Искра и Тень

Вернуться в Глассгарф всегда было похоже на вдохнуть воздух после долгого удушья. Здесь пахло озоном, кристаллической пылью и сладким нектаром светящихся орхидей, что вились по серебряным шпилям. Воздух мерцал, наполненный гармоничным гулом Искры, пронизывающей всё сущее. Но сегодня даже этот райский ковчег не мог прогнать холод, въевшийся в кости Лололошки. Он стоял в своей обители — просторном помещении с панорамным видом на парящие острова города. Свет был приглушенным, а голографические интерфейсы замерли в бездействии. Тишину нарушал лишь тихий шелест его худи, когда он нервно перебирал пальцами черно-голубую бахрому шарфа. На столе перед ним лежал почерневший кулон Джодаха. «Эманации стабилизировались. Ты не пострадал. Физически», — голос Эграсселя прозвучал не в ушах, а прямо в сознании, мягкий и безличный, как шум процессора. — Что со мной не так, Эграсс? — тихо спросил Лололошка, не отрывая взгляда от кулона. — Я должен был нанести удар. Я должен был... попытаться его уничтожить. «Данные противоречивы. Твоя Искра проявляла признаки агрессии, но моторные функции были заблокированы внутренним конфликтом. Воспоминания — это не данные, Ло. Это помехи. Опасные помехи». — Это не помехи! — Лошка резко повернулся, словно arguing с самим воздухом. — Это я! Тот, кем я был до... до того, как вы стерли мне память! Почему? Что было такого ужасного, что вы решили, что мне лучше об этом не знать? Молчание Эграсселя было красноречивее любых слов. Оно всегда было таким, когда речь заходила о прошлом. Внезапно в памяти всплыл другой образ. Не Джодах, а он сам. Он, Лололошка, стоял на коленях в Хранилище Памяти Первых, его лицо было залито слезами, а руки в крови — не своей. И он умолял. Умолял Эграсселя забрать боль. Забрать всё. Он сжал виски, пытаясь выдавить картинку наружу. Но она рассыпалась, как песок. «Твой эмоциональный фон нестабилен. Рекомендую медитацию и погружение в стазис». — Заткнись, — прошептал Лололошка беззлобно. Он был уставшим. Очень уставшим. Он взял кулон. Холодный, мертвый камень был похож на осколок той тьмы, что поглотила Джодаха. Но почему он оставил ему его? Жестокий намек? Или... крик о помощи? Лололошка закрыл глаза, позволив кончикам пальцев скользить по гладкой поверхности. Он не пытался прочувствовать магию — ее не было. Он пытался прочувствовать... след. Эмоцию. Частичку того Джодаха, который когда-то смеялся и держал его за руку. И тогда его сознание провалилось. Воспоминание. Яркое, как вспышка. Они не в Глассгарфе. Они в каком-то диком, необузданном мире с лиловым небом и гигантскими папоротниками. Джодах, с его еще белоснежными крыльями, сидит на замшелом валуне, его плечи напряжены. Лололошка, без своих очков и с более живым, озорным огоньком в глазах, подходит к нему, держа в руках два странных, светящихся фрукта. «Держи! Говорят, они исполняют желания!» — Лошка улыбается во весь рот. Джодах смотрит на фрукт, потом на него. В его глазах — бездонная усталость, не по годам. «Я не могу просто взять его, Ло. Ты же знаешь»,— его голос прерывается. «Я... я могу случайно...» Он не договаривает. Он боится своей силы вытягивания жизни даже в такой мелочи. Лололошка садится рядом, их плечи соприкасаются. Он не боится. «Тогда я поделюсь с тобой своим»,— он откусывает от своего фрукта, а затем, не смущаясь, подносит его к губам Джодаха. «Вот. Видишь? Ничего страшного. Ты контролируешь это. Я верю в тебя». Джодах замирает. Его крылья чуть вздрагивают. Он смотрит на Лололошкины пальцы, на фрукт, на его беззаботные карие глаза. И в его взгляде происходит перелом. Ледяная скорлуба, которой он окружил себя, на мгновение дает трещину, и сквозь нее пробивается что-то теплое, благодарное и бесконечно одинокое. «Спасибо»,— всего одно слово. Но в нем целая вселенная.* Лололошка дернулся и отшвырнул кулон, как обжегшись. Он тяжело дышал, по щеке катилась предательская слеза. Это было не просто воспоминание. Это было ощущение. Тепло плеча Джодаха. Сладкий вкус фрукта. Абсолютная, слепая вера в его глазах. «Я верил в него...» — прошептал он в тишину комнаты. — «Я... любил его». Слово, наконец произнесенное вслух, повисло в воздухе, тяжелое и неоспоримое. «Подтверждено. Эмоциональная связь высочайшего уровня. Это объясняет твою неэффективность», — констатировал Эграссель. «Он является аномалией, угрозой структуре мироздания. Твои личные чувства не имеют значения». — Для меня имеют! — крикнул Лололошка, вскакивая. Голова кружилась. — Вы забрали у меня это! Вы забрали у меня его! А теперь хотите, чтобы я просто выполнил приказ? Как ваш солдат? Как ваш... мальчик на побегушках? Он впервые за всю свою долгую жизнь позволил себе такую ярость по отношению к Первым. К Эграсселю. Молчание снова стало его ответом. Но на этот раз оно было иным. Напряженным. «Ты хочешь знать правду, Лололошка?» — голос Эграсселя вдруг потерял свою механистичную бесстрастность. В нем появилась... тяжесть. «Правду о том, почему мы стерли твою память? О том дне в Хранилище?» Лололошка замер, сердце бешено заколотилось в груди. — Да. — его собственный голос был всего лишь шепотом. — Я хочу. «Тогда приготовься. Правда — это не боль, которую можно стереть. Это шрам, который останется навсегда». И прежде чем Лололошка успел что-то сказать, комната исчезла. Его сознание погрузилось в водоворот света и боли, унося его в самое сердце кошмара, который он сам когда-то умолял забыть.