юнхо ему все же врал, притворялся, у него получилось, но он вернулся, показал себя, пошел с ним. Почему он вернулся? Третье — Чон Юнхо с ним в одной комнате, настоящий, злой, не скрывающий боли Чон Юнхо, который прекрасен в своем неистовстве настолько, что Минги не может сдержаться, вставая у него на пути, цепляясь за него и крепко к себе прижимая. Стук его сердца отдается в пустой грудной клетке Чона Юнхо, и на мгновение Минги кажется, что оно и у него тоже бьется. Юнхо вздрагивает, а потом ерзает и пытается вырваться, но Минги держит его до последнего, пока Юнхо не бьет его по ребрам, с силой отталкивая назад. — Прости, — растерянно говорит Минги, чувствуя себя виноватым. У него кружится голова от того, что Чон Юнхо был к нему, наконец, так близко, но он все равно опять пытается собраться с мыслями, сказать хоть что-то, имеющее значение. — Просто… Я так скучал. Чон Юнхо смотрит на него так, что Минги хочется под землю провалиться, замерев в неестественно неподвижной позе. От него исходит угроза, исходит опасность, но Минги все равно делает шаг вперед. Он ничего не может теперь с собой сделать, потому что несколько минут назад он думал, что Юнхо больше никогда с ним рядом не окажется, и его разум просто отказывается принимать, что они рядом, но Минги должен соблюдать дистанцию. Чон Юнхо отшатывается от него, как от огня, гневно скаля зубы, а потом щелкает пальцами, и номер мгновенно погружается в темноту. Минги ничего не видит, и в этой черноте ему кажется, что Чон Юнхо повсюду, и он сможет его коснуться, если протянет руку. Но вокруг него пусто, и когда глаза Минги привыкают, он понимает, что и правда стоит посреди комнаты совсем один. Без работающих светильников гостиничная обстановка кажется гротескно неуютной, давящей. Здесь абсолютно тихо, не считая гулких отзвуков капель воды, падающих на поверхность ванной, за дверью уборной. Минги слышит звук своего дыхания, и больше ничего. Ему становится страшно, но совсем не из-за того, что его окружает. По его шее скользят ледяные пальцы. Он резко оборачивается, но за его спиной никого нет. Минги выдыхает, касаясь затылка ладонью, и чувствует остаточный холод, прилипший к его коже. А когда поворачивается обратно, то его сердце пропускает удар, потому что он натыкается на бледное лицо Чона Юнхо, торчащее из темноты прямо напротив, с широко открытыми глазами, в которых нет ничего человеческого, а потом Чон Юнхо так же стремительно исчезает, как будто его и не было. — Бу, — раздается довольный шепот рядом с его ухом, а потом тут же с другой стороны. — Такой маленький, такой глупый. Чон Юнхо проходит сквозь него, и Минги скручивает все внутренности холодом и безнадежным, оглушающим одиночеством. Он сгибается пополам, пытаясь отдышаться от шока, прижимает к животу руку. — Такой вкусный, — смеется Чон Юнхо, встает перед ним, ласково обхватывая его ладонь и ведет по ней своим языком до кончиков пальцев, а потом впивается острыми зубами в его ногти. Это больно, но не так больно, как должно быть. Чон Юнхо не прокусывает ни кожу, ни ногтевые пластины, а просто держит их во рту, облизывает, зажмурившись. Даже разозленный и обиженный, Чон Юнхо бережет его, хоть и обещал показать ему жестокость, и это нечестно. Так что Минги судорожно втягивает воздух и говорит, и правда имея это в виду: — Ты можешь не сдерживаться. Чон Юнхо открывает глаза, смотря на него снизу вверх шокировано, а потом выплевывает его пальцы и пихает Минги на пол, садясь рядом с ним на корточки и наклоняя набок голову. — Что ты сказал? — спрашивает он, вытягивая шею, чтобы лучше ответ Минги расслышать. — Ты можешь делать со мной все, что захочешь, — отвечает Минги, проглотив застрявший в горле комок из ужаса и других слов, сказать которые он не решится. Ему страшно, да, но только из-за того, что Чон Юнхо, может, все же ему откажет, а никак не из-за того, что тот может забрать его жизнь и не повести бровью. Минги ловит его пристальный взгляд и с упорством добавляет, чтобы ни о чем не жалеть, когда все кончится. — Я все равно твой. Чон Юнхо вдыхает со свистом и вскакивает на ноги, разъяренный, мерцающий. Минги заворожен им так сильно, что забывает, как дышать, и это Чона Юнхо тоже злит. — Глупый, — снова шипит он, как поглаженная против шерсти кошка, хватает Минги за лодыжку и тащит его по полу к кровати. У Минги задирается на спине рубашка, старый жесткий ковролин впивается в кожу, обжигает трением. Чон Юнхо очень силен, и если хотел бы, то мог бы выдрать ногу Минги с мясом, но не делает его. Он бросает его у изножья кровати, раздраженно наступая Минги на шею. Его ботинок в последний момент расплывается дымкой и проходит сквозь тело Минги, отдаваясь в глотке леденящим покалыванием. — Нет, — яростно восклицает Чон Юнхо и выпархивает за пределы номера, снова оставляя Минги одного в тишине. Но Минги уже понял, что почему-то Чон Юнхо всегда к нему возвращается, поэтому просто ждет, даже не пытаясь подняться. Так и происходит, и через несколько мучительно долгих минут Чон Юнхо решительным шагом проходит через входную дверь. — Встань, — гулко говорит он, быстро подходя к Минги. Тот слушается, но недостаточно быстро. Чон Юнхо хватает его за шкирку и вытягивает наверх, толкая в стену. От удара у Минги вышибает из легких воздух, но он все равно пытается сфокусировать взгляд на Чоне Юнхо, замершем напротив. — Красивый, — вздыхает Чон Юнхо, хватая его подбородок пальцами, выкручивает его голову к верху. — Почему я понимаю, что ты красивый? У Минги мурашки идут от его голоса, от его прикосновений, от его тяжелой, давящей энергии, от которой не хочется даже пытаться пошевелиться. Чон Юнхо отпускает его, а потом засовывает руку ему в грудь, обхватывая ладонью его сердце. — Тебе не стоило за мной бежать, — тихо произносит Чон Юнхо, гладит его изнутри, как будто не решаясь сжать пальцы. — Тебе стоило уйти, когда я тебе это разрешил. Минги улыбается, потому что ничего нелепее в жизни не слышал. — Возьми, — говорит Минги, не отрывая от него взгляда. — Оно твое. Чон Юнхо смотрит на него пристально, и его лицо искажается в гримасе боли, а пальцы, держащие сердце Минги, начинают подрагивать. — Никогда так не говори, — выдыхает Юнхо, вынимая из его груди руку. А потом кладет ладони на плечи Минги, наклоняется к нему ближе и — целует. Они едва касаются губами, и в этом жесте слишком много человеческого для существа вроде Чона Юнхо. — В следующий раз, Сон Минги, ты и правда умрешь, — обещает ему Юнхо, отстраняясь. Он больше не зол, но очень серьезен. — Следующего раза не будет, — улыбается Минги и притягивает его к себе снова.

***

Пальцы Юнхо повсюду — в его волосах, на его шее, скользят под рубашку, расстегивая пуговицы, трогают его лицо, и по коже Минги ледяной паутиной расходится изморозь в каждом месте, где Юнхо его касается. В нем просыпается такой голод, что он волнами обдает Минги изнутри, заполняя его разум, ослепляя абсолютным, бесконечным желанием. Минги не знал, что может чувствовать все настолько ярко, даже их первый единственный раз до этого кажется блеклым, приглушенным, хотя Минги и тогда чуть не умер. Кровь пульсирует в его теле, тянется наружу, его смертная оболочка слишком хрупкая, чтобы дать им обоим то, чего им так хочется. Юнхо вжимается в него целиком, крепко хватает его ладонями за голову, упирается в лоб Минги своим, жадно глотая его дыхание из приоткрытых губ, и все равно не может насытиться. Минги плавится от его прикосновений, не зная, куда податься, куда деть свои руки, поэтому просто скользит ими по рубашке на спине Юнхо, сминая ее в своих пальцах, и трется о него пахом, как подросток. — Пожалуйста, — просит Минги, даже не зная о чем, наклоняется и беспорядочно покрывает лицо Юнхо поцелуями, его щеки, его нос, его губы, не в силах на чем-то одном остановиться. Он опускает ладони на бедра Юнхо, гладит их, прижимая к себе ближе, Юнхо дрожит, подаваясь ему навстречу, а потом отстраняется резко и, схватив Минги за запястье, тянет его к кровати. — Я не знаю, — говорит Юнхо, толкая его спиной на матрас и тут же забираясь сверху. — Я все еще не знаю, как это нужно делать. Он говорит это, но трется о член Минги так, что это звучит издевательством. Его пальцы ложатся Минги на ключицы, едва проваливаясь внутрь, а на лице калейдоскопом сменяются маски с эмоциями, ни одна из которых не может задержаться. Его волосы неестественно растрепаны, выбитые из укладки пряди закрывают глаза, а шея дергается при каждом его движении, вздрагивая. Минги ужасно хочется вцепиться в нее зубами, прокусить, узнать, что под ней, почувствовать, как дрожит Юнхо от наслаждения, которое они оба давно не отличают от боли. — Я не встречал никого горячее тебя, — честно говорит Минги, приподнимаясь на локтях, чтобы не пропустить ни секунды этого зрелища. Юнхо растерянно останавливается и смотрит на его лицо. — Почему ты так говоришь? — спрашивает он, нагибаясь к Минги ближе. От этого движения он так надавливает своим весом на член Минги, что не может не чувствовать, как он даже сквозь ширинку в него упирается. Юнхо вздрагивает, заводя за спину руку и прижимает член Минги к себе ладонью. Они оба замирают, когда их обдает жаром от того, что это значит, и Минги, не сдержавшись, обхватывает его за бедро и засовывает пальцы за пояс черных брюк сзади, скользит ими вниз. У Минги пересыхает в горле, когда он понимает, что Чон Юнхо холодный и гладкий везде, как будто тот, кто его делал, забыл добавить важные детали. Он кончиками пальцев надавливает на мягкое, ледяное отверстие, и оно поддается, пропуская его пальцы внутрь. — Что ты?.. — вырывается у Юнхо, когда он непроизвольно выгибается назад, а его тело заходится в крупной дрожи, сжимаясь вокруг пальцев Минги так сильно, что у него немеет рука. Минги перехватывает дыхание от того, как он прекрасен в своем удовольствии. — Я думал, ты не… — говорит Минги растерянно, бездумно проталкивая пальцы дальше. — У меня смертное тело, — отвечает Юнхо и скулит, насаживаясь. — По большей части. Я просто… не помню, как им пользоваться. Это звучит ужасающей неправдой, потому что никто так не извивался, пока Минги трахал их пальцами, как Юнхо делает сейчас. Он как будто весь состоит из чувствительных точек, и внутри и снаружи, и что бы Минги ни сделал, это отдается в нем наслаждением, которое выплескивается из него и проникает в Минги, хотя он сам с собой еще ничего даже не делал. Юнхо дрожит так, как будто кончает, больно сжимая тазовые косточки Минги, торчащие над ремнем. Это не может быть возможно, но Минги вытаскивает пальцы из него и забирается ими в его брюки спереди, чувствуя, как холодит его ладонь что-то вязкое, влажное. — Разденься, — говорит Минги глухо, и Юнхо, с глазами, подернутыми поволокой, смахивает с себя одежду, пряча ее в кулак. Его член, твердый, бледный и весь покрытый полупрозрачной смазкой, которой так много, что она покрывает даже низ его живота, торчит над животом Минги, но он даже больше смотрит не на него, а на худые, длинные ноги, изящную талию, проступающие ребра. — Ты безупречен, — произносит Минги вслух, вместо того, чтобы подумать, а потом переворачивается, скидывая Юнхо со своих бедер, и нависает над ним сверху. — Пожалуйста, — просит Юнхо, и тоже, как и Минги раньше, не знает, о чем именно. Минги ведет языком вниз, собирая пальцами смазку с его члена. Юнхо под ним вибрирует, гудит, как линия электропередач, которой осталось совсем немного до перегрузки. Минги отсаживается подальше и раздвигает его ноги, а потом наклоняется, разводя в стороны его ягодицы и вжимается лицом между, толкаясь языком в его отверстие. Юнхо сжимает бедрами его шею так сильно, что у Минги темнеет в глазах, но он не прекращает вылизывать его. — Горячо, — выдыхает Юнхо, а потом скулит и дергает Минги за волосы, начиная биться в его руках. — Горячо, горячо, слишком горячо. Юнхо внутри податливый, гладкий, оставляет на языке Минги только сладость, смешанную с холодом. Минги отрывается от него, смотря на него совершенно обескураженным, голодным взглядом. Он не может поверить своим глазам, когда проводит по отверстию пальцем, и оно сжимается и расходится, пытаясь затянуть его в себя. — Почему у тебя такое распутное тело? — ошеломленно спрашивает Минги, дергая вниз молнию штанов и приспуская их вместе с бельем. Он снова проводит ладонью по члену Юнхо, ставшему еще более влажным, и засовывает пальцы в него, размазывая смазку по гладким стенкам.. Юнхо просто впивается зубами в собственную руку, закатив глаза, изгибается над кроватью. Минги ловит его ладонью за пояс, а потом берет свой член в руку и толкается внутрь. Он входит легко, почти без сопротивления, и одно это лишает его остатков рассудка. Юнхо идеально подстраивается под него, обволакивая и сжимаясь вокруг него холодным, но мягким. Никто никогда этого не делал, думает Минги, и чуть не кончает от одной этой мысли. Он начинает двигаться, роняя Юнхо обратно на кровать. — Тебе… не нужно дышать, да? — спрашивает Минги, с трудом выдавливая из себя слова. Юнхо кивает, смотря на него голодно, тянет к своей шее его руки. Минги сжимает ладони на его горле. Он не чувствует жизни под своими пальцами, но чувствует жизнь всем своим телом. Как бы он не усиливал хватку, Юнхо продолжает дергаться, дрожать, извиваться, то подаваясь к нему, то от него. Его глаза закатываются снова, обнажая белки, язык торчит изо рта, и он так бесстыдно стонет на грани слышимости, пока Минги в него вбивается, что Минги уже чувствует, что долго не продержиться. Он кончает в Юнхо, валясь на него сверху, и не может, не хочет выходить из него, хоть и конвульсивно сжимающиеся вокруг него стенки ощущаются уже скорее болезненно, чем приятно. Минги утыкается лицом в шею Юнхо, обнимая его со всей горячечностью, на которую способен. Он старается не думать о том, что чуть не лишил себя всего этого, о том, что Чон Юнхо его безвозвратно испортил, и он не сможет больше никогда подумать о сексе с кем-либо, кто не он. — Ты мой? — спрашивает Минги с такой искренной неуверенностью, что Юнхо смеется, поворачивает его лицо к себе. — Был твоим с тех пор, как ты впервые на меня посмотрел, — отвечает Юнхо так, как будто это само собой разумеется. Минги обнимает его, чувствуя, что на его глазах снова проступает влага. Но он не плачет.

***

Юнхо не нужно спать, но он все равно ложится рядом с Минги в постель, обнаженный, и дает себя обнять. Сейчас его кожа кажется едва теплой, почти как у человека, но Минги выбрал бы заснуть рядом с ним, даже если бы Юнхо обжигал его холодом, даже если бы это значило, что он больше не проснется. Ему надо перестать о таком думать, потому что Юнхо точно разозлится, узнав о том, что Минги с такой легкостью размышляет о смерти. Утром Минги выдергивает из сна навязчивое ощущение вжимающегося в него тела, от которого по нему волной пробегается возбуждение. Он очень давно не просыпался ни с кем рядом. Он никогда не просыпался от того, что кто-то с таким тягучим, изматывающим упорством о его член трется. Как давно Юнхо это делал? Минги даже еще полностью в мир не вернулся, а уже чувствует, что сойдет с ума, если сейчас себя не потрогает. Юнхо, понимая, что он проснулся, как будто выходит из транса, поворачивая к нему бледное лицо. Его глаза горят голодом, поэтому Минги ловит его за грудь, обхватывая ее ладонями, прижимает к себе сильнее и входит в него, сжимая зубы от того, что внутри Юнхо все еще влажно, тесно, и он даже не позаботился ночью о том, чтобы избавиться от спермы Минги внутри себя. Минги думает, что может наполнить его собой до краев, но Юнхо все равно всегда будет мало. Но он, конечно, попытается. Они едут в аэропорт, и Юнхо сидит перед ним, пока Минги ест завтрак, смотря так завороженно, как будто это самое прекрасное, что он в своей жизни видел. Это все ощущается таким нормальным — в терминале светло и просторно, вокруг снуют люди, за стойкой работает включенный новостной канал в телевизоре, Минги слышит, как общаются за соседними столиками другие пассажиры, и думает, что это, наверное, такая жизнь, которой он никогда себе не мог представить. Делать что-то настолько повседневное, обычное, с тем, кого любишь, и кто любит тебя в ответ. Верить, что это продлится. Знать, что будешь просыпаться не один. Минги заказывает себе с собой кофе, и Юнхо стоит за его спиной, прижимаясь подбородком к его плечу и обняв его. — Однажды я попробовал кофе, — говорит Юнхо, и от воспоминаний его всего передергивает. — Даже кишки на вкус не такие мерзкие. В телевизоре рассказывают о какой-то аварии на предприятия в Мичигане. Никто не может попасть в город, но власти оцепили периметр и уже оценивают ущерб, поэтому нет повода волноваться. Минги думает, что даже если бы в новостях рассказали, что на них летит атомная бомба, ему и тогда было бы все равно. Они идут на посадку, и он сжимает руку Юнхо, который, как и несколько дней назад, заметно начинает нервничать. В самолете на обратном рейсе Минги вежливо просит соседку Юнхо поменяться с ним местами, держит его за руку весь полет. Странно видеть Юнхо напуганным, но потом он рассказывает Минги, что в небе живут другие, и никто из его вида в здравом уме не хотел бы с ними сталкиваться. Они выходят из аэропорта, так и держась за руки, садятся в машину Минги, но трогаются не сразу, потому что Юнхо прилипает ртом к его члену и не успокаивается, пока Минги не кончает ему на лицо, думая, что это и правда похоже на подростковую мечту, за исключением того, что Юнхо — не человек, ему — целая вечность, и когда на его кожу попадает сперма, слышно тихое шипение, а Юнхо морщится, жалуясь, что она слишком горячая. — Поехали ко мне, — говорит Юнхо, пристегиваясь с таким видом, как будто не делал только что ничего бесстыдного. — Хочу тебе кое-что показать. Минги поехал бы хоть в ад, если бы Юнхо его об этом попросил. Адрес он знает, и они добираются довольно быстро по пустому утреннему городу. Туман стелется по асфальту, поднимается к стенам домов, и Минги вспоминает первый день, когда он вышел на работу. Тогда он думал, что всю жизнь проведет в одиночестве и растворится в рутине, став не больше, чем дымкой. Он пока не знает, что делать с тем, что этого не случилось. Юнхо щелкает пальцами по магнитоле, и на весь салон после короткого оглушающего шипения начинает играть уже записанная Минги на подкорку мозга “Under pressure”, но если все прошлые недели он слушал ее, разрываясь от боли, сейчас он чувствует себя до смешного счастливым, наблюдая, как Юнхо тихо подпевает, забывая шевелить чем-то кроме закусанных бледных губ. — У меня не прибрано, — вдруг говорит Юнхо, встрепенувшись. А потом хитро улыбается, бросая на Минги взгляд искоса. — Я там с твоего прошлого визита не был. — Я… Прости, все еще не могу поверить, что я правда это сделал, — вдруг смущается Минги, вспоминая, что он буквально вломился к Юнхо в дом. — Знаю! — восклицает Юнхо с детским восторгом. — Я сам не поверил, это было так глупо и смело. Ты боялся меня до дрожащих коленок, а все равно полез прямо в мое гнездо. Это было очень трогательно. Минги краснеет, сжимая руль, и думает, что все равно благодарен себе за то, что был таким одержимым дураком. Если бы он сдался, то Юнхо не сидел бы сейчас с ним рядом, не давал себя трогать, не разрешал бы себе быть рядом, не скрываясь. Если бы он сдался, то сейчас пил бы таблетки или сгорал от скуки и апатии, и, наверное, никогда бы уже не нашел того, что заставило бы его загореться к жизни интересом. Если бы он сдался, то не полюбил бы, и он не понимает, как вообще прожил свою жизнь, ни разу не испытав раньше этого чувства. В квартире Юнхо все так, как он помнит — темно, пыльно, заброшено. Юнхо ведет его за руку в спальню и останавливается возле шкафа. — Я никогда никому этого не показывал, — признается Юнхо растерянно, как будто вновь пытаясь понять, почему для Минги он столько всего готов делать. — Это… очень личное. — Я буду аккуратен, — обещает Минги, хоть и понятия не имеет, что именно ждет его за этой старой, массивной дверцей. Юнхо хихикает, но выглядит нервно, встревоженно. Он жестом показывает Минги вперед, и тот, помешкав, протягивает ладонь, осторожно касаясь ручки. Юнхо тихо шипит, но не от боли, и Минги, обескураженный его реакцией, обхватывает ее пальцами и сжимает. Юнхо кусает себя за запястье, трясет головой, хоть и дрожит весь. — Не сейчас, — с трудом говорит Юнхо. — Потом. Ты невыносим. Минги все равно проезжается по навершию круглой ручки ногтями, наслаждаясь звуками, которые непроизвольно вырываются из Юнхо, когда он это делает. А потом он все-таки открывает дверцу, и не видит внутри ничего, кроме темноты. Запах старого дерева заполняет всю комнату, и из черного проема на него веет холодом. Он чувствует странное притяжение, как и в тот раз, смешанное с тревогой, но почему-то не решается зайти. Юнхо мягко подталкивает его в спину, и Минги делает шаг внутрь. На секунду ему кажется, что он куда-то падает — ни под ним, ни над ним, ни вокруг него вообще ничего нет, кроме обволакивающего мрака. Он окружен темной пустотой, он сам — часть пустоты, но это не пугает его, а скорее успокаивает. Минги не видит даже свое тело, не чувствует его, превращаясь в часть чего-то абсолютного, всепоглощающего, бесконечного. Он и правда мечтал перестать быть, и здесь это возможно, но Юнхо не дает ему раствориться, окутывая своим присутствием, и он ощущается очень похоже, но внутри него слишком много тепла и жизни. — Отсюда я пришел, — мягко шелестит голос Юнхо в его голове. — Я не знаю, кем я был раньше, но здесь я провел столько времени, что его даже осознать не получится. Оно здесь течет иначе, может, его вообще нет. Может, и меня раньше тоже не было. Однажды я увидел впереди свет, и во мне зажглось любопытство. Я дотронулся до него, моя рука провалилась вперед, и прежде, чем я успел осознать, что случилось, я уже весь оказался снаружи. Оказалось, что у меня все это время было тело, пусть и не такое, как у людей. Но единственным, что я чувствовал, оказавшись вне шкафа, был голод. Передо мной стоял мужчина, ошеломленный, напуганный. У его страха был очень приятный, сладкий запах. Я съел его и забрал себе его имя, его жизнь, и никто даже не заметил подмены. Я жил в его квартире, выполнял его работу. Офис был потрясающим местом, потому что там из стен сочилось одиночество, и я чувствовал себя, как дома. Иногда я забирал кого-то, кто слишком сильно пах несчастьем. Никто меня не замечал и не трогал. Пока не пришел ты. Смотри. Минги чувствует всплеск тепла внутри, а потом все вокруг озаряется миллионами огоньков, похожих на звезды. Они светят так ярко, что тьма перестает выглядеть враждебной. — Это ты. Это то, что ты для меня. Каждая эмоция, которую ты заставил меня почувствовать. Минги ошеломленно смотрит вперед, не зная, что сказать, слишком завороженный красотой и признанием. Он не может поверить, что для Юнхо он — целая вселенная. Он маленький, эгоистичный, глупый. Он слишком много ошибается, не умеет общаться с людьми и дружить так, чтобы никто не чувствовал себя виноватым. Он может любить Юнхо, потому что Юнхо — прекрасен, но Юнхо не может любить его, потому что Минги этого не стоит. — Дурак, — смеется Юнхо. — Есть вещи древнее любви. Но, наверное, на твоем языке лучше слова не найдется. Минги заставляет себя хотя бы попытаться в это поверить. У него перехватывает дыхание, когда он слышит, как голос Юнхо в его голове говорит: — Я вернусь сюда, когда тебя не станет. Снова буду ничем. — Я пойду с тобой, — обещает Минги, и его переполняет от эмоций так сильно, что когда они выходят из шкафа, оказываясь в квартире Минги, он долго плачет, но это не плохие слезы. Юнхо лежит с ним рядом, облепив его всем телом. — Моя машина, — вдруг вспоминает он, когда успокаивается. — Я же оставил ее у твоего дома. — О, — говорит Юнхо растерянно. — Дай мне ключи. Утром я ее привезу. — Спасибо, — отвечает Минги с теплотой, и не знает, благодарит он его за это или за все сразу. Это, в общем-то, не имеет значения.

***

В клинике пусто, потому что Минги нарочно записывается на самое позднее время. За стойкой регистратуры сидит незнакомая ему девушка, и это его удивляет, потому что Уен не говорил ему, что уволился. С момента, когда Минги вернулся с празднования дня рождения компании, они еще не виделись, только переписывались, и, видимо, этот разговор был для личной встречи. Минги надеется, что ему не придется наверстывать слишком много, хоть и прошло всего две недели. Эти недели он провел вместе с Юнхо, и ему кажется, что он сошел с ума, потому что они просто не могут друг от друга оторваться, и это должно было уже наскучить, но Минги хочет только больше теперь, когда позволяет себе быть с Юнхо полностью. Сейчас он здесь один, и он уже чувствует тоску — может, это и ненормально, но Минги еще в детстве понял, что нормального в нем нет и никогда не будет. — Доктор Пак вас ожидает, — вежливо улыбается ему девушка и показывает на дверь. Пак Сонхва, вероятно, на самом деле совсем его не ожидает. Минги перестал ходить на приемы, Есан, скорее всего, рассказал, почему, и его сегодняшняя запись была скорее неприятным сюрпризом, чем запланированной встречей. Но Минги хочет расплатиться по всем долгам, прежде чем двигаться дальше, поэтому этот разговор должен состояться, даже если один интерьер кабинета Пак Сонхва вызывает у него тошноту. — Добрый вечер, доктор Пак, — широко улыбается Минги, заходя внутрь. Он не может сдержать злость, которая вспыхивает в нем, когда он видит это непроницаемое, безупречное лицо, но заставляет себя успокоиться. — Минги, — отзывается Пак Сонхва, даже не пытаясь казаться дружелюбным. Он ведет себя так, как Юнхо, когда доверился ему — перестает притворяться, просто сидит за своим столом, прекрасный и неподвижный, но Минги достаточно давно имеет с существами вроде него дело, поэтому прекрасно считывает в его позе настороженность. — Вы не писали, док, — говорит Минги, занимая свое привычное место напротив его стола. — Я скучал. — Чего вы хотели, Минги? — спрашивает Пак Сонхва, сбрасывая маску. Под ней он уставший, измотанный, и кровь на рукавах его халата уже не кажется Минги такой зловещей. Он всегда воспринимал ее буквально, но после разговора с Есаном много думал и понял, что, наверное, был несправедлив. Пак Сонхва работает с самой тяжелой, несмываемой людской болью, и даже если он ей питается, она все равно оседает на нем и оставляет неприятный привкус. — Узнать правду, — отвечает Минги, подбираясь на кресле. Он не пытается казаться развязным, как обычно. Это серьезный разговор, болезненный для него, так что он собран и серьезен. — Есан не пришел бы к вам, если бы вы оба были такими, как я себе придумал. Будет честно, если я вас хотя бы выслушаю. Какие у вас были ко мне намерения? — Почему вы думаете, что я хочу вам что-либо объяснять? — с удивлением говорит Пак Сонхва, явно ожидавший другого. — Ну, доктор Пак, вы мне почти как семья, — объясняет Минги, отводя взгляд. Ему гораздо некомфортнее, чем хотелось бы, но не может же он полностью измениться по щелчку пальцев. — Возможно, с вами я виделся чаще, чем за всю жизнь со своей матерью. Вы залезали ко мне в голову, проживали со мной все, через что я прошел. Неужели вам хочется оставаться для меня карикатурным злодеем? — Я не знаю, Минги, — честно отвечает Пак Сонхва. В его глазах застревает печаль, и он, замешкавшись, все же продолжает. — Я не могу спасти всех. Вы разрушали себя. Я не люблю смотреть, как рушится что-то прекрасное. Мне казалось, что забрать у вас чувствительность — единственный способ сделать так, чтобы вы не сгорели в своем же пламени. Что касается Джуна, то его вам придется спросить самого. — Ох, — восклицает Юнхо, появляясь за спиной доктора Пака с папкой Минги в руках. — Какой потрясающий коктейль из препаратов. Вы точно доктор, доктор? Минги не может удержаться от влюбленной улыбки, когда его видит. То, что Юнхо пришел сюда, ощущается как очередная победа. Потому что Пак Сонхва его видит, оборачиваясь на него резко. Потому что в этом месте, в котором Минги внушали, что он не в себе, его новая реальность обретает еще один прочный фундамент. — Вот, значит, как, — говорит Пак Сонхва, не отрывая взгляда от Юнхо. — Да, — отвечает Юнхо и высовывает язык, а потом выкидывает папку в мусор. — Он это больше пить не будет. — Я знаю, — отвечает Пак Сонхва. На его лице явственно проступает любопытство. — А вот вас — не знаю. — Все, что вам надо знать, доктор, — говорит Юнхо, подходя к нему и наклоняясь, чтобы его лицо оказалось напротив лица Сонхва. — Что он — мой. А я не люблю, когда трогают мое. Пак Сонхва оглядывается на Минги. В его взгляде проскальзывает понимание, а потом он делает то, чего Минги никогда не видел, чтобы он делал — улыбается. — Хорошо, — пожимает он плечами. — У вас справляться с ним всяко получается лучше. Юнхо довольно светится и отходит к стене, замирая у нее. — Как Есан? — спрашивает Минги. — Мне надо говорить, что я сломаю вам жизнь, если вы его обидите? — Нет, — губы Сонхва снова дергаются в улыбке. — Не надо.

***

Когда Минги решается познакомить Юнхо с друзьями, он нервничает так сильно, что чуть не ловит приступ паники перед выходом, но просто дышит и убеждает себя, что самые близкие ему на всем свете существа просто не смогут не поладить. Юнхо выглядит не менее тревожным, но его тревожность проявляется в том, что он заранее нацепляет на себя маску раздраженности. Он знает, что сделал Уен, и по-мелочному от этого не в восторге. Есан вызывает у него любопытство, но на всякий случай он тоже делает вид, что на него злится. Это по-своему трогательно, и это помогает Минги отвлечься, пока они едут к дому Уена и Сана. Последний открывает им дверь квартиры и восторженно улыбается, сразу же заключая Юнхо в объятия, от чего тот замирает, не зная, как вести себя. — Ты и правда очень холодный, — говорит Сан. Конечно, Уен все ему рассказывал, как Минги и думал, но он все равно поговорил с ним и сам. — И как ты ночами не мерзнешь, Минги? — Есть свои секреты, — отвечает Минги, привычно ухмыляясь, хотя больше ему хочется, конечно, покраснеть от смущения. — Юнхо, это Сан. Уен его не заслуживает. Сан, это Юнхо. — Минги его не заслуживает, — вклинивается Уен мстительно, выглядывая из кухни в дурацком фартуке и с лопаткой в руках. — Заходите, Есан тоже скоро подъедет. Его друзья не дают Юнхо даже шанса на неловкость, и вечер проходит отлично. У Юнхо и Уена схожее чувство юмора, и они скоро находят общий язык, объединяясь то против Минги, то против Есана. Есан выглядит гораздо спокойнее, лучше, и Минги тихо этому радуется. Это не последний их совместный ужин, но один из последних перед тем, как Уен уедет на учебу, Сан, конечно, вместе с ним. Он ощущается хорошим, но немного грустным, но теперь Минги не так страшно, что они будут реже видеться, потому что он больше не один, и после всего, через что они прошли, он знает, что они его не бросят. Есан останавливает его у двери, когда они собираются уходить, и говорит: — Я знаю, тебе нравится в офисе, и все такое, но… — он замолкает и выглядит очень неловко. — В общем, Джун-хен хотел, чтобы ты посмотрел на одну программу для работников сцены. Ничего такого, обучение и стажировка в одном из бродвейских театров, но он подумал, что это было бы отличной возможностью для тебя. Он не говорит, что Джун-хен чувствует себя виноватым и пытается исправить хоть что-то, потому что встретиться с Минги до момента, как он поверит, что сделал достаточно, он отказывается. Но это подразумевается. Минги чувствует укол тревоги в груди, но Юнхо гладит его по плечу, успокаивая. — Я выслал тебе на почту, — говорит Есан, отводя глаза в сторону и сталкиваясь взглядом с Юнхо. На лице Есана расплывается мягкая улыбка, когда он протягивает вперед ладонь для рукопожатия. — Я был очень рад познакомиться. Спасибо, что заботишься о Минги. — Кто-то должен, — едко отвечает Юнхо, но руку ему все равно пожимает, хоть и выглядит от этого жеста немного растерянным. Есан, впрочем, человек, но ведет себя не менее смущенно. Когда они возвращаются домой, Минги включает ноутбук, открывает почту и просматривает письмо, и с удивлением понимает, что и правда хочет это сделать. Но… — Ох, грузоперевозки и правда очень дорогие, — говорит за его спиной Юнхо, возмущенно тыкая пальцем в экран своего нового телефона. Он еще учится с ним управляться, но уже разбирается лучше, чем Минги в своем. — Что? — Вещи мне не нужны, но не можем же мы оставить мой шкаф здесь, это будет очень неудобно, — объясняет Юнхо и злится, когда видит, что Минги его все равно не понимает. — Театр. Нью-Йорк. Мы же туда едем. — Разве тебе не нравится в офисе? — растерянно спрашивает Минги, совсем не ожидавший, что Юнхо уже все решил. — Мне нравишься ты, а у тебя такая короткая жизнь, что тебе лучше прожить ее счастливой, — хитро улыбается Юнхо, откладывает телефон и подходит к Минги, повисая на спинке его кресла. — Я не уверен, что сейчас хорошее время, — сомневается Минги. — Кредит на машину, и у меня есть долги, я не могу просто бросить работу. — Минги, у меня целая куча денег. Я все равно не знаю, что с ними делать, — говорит ему Юнхо таким тоном, как будто Минги идиот или сумасшедший. — Ладно, — выдыхает Минги, все еще обескураженный, но и правда — счастливый.

***

Минги сидит один в мастерской, расписывая задник для новой пьесы. Ему нравится, что получается — главный декоратор утвердил его эскизы, и теперь Минги все силы бросил на то, чтобы претворить их в жизнь. Ему уже доверяют достаточно, чтобы не контролировать каждый шаг работы, и Минги все чаще задерживается дольше остальных, чтобы закончить побыстрее. В театре темно и тихо, репетиции были утренние, и никого кроме Минги и нескольких других работников в здании не осталось. Минги нравится шум и хаос, сопровождающий эту работу, но такие тихие моменты нравятся ему больше. Кому-то было бы жутковато находится здесь в одиночестве, но у Минги со страхом свои отношения, очень тесные и доверительные. Он слышит женский визг в коридоре и улыбается. Юнхо проходит сквозь стену, нахмурившись, и садится на пол рядом с Минги, тут же положив голову ему на колено. — Заскучал? — спрашивает Минги, отодвигая подальше палитру с красками, чтобы не запачкать его костюм. — Нет, — отвечает Юнхо, хмурясь еще больше, и выглядит из-за этого бесконечно милым. — Она мне просто не нравится. — Почему? — смеется Минги. Ответ он знает, но ему все равно нравится, когда Юнхо о таких вещах говорит вслух. — Она знает, что ты занят, но продолжает смотреть на тебя этими своими глазами, — бормочет Юнхо, трется щекой о его колено. — Кому-то стоит научить ее манерам. Минги хотел сделать это уже много раз, но ему не хватало смелости, что смешно, ведь он был достаточно смелым, чтобы заполучить Чона Юнхо себе, но что-то настолько простое и человеческое пугает его так, что он уже три раза в последний момент трусил и передумывал. — Там на комоде стоит коробочка, возьми ее, пожалуйста, — очень быстро говорит Минги, пока его снова не подвели нервы. Юнхо смотрит на него с любопытством и просачивается сквозь пол, появляясь из стены рядом с комодом. Он открывает коробочку и замирает. — Я хотел сделать это красивее, — оправдывается Минги, начиная нервничать еще больше. — Но побоялся, что тебе не понравится, что тебе вообще это все не надо… Я пойму, если не надо, просто… — А где твое? — вдруг спрашивает Юнхо, перебивая его. Он надевает кольцо на палец и как будто светиться изнутри начинает. — В кармане, — отвечает Минги. Он не ожидал такого исхода, поэтому начинает путаться в словах, машинально продолжая свою заранее подготовленную речь. — В общем, я хочу провести с тобой всю жизнь, и все время после, и это, конечно, ничего не значит, но на самом деле значит очень много, и… — Надень кольцо, Минги, — опять перебивает его Юнхо. — Почему ты все еще не надел кольцо? Минги моргает, но слушается. — Это значит да? — спрашивает он, краснея, не знает куда деть руки. Кольцо ощущается на его пальце так естественно, как будто всегда там было, и на мгновение ему снова кажется, что он не заслуживает ничего, из того, что получает. Что он сошел с ума, придумал себе все это, и на самом деле нет ни Юнхо, ни его новой жизни, что он откроет глаза, и это все кончится. Юнхо смотрит на него очень серьезно, подходя к нему и вставая напротив. — Ты мой, Минги, — говорит он и переплетает их пальцы. В его темных глазах загорается привычный голод, в котором, впрочем, уже давно нет тоски. — В этом мире и во всех следующих. — А ты — мой, — отвечает Минги, и, наконец, по-настоящему в это верит.