Ненавижу

Воздух в их комнате был густым и спёртым, словно его жевали, а потом выплевывали обратно. Он был насыщен запахами, ставшими их общим фоном: сладковатый дым от дешёвых сигарет Ландо, резкий аромат дорогого чая Оскара, едкая нота алкоголя, въевшаяся в ковёр, и под всем этим — стойкий, животный запах секса, витавший в пространстве между их кроватями почти постоянно. Три дня после Милана не стерли напряжённость, а вогнали её глубже, под кожу, превратив в постоянный низкочастотный гул, похожий на гудение высоковольтных проводов. Они не разговаривали. Они сосуществовали, как два раненых зверя в одной клетке, вынюхивая друг друга, выискивая слабину. Раньше секс между ними был как внезапный летний шторм — буйный, громкий, очищающий разряд, неизбежный после удушливой жары ссоры. Взрыв, после которого наступало временное, хрупкое перемирие. Теперь же он стал самой атмосферой в их комнате. Постоянной, душной и непредсказуемой погодой. Невысказанная война обрела новое, негласное правило: атаковать можно не только словами и кулаками, но и молчаливым, физическим признанием. Это было оружие массового поражения, и они пользовались им без разбора. Это могло случиться в любой момент, без видимой причины. Пиастри, склонившийся над изучением международной экономики, мог вдруг почувствовать на себе тяжёлый, сконцентрированный взгляд. Он медленно поднимал глаза и видел, как Норрис, валяясь на своей неубранной кровати с гитарой, уже смотрел на него — не злой, не насмешливый, а оценивающий, изучающий, почти клинический. И в этом взгляде, затягивающем, как болотная трясина, было не «ненавижу», а «хочу». И этого молчаливого послания было достаточно, чтобы все планы рухнули. Столкновение губ уже не было битвой за превосходство. Оно стало ритуалом, таким же привычным, как чистка зубов. Австралиец всё так же с силой вжимал его в матрас, но теперь его сильные, ловкие руки не сжимали, а скользили по горячей коже, запоминая каждый изгиб позвоночника, каждую родинку. Британец всё так же впивался зубами в его мускулистое плечо, но теперь это было не чтобы сделать как можно больнее, а чтобы оставить на нём свой, глубокий, долго заживающий след. Свой. Понимая, что он единственный, кто имел на это право. Они засыпали, как и всегда, на разных краях широкой кровати, отворачиваясь друг от друга спинами, будто в насмешку над тем, что происходило между ними всего час назад. Но теперь Оскар, уже почти отключаясь, когда его сознание уплывало в темноту, протягивал руку и нащупывал его костистую лодыжку. Просто касался. Его длинные, всегда чуть прохладные пальцы лежали на его горячей коже, как якорь. А Ландо в ответ издавал неразборчивое, сонное ворчание, но никогда не отдергивал ногу, позволяя этому молчаливому контакту длиться до самого утра.

***

Их лучшие друзья прекрасно видели эту опасную эволюцию. Их ставки, которые раньше были простым развлечением, теперь стали сложными, с множеством условий и оговорок. Парни сидели в своём привычном баре The Rugby Tavern за кружками тёмного пива, и Макс с усмешкой кивал подбородком в сторону где должно быть общежитие. — Раньше, чёрт возьми, можно было по календарю предсказать, — говорил Ферстаппен, отхлёбывая пенистую жидкость. — Поссорились из-за носков в понедельник — в ночь на вторник тишины не жди. Сначала стояла гробовая тишина, а потом начиналось... А сейчас что? Я вчера заходил, они мирно сидели. Пиастри что-то чертил, Норрис конспекты читал. Ни криков, ни битья посуды. И вдруг — бац! Просто посмотрели друг на друга, и я всё понял. Мне пришлось уйти. Это же ненормально. — Это гениально, — поправлил его Артур, вертя в пальцах бокал. — Они изобрели способ ненавидеть друг друга двадцать четыре часа в сутки, семь дней в неделю, без выходных и перерывов на обед. Ставлю ящик того самого австралийского виски, что он так любит, на то, что следующий раз они просто начнут трахатся посреди университетской столовой, просто от скуки, прямо за обедом. — Держу пари, Ландо сломается первым, — парировал нидерландец, отламывая кусок от кренделя. — Он весь из себя такой независимый, бунтарь, «меня не приручишь», а сам, как голодный щенок, к нему тянется. В его глазах это читается, хоть он и пытается спрятать за сарказмом. — Не соглашусь, — возражал Леклер, качая головой. — Оскар — тот ещё фрукт. Он помешан на контроле. На чистоте, на порядке, на своих планах. А эта... эта органическая, хаотичная ситуация, этот живой, дышащий бардак по имени Норрис, выводит его из равновесия сильнее всего. Он не выдержит этого перманентного цунами. Он сдастся, просто чтобы навести хоть какой-то порядок в своих чувствах. Пачка того отборного кофе, от которого у него глаза на лоб лезут, тому, кто проиграет. — Идёт, — хмыкнул Макс, пожимая его руку. — Жаль, они не знают, что их личная драма стала нашим спортивным интересом.

***

На следующий день монегаск заглянул в их комнату под предлогом забрать свои конспекты с электротехники, которые он «случайно» забыл. Артур уселся на единственный свободный стул, с насмешливым, всепонимающим видом наблюдая, как Оскар, с каменным, непроницаемым лицом, с помощью тряпки и какого-то специального спрея оттирал со своего стола засохшее пятно от энергетика. — Слушай, а может, хватит уже? — лениво бросил Леклер, развалившись поудобнее. — Просто прибей его, в конце концов. Или поцелуй, как принц в сказке. Этот ваш токсичный танец уже всем окружающим надоел. Устали мы за вами наблюдать. — Он, — ровным, безразличным тоном ответил Пиастри, не отрываясь от своего занятия, — не стоит ни того, ни другого. Это пустая трата времени и сил. — А зачем тогда целуешь? Да и не только. — тут же парировал монегаск, язвительно приподняв бровь. — И не говори, что не целуешь. Стены тут тонкие. Тем более как ваш секс начинается без поцелуев? В этот момент дверь с треском распахнулась, впуская Ландо. Тот, проходя мимо стола Пиастри, даже не глядя на него, просто поднял руку и на мгновение положил ему ладонь на затылок. Быстро, почти небрежно. Молча. И прошел дальше, в ванную, хлопнув дверью. Австралиец не дёрнулся, не оттолкнул его, не изменился в лице. Он лишь на секунду замолк, и его пальцы, вытиравшие стол, замерли. Артур медленно поднял бровь, глядя на Оскара с нескрываемым интересом. — Это что, новый вид боевых действий? Психическая атака? Неожиданные тактильные контакты для дестабилизации противника? — Заткнись, Леклер, — беззлобно, почти устало бросил Пиастри, возвращаясь к работе, и монегаск понял — их ставки с Максом пора кардинально менять. Они уже не на «когда они в очередной раз переспят», а на «когда один из них, задыхаясь, назовёт это своими именами».

***

Их забота, всегда бывшая странной и извращённой, стала ещё более изощрённой диверсией, потому что теперь её не нужно было маскировать под последствия ссоры или пьяную сентиментальность. Она стала частью быта. Австралиец, вернувшись из супермаркета с пакетами, молча выгрузил продукты. Потом достал две одинаковые бутылки дорогого шампуня с сандалом и поставил их в их общий шкафчик в ванной. — Специально купил, — бросил он в пространство, разбирая свои покупки. — От твоей дешёвой химии, которой я даже бы пол не мыл, у меня в горле першит и слезятся глаза. Ландо, с подозрением разглядывая бутылку, провёл пальцем по матовой этикетке. — О, как мило. Подарок? — язвительно протянул он. — Уже и до подарков докатились? Следующий шаг — шлейку на шею, чтобы водить меня на поводке? — Мера предосторожности, — холодно ответил Оскар, даже не обернувшись. — Как прививка от кори. Чтобы не заразиться твоей антисанитарией. Но с того дня от Норриса, от его волос, от кожи, стало пахнуть не только сигаретами, дешёвым пивом и потом, но и утончённым, сложным ароматом сандала с бергамотом. Запах Оскара. Он как будто метил его, ставил на него свою невидимую печать собственности. Британец, в свою очередь, мстил своей заботой, которая всё больше походила на акт агрессии. Но все равно именно он первый заметил, что спина Пиастри, обычно скрытая под рубашками, покраснела и начала шелушиться после долгой пробежки под непривычно для Лондона палящим солнцем. Вместо того чтобы сказать что-то, Ландо в тот же вечер устроил в комнате небольшой погром, роясь в своих ящиках с таким грохотом, будто искал гранату. — Чёрт, где эта дрянь?! — бормотал он, швыряя за собой какой-то мусор. Австралиец сидел за столом, напряжённый, как струна, явно стараясь не реагировать на этот шум. Наконец Норрис нашёл то, что искал. На следующее утро, перед своей утренней пробежкой, Оскар обнаружил на своём столе, аккурат рядом с ключами от комнаты, тюбик дорогого увлажняющего крема после загара. Упаковка была стильной, матово-чёрной, без единой помятинки — на подобных вещах британец не экономил никогда. Британец, завязывавший шнурки у двери, бросил через плечо, не глядя на него: — Это чтобы ты помазал спину. Ходишь красный, как ошпаренный рак, смотреть противно. На такое возбуждаться — будет разве что извращенец. С этими словами он вышел, громко хлопнув дверью. Пиастри стоял и смотрел на тюбик. Его пальцы сжались. Грубость служила щитом, прикрывавшим сам факт внимания: Ландо не просто заметил ожог. Он потратил время, чтобы найти именно этот, качественный крем, и положил его на видное место. Он медленно взял тюбик, выдавил на ладонь немного густой, прохладной субстанции с тонким запахом алоэ и, дотянувшись, нанёс крем на обгоревшие участки кожи. Облегчение было мгновенным. Когда же он вернулся с пробежки, тюбик всё ещё лежал на столе. Норрис делал вид, что смотрит в окно. Австралиец молча подошёл к своему стеллажу и поставил тюбик на полку, в самый дальний угол, рядом с упаковкой стирального порошка и запасными лезвиями для бритвы. Не на самое видное место, но и не в мусор. Он стоял там, как немой артефакт перемирия: «Я принял твою помощь, но мы оба сделаем вид, что это была случайная подачка, приправленная оскорблением».

***

Ландо третий день ходил по комнате как загнанный зверь. Пустой тюбик зубной пасты, брошенный в углу, казался ему личным оскорблением. — Опять эта чёртова паста... — бормотал он, нервно перебирая струны гитары. — Кончается всегда в самый неподходящий момент... До стипендии ещё три недели, а у меня даже на лапшу не осталось... Разве, что карманы на мелочь проверю. Позвонить родителям — язык не поворачивается, в двадцать лет денег на зубную пасту просить... А у Макса одолжить - тоже не вариант, сам в таком же положении. Оскар делал вид, что погружён в расчёты, но его пальцы замерли над клавиатурой. На следующее утро, вернувшись из супермаркета, он молча поставил в ванную второй набор всего необходимого — точную копию своего. Новая зубная паста, гель для душа, шампунь — всё то, о чем Норрис ворчал последние дни. Британец, умываясь, несколько секунд просто смотрел на новый тюбик. — Что это? — наконец спросил он. — Оптом выходило дешевле? — Надоело слушать твои стоны по поводу экономии на гигиене, — не глядя на него, ответил Пиастри. — Пользуйся и перестань отравлять воздух жалобами. Больше они не обсуждали этот вопрос. Но когда начало темнеть Ландо в комнате не было. Он вернулся только поздно вечером, слегка запыхавшийся, с тёмнымы пятнами от дождя футболке. Не говоря ни слова, он швырнул на стол австралийца измятый бумажный пакет. — Держи, — буркнул Норрис, отворачиваясь. Оскар развернул пакет. Внутри лежала коробка тех самых миндальных пралине в тёмном шоколаде — конфет, которые он втайне обожал и которые продавались только в одной старой кондитерской в самом центре Лондона. Они стоили безумных денег за такое количество, даже по меркам Пиастри. Британец же, судя по его последним жалобам, вывернул все карманы в поисках мелочи, собрал последние монеты — и потратил их на эти конфеты. Австралиец медленно открыл коробку. Его пальцы слегка дрожали. Он взял одну конфету, положил в рот. Богатый вкус тёмного шоколада и хрустящего пралине расплылся во рту. — Зачем? — тихо спросил он, всё ещё чувствуя сладость на языке. — Просто захотелось, — Ландо пожал плечами, делая вид, что разглядывает что-то за окном. — Не ищи скрытого смысла. Оскар кивнул, закрыл коробку и аккуратно поставил её на полку. Ни благодарностей, ни дальнейших расспросов. Просто молчаливое понимание, скреплённое зубной пастой и невероятно дорогим шоколадом. Их странная война продолжалась, но теперь у неё появились новые правила — правила взаимной заботы, тщательно замаскированной под случайные жесты.

***

Они не говорили о чувствах. Зачем? Ведь теперь всё стало одновременно гораздо сложнее и до абсурда проще. Раньше они ненавидели друг друга яростно, открыто, с упоением. Теперь они ненавидели то, как их жизнь, их привычки, их запахи и их тихие, ночные кошмары впились в жизнь другого, как спайки после неудачно зашитой раны. Они ненавидели это привычное, ежедневное, почти инстинктивное знание — в какой позе тот спит, от какого прикосновения вздрогнет, какой стон вырвется, если провести пальцами по внутренней стороне бедра. Они ненавидели эту физиологическую потребность в звуке чужого, не всегда ровного дыхания, в запахе чужого, дорогого шампуня на своей, безупречно чистой подушке. Их комната всё так же пахла войной. Но теперь это был не запах свежей крови и пороха, а запах окопного быта — смесь грязи, консервов, пота, самодельных сигарет и редких, выменянных на что-то дорогое, крох комфорта. Запах дома. Уродливого, ядовитого, несовершенного, но единственного. А в баре The Rugby Tavren Артур и Макс поднимали запотевшие кружки, с азартом спорщиков обсуждая, кто же из этих двух упрямых, раненых идиотов первым, сдавшись, произнесёт не «ненавижу», а хриплое, невыносимое для собственного эго слово «останься».