Ненавижу

Телефон продолжал звонить, настойчиво и громко, разрывая тихую пристань, которую они только что нашли. Каждый вибрирующий звук был как удар хлыста по оголенным нервам. Под ладонью Ландо кулак Оскара дрожал мелкой, неконтролируемой дрожью. Не от холода — от сжатой до предела внутренней пружины. Он смотрел на экран, на эти роковые буквы, и мир за окном, их комната, тепло тела рядом — все это растворилось, отступило, оставив лишь ледяной вакуум долга и страха. — Оскар? — снова, еще тише, позвал Норрис, и в его голосе была не тревога, а скорее… готовность. Как у человека, который видит надвигающуюся волну и решает не бежать, а встать на пути. Этот тихий зов, этот островок реальности в нарастающем хаосе паники, заставил Пиастри моргнуть. Он оторвал взгляд от экрана, мельком встретился с глазами британца. В них не было осуждения, нетерпения или страха. Была только странная, непоколебимая твердость и… разрешение? Как будто Ландо уже все понимал и принимал любой его выбор. Это понимание стало последней каплей. Инстинкт выживания — тот самый, что годами диктовал ему подчинение, — слился с новым, еще хрупким, но яростным инстинктом защиты. Защиты этого. Защиты их. Его левая рука, все еще холодная и чужая, сама потянулась к телефону. Движение было механическим, лишенным всякой воли. Но его другая рука, что была под ладонью Норриса сделала нечто иное. Напряженные, побелевшие пальцы медленно, с трудом начали разжиматься. Не чтобы оттолкнуть, а словно ища опоры. И когда кулак ослаб, его пальцы не остались лежать беспомощно. Они сдвинулись, вползли под ладонь британца и слабо сцепились с его пальцами. Не полноценное сплетение, как минуту назад, а жалкая, детская хватка — но хватка. Австралиец держался. Цеплялся за этот единственный якорь в надвигающемся шторме. Он поднес телефон к уху. Голос, который прозвучал в трубку, был плоским, выхолощенным, идеально отлаженным механизмом. — Да, отец? Голос в трубке был тихим, ровным, лишенным не только гнева, но и какой-либо интонации вообще. Он звучал как озвученный текст из отчета об эффективности, где Оскар фигурировал как проблемный актив. — Оскар. До меня дошли тревожные сведения.  Каждое слово было отточенной стальной иглой, входящей точно в подготовленное место. Пиастри замер, превратившись в слух и в ледяную маску, обращенную к отцу. Воздух перестал поступать в легкие. Но под ладонью Ландо его собственная рука была живым, бунтующим против этой пытки организмом. Когда голос отца произнес «тревожные сведения», пальцы австралийца под этой ладонью резко, судорожно сжались, впиваясь в кожу Норрису. Это был невольный спазм, всплеск чистого страха. — Я получил отчет за последний модуль, — продолжал голос, не ожидая и не требуя ответа. — Динамика отрицательная. Падение по двум ключевым дисциплинам. Объясни. Голос Оскара, когда он заговорил, был чужим. Плоским, аналитическим, лишенным всякой связи с тем, чье тело дрожало на краю кровати. — Это связано с возросшим объемом практических работ в этом семестре, — отчеканил он, и его губы едва двигались. — Методология оценки сместилась. Я адаптируюсь. Показатели выровняются к концу года. И пока рот Пиастри выдавал гладкие, почти деловые оправдания, его большой палец под ладонью британца начал движение. Не осознанное, а судорожное, как тик. Он не писал букв. Австралиец выбивал на влажной коже Ландо одну и ту же бессвязную, отчаянную ритмичную дробь: короткое движение, пауза, еще два быстрых. Как будто его палец, единственная часть тела, не скованная дисциплиной, пытался послать в эфир сигнал SOS. Слышишь? Слышишь, что он говорит? Помоги. Норрис слышал. И слышал оба голоса — ледяной, идеальный в трубке и этот, сбивчивый, тактильный крик под своей кожей. Он не мог ответить словами. Но британец мог ответить давлением. Его ладонь не просто лежала поверх — она отвечала. Он сместил хватку чуть выше, обхватив не только кисть, но и запястье Оскара, почувствовав под пальцами бешеную, скачущую пульсацию. И начал своим большим пальцем медленно, неумолимо проводить твердую, прямую линию вдоль напряженного сухожилия на внутренней стороне запястья Пиастри. Раз. Два. Якорь. Я здесь. Ты здесь. Дыши. — Адаптация — признак гибкости ума, который у тебя, как я полагал, имеется, — прозвучало в трубке, и в этой фразе впервые промелькнула тень чего-то острого, ядовитого — разочарования. — Однако меня беспокоит не только академическая составляющая. Пауза. Самая страшная пауза. Австралиец знал, что будет дальше. Его желудок сжался в ледяной ком. Рука в руке Ландо на мгновение обмякла, стала безжизненной, как будто в ожидании удара. — До меня доходят непроверенные, но настойчивые сообщения о твоем окружении. О твоем… соседе по комнате. О его влиянии. О твоем отказе от адекватной социальной дистанции. Мы же говорили об этом, или ты не понял чего я хотел? Слова «сосед по комнате» прозвучали так, будто отец говорил о переносчике заразы. В тот же миг рука Оскара под ладонью Норриса снова ожила — но теперь не дрожью страха, а внезапным, железным, почти болезненным сжатием. Его пальцы впились в руку британца не как в спасательный круг, а как в оружие, которое вот-вот вырвут. Это был жест ярости. Немой, подавленной, обращенной внутрь, но ярости. Ландо почувствовал это и ответил тем же — его хватка стала жестче, сильнее, почти вызывающей. Выдержи. Не дай ему это взять. — Эта… информация не соответствует действительности, — голос Пиастри дал маленькую, едва уловимую трещину. Он сглотнул, заставив себя продолжать ровно. — Ландо Норрис — просто мой сосед. Любые сплетни о «влиянии» — плод недоразумения. Я контролирую ситуацию. И в тот же миг его большой палец, тот самый, что только что выбивал панический код, изменил рисунок. Австралиец не просто нажимал — он начал быстро-быстро тереть кожу Норриса небольшими кругами, как бы стирая невидимое пятно, пытаясь стереть только что сказанные слова. Не правда. Это неправда. Прости. Прости, что я это сказал. — Контроль, — мужчина растянул слово, наслаждаясь его вкусом. — Именно об этом мы и поговорим. Я нанесу тебе визит на следующей неделе. Будь готов к серьезному, предметному разговору. О твоем будущем. О выборе окружения. О приоритетах.  Итог. Приговор. Ультиматум. Оскар закрыл глаза. Весь его мир сузился до двух точек: ледяной боли в ушной раковине от прижатой трубки и жгучего, живого, спасительного тепла под ладонью британца на его запястье. — Хорошо, — выдохнул он. И это не было словом. Это был звук выдыхаемого после удара воздуха. — Я буду ждать. — До свидания, Оскар. — До свидания. Пиастри не сразу опустил руку с телефоном. Он сидел, уставившись в одну точку на стене, его тело было неподвижно, но под ладонью Ландо бушевала настоящая буря: мышцы предплечья вздрагивали, пальцы то сжимались в конвульсивной судороге, то разжимались, беспомощно и слабо. Дыхание его было поверхностным и частым, как у зверя в капкане. Норрис не шевелился. Он просто держал. Своей крепкой, уверенной хваткой он как будто говорил: Я — здесь. И это — реально. А тот разговор — просто звук в трубке. Он закончился. А я — нет. А потом… хватка австралийца ослабла. Словно все силы, все напряжение, что держало его на плаву, разом испарились. Его пальцы разжались и безвольно соскользнули с руки британца, упав на простыню. Он медленно, как на автомате, положил телефон на тумбочку. Звук был тихим, но в тишине комнаты он прозвучал как грохот. Оскар встал. Движение было резким, лишенным плавности. Он не посмотрел на британца. Его спина, только что такая прямая, теперь казалась сломленной, а плечи были сведены судорогой. Кожа на них покрылась мурашками. — Мне в душ, — бросил он через плечо. Голос был хриплым, чужим, сорванным — голосом не Оскара Пиастри, а его бледной, послушной тени. И, не дожидаясь ответа, он шагнул в темный проем двери ванной. Дверь захлопнулась. Щелчок замка отрезал его от мира так же резко и бесповоротно, как хирургический скальпель. Звук был крошечным, сухим, но в оглушенной комнате он отозвался гулким эхом, будто хлопнула дверь подземного склепа. И тут же её заполнил новый звук — яростный, всесокрушающий рёв воды. Не очищение. Не душ. А попытка смыть, стереть, затопить. Не пот, а самую суть того, что только что произошло. Ту ледяную, бездушную реальность, что прорвалась в их комнату через трубку телефона. Ландо не двигался. Он сидел на краю кровати, всё ещё чувствуя на своей ладони призрачное тепло и давление чужой хватки. Медленно, будто против воли, он разжал пальцы и поднял руку перед лицом. На коже запястья и ладони расцветал странный, болезненный узор. Алые, почти синюшные полумесяцы — точные отпечатки ногтей австралийца, впившихся в плоть в тот миг, когда голос в трубке произнёс «тревожные сведения». Они были глубокими, будто выдавленными не человеком, а машиной, закручивающей гайки до предела. И чуть ниже — тонкая, рваная царапина. След от того самого, второго сжатия. Железного, яростного, почти агрессивного. Когда в трубке зазвучало «сосед по комнате». Эта царапина была не просто ранкой. Она была шрамом от молчаливой битвы, знаком того, как глубоко засела ярость под слоем страха. Он провёл подушечкой большого пальца по этим отметинам. Они горели. Не физическим жжением, а каким-то внутренним, тревожным огнём, будто через кожу в него просочилась и застряла вся та сдавленная, бешеная энергия отчаяния, что бушевала в Оскаре. Норрис чувствовал её пульсацию, как отзвук далёкого землетрясения. Ушёл. Слово упало в тишину его сознания, тяжёлое и простое, как камень на дно колодца. Но за ним потянулся шлейф других, острых, как осколки. Не вышел. Сбежал. Спрятался. Превратился в крепость и опустил решётку. Прямо у меня на глазах. Мысль о том, что всего минуту назад этот человек, этот сложный, гордый, ранимый Оскар Пиастри, доверчиво прильнул к нему, искал в его прикосновении спасение, а теперь был там, за дверью, один на один со своими демонами под ледяными струями, — эта мысль вызвала в груди британца волну такого беспомощного гнева, что он чуть не застонал. Он вскочил. Ноги сами понесли его прочь от кровати, от этого места, где ещё витал запах их общих запахов — дешёвого древесного дезодоранта и дорогого чая с бергамотом, смешавшихся во что-то неуловимо новое и своё. Ландо зашагал по комнате, босые ступни бесшумно шлёпали по пыльному ковру, но внутри всё гудело, как трансформаторная будка перед взрывом. Этот голос. Он не кричал. Не угрожал. Он констатировал. Спокойно, ровно, без единой эмоциональной фальши. И в этой ледяной ровности была чудовищная, всесокрушающая сила. Системная сила. Отец. Не человек — функция. Инспектор, пришедший с проверкой. И Оскар… Оскар превратился в отчёт. В проблемный актив. В статистику, которая «требует исправления». Ярость закипала в нём, поднимаясь по пищеводу едкой горечью. Он вспомнил лицо мистера Пиастри. Холодные, темные глаза, оценивающий взгляд, который видел в Норрисе не человека, а «неподобающее окружение», «фактор риска». Он сжал кулаки так, что собственные ногти впились в свежие ранки на ладонях. Острая, ясная боль ненадолго прочистила сознание. — Я бы ему… Я с Максом… В воображении мелькнул примитивный, кровавый кадр: тёмная лесная просека, лопаты, тихая, решительная работа. Утопия мести. Сладкая и простая. Но почти сразу её сменила другая картина, нарисованная не гневом, а холодным, пронзительным страхом. Идеальный, выхолощенный кабинет. Человек в безупречном костюме за массивным столом. И Оскар напротив. Не его Оскар — с тёмными, живыми глазами, с той самой едва уловимой улыбкой в уголках губ, когда он смотрел на его дурацкие выходки. Нет. Другой. Прямой, как струна. Бледный, как мрамор. С пустыми, замороженными глазами и голосом-автоответчиком. Таким, каким он говорил в трубку: «Я контролирую ситуацию». Таким, каким он только что ушёл. Солдатом. Исправным винтиком. Пустотой в дорогой рубашке. Исчезновением. Вот что было по-настоящему страшно. Не конкретная угроза, не крик, не насилие. Это. Система. Тюрьма без решёток, выстроенная из ледяных взглядов, густого, давящего молчания, выверенных до наносекунды ожиданий и всепоглощающего страха не соответствовать. Тюрьма, которую австралиец строил в себе годами, кирпичик за кирпичиком. И теперь, под ударом, он не выбежал из неё. Он захлопнулся внутри. Отгородился от всего, включая того, кто только что пытался эту дверь придержать. Отчаяние накрыло с головой, тяжёлое, как мокрая шерсть. Потерял. Был тут, в моих руках, дышал, боролся — и потерял. Британец подошёл к окну, упёрся лбом в ледяное стекло. За ним плыл серый, безразличный Лондон, затянутый вечными сумерками. А здесь, в этой комнате, время словно остановилось. Оно застыло в призрачном тепле на простыне, в запахе шампуня, въевшемся в подушку, в эхо прерывистого дыхания, что ещё звенело в ушах. И тогда, сквозь эту пелену страха и ярости, как луч прожектора сквозь туман, выхватило другое воспоминание. Далёкое и одновременно вечное. Не эта комната. Стамбул. Оглушительно пестрый, шумный, чужой. Он сидел в баре, окружённый фальшивым весельем товарищей, и чувствовал себя абсолютно одиноким, вырванным из своей орбиты. И в тот миг — тихая, спасительная вибрация в кармане. Сообщение. Всего три строчки. О кактусе. «…скучает по твоему хаотичному энергетическому полю…» В тот момент, в тысячах километров отсюда, его осенило с обжигающей, сокрушительной ясностью. Его любили. Его громкий смех, его неумение сидеть смирно, его разбросанные повсюду кроссовки, его вечные споры и нелепые порывы — всё это было не досадной помехой. Это была часть баланса. Его, ландовская, часть в чьей-то стройной, выверенной вселенной. Желанная. Необходимая. Тот самый «хаос», без которого чей-то мир становился стерильным и безжизненным. И сейчас, глядя на глухую дверь, за которой вода пыталась смыть не грязь, а самую суть страха, Ландо понял нечто большее. Австралиец только что не сдался. Когда ледяные иглы того голоса впивались в него, парализуя волю, заставляя говорить правильные, пустые слова, он не оттолкнул его руку. Он вцепился в неё. Из последних сил, из самой глубины этой выстроенной годами крепости, он протянул руку сквозь узкую бойницу. Оскар боролся. Молча, отчаянно, на языке прикосновений — но боролся. За право не быть идеальным. За право бояться. За право, чтобы рядом был кто-то, кто видит не безупречный гранитный фасад, а трещины в нём, и не стремится их зацементировать, а просто… прикрывает своей ладонью, защищая. Гнев и отчаяние внутри него начали медленно, будто оседая, менять свою форму. Они не исчезли — нет. Они застывали, кристаллизовались, превращаясь во что-то новое. Тяжёлое. Холодное. Непоколебимое. Это была не эмоция — это было решение. Решимость, которая застыла в груди сгустком закалённой стали. Норрис отодвинулся от окна и медленно, как в трансе, подошёл к двери ванной. Прислонился лбом к прохладному дереву, закрыл глаза. Вода ревела, заглушая мир. Но британец слушал не её. Он слушал тишину за ней. Тишину того, кто, наверняка, стоял там, под ледяными струями, стиснув зубы до хруста, пытаясь собрать по осколкам разлетевшуюся на части личность. Человек, который привык ремонтировать себя, как сложный механизм, в полной изоляции. — Хорошо, — мысль прозвучала в его голове с абсолютной, выстраданной ясностью. — Ты держался. Ты борешься, даже когда отступаешь. Значит, и я буду. Не где-то в сторонке. Прямо здесь. На этой линии. Все фантазии о «запинывании и закапывании» отца развеялись как дым. Они были смешны. Это была не драка на задворках. Это была война. Не за территорию, не за ресурсы. Война за душу человека. За его право быть живым, чувствующим, неидеальным. И его, Ландо Норриса, место в этой войне было не в тылу, с лопатой в руках. Его место было здесь, на передовой. Первой и последней линии обороны. Он будет тем самым якорем. Неподвижным, непоколебимым, вросшим в самое дно. Даже если шторм будет пытаться вырвать его с корнем, сломать, унести. Британец будет этим самым «хаотичным энергетическим полем» — не разрушительной силой, а созидательным диссонансом. Силой, которая не вносит беспорядок, а создаёт свою, живую, дышащую, настоящую гармонию. Он будет напоминанием. Не словесным, а каждым своим вздохом, каждым неубранным носком, каждой нелепой шуткой. Напоминанием о том, что жизнь — не цифры в отчёте. Она — вот эти следы на коже. Вот этот ком в горле. Вот это тихое, яростное, до слёз знакомое желание заслонить собой другого человека от всего мира. Ландо оттолкнулся от двери. Страх никуда не делся. Он сидел глубоко внутри, холодный и цепкий, как паразит. Но теперь над ним был возведён мост — крепкий, выстроенный из этой новой, суровой решимости. Норрис прошёл к своей кровати, сел на край, выпрямил спину и уставился на дверь ванной, сложив руки на коленях. Лицо было серьёзным, почти суровым. Он будет ждать. Сколько потребуется. Без стука, без требований, без упрёков. Потому что отступать было некуда. Потому что за этой дверью был не просто сосед по комнате. Не просто сложный парень, с которым у него странные отношения. За этой дверью был его человек. А своих — не бросают. Никогда.

***

Вода была не просто холодной. Она была карающей. Каждая струя, ударяющая в затылок и плечи, ощущалась как стальной прут, выбивающий из него что-то лишнее, слабое, недостойное. Оскар стоял, согнувшись, превратившись в сдавленный пружиной комок мышц и сухожилий. Ладони, всё ещё чувствующие жгучую память о чужой коже, бессильно скользили по гладкому, влажному кафелю, не находя опоры. Он искал точку сопротивления, но находил лишь холодную, неумолимую гладь — точную метафору его положения сейчас. Не за что ухватиться. Только держаться на своих двух, из последних сил. Голос. Он жил теперь в его черепе, беззвучно звуча в такт падающим каплям. «Динамика отрицательная». Слова были не упрёком, а диагнозом. Констатацией брака. Он снова был не товаром, а полуфабрикатом, отправленным на доработку. Но сейчас было иначе. Страшнее. Потому что тот прошлый визит, тот холодный, оценивающий взгляд, скользнувший по Ландо как по пыли, уже случился. Отец уже видел. Уже внёс «проблему» в свой ментальный отчёт. И теперь возвращался — не для ознакомления, а для исправления. Протокол нарушен дважды: сначала сын позволил себе «неподобающее окружение», а потом — что немыслимо — не избавился от него после первого предупреждения. И был свидетель. Главное доказательство его провала. Ландо. Имя вспыхнуло в сознании, и с ним — новый виток стыда, острей и горше прежнего. Норрис видел всё. Видел не только сегодняшний крах, но и тот, прошлый. Видел, как он разваливался на части после ухода отца, сползал на пол, превращался в того маленького, испуганного мальчика из ванной комнаты детства. Британец подобрал его тогда. Держал. И сейчас… сейчас он снова видел, как трескается гранит. Видел, как его пальцы, эти всегда контролируемые, судорожно искали спасения на чужой руке, выбивая немой, бессвязный код ужаса. Пиастри обнажил перед ним самое постыдное — свою неизлечимую, рецидивирующую слабость перед призраком собственного отца. А потом… потом он сам, своим голосом, тем самым «правильным», «бесстрастным» голосом, который годами отрабатывал перед зеркалом, произнёс предательство. «Просто мой сосед». Ложь обожгла язык, как кислота. Та же ложь, что и при прошлом визите. И его палец, словно отсечённый от мозга и подчиняющийся лишь животному раскаянию, тут же начал стирать эти невидимые слова с кожи Ландо. Неправда. Ты не сосед. Ты — якорь. Ты — причина, по которой я боюсь. И единственная причина, по которой эта боязнь того стоит. Мысль о новом визите, теперь уже завтра, сжала желудок ледяными тисками. Это был не смотр. Это была зачистка. Отец видел, что проблема не устранена. Значит, нужны более жёсткие меры. Более жёсткий разговор. Возможно, не просто слова. Возможно, ультиматум об отъезде, о смене комнаты, об окончательном и бесповоротном «исправлении». Он приедет, чтобы вырвать с корнем то, что австралиец, против всех правил, позволил себе пустить. Отчаяние сдавило горло. Оскар резко выпрямился, подставив лицо под ледяной водопад. Вода хлынула в глаза, в нос, в открытый рот. Он захлёбывался, но не сопротивлялся. Это было наказание за собственную несостоятельность. За то, что даже получив второй шанс, даже имея эту тихую, прочную опору рядом, он снова дал слабину. И в этот момент внутреннего утопления, словно спасательный круг, брошенный из глубины памяти, всплыли образы. Не отца.  Его. Он, вернувшись с лекций, замирает на пороге. Комната пропахла болезнью и беспомощностью. И он видит Норриса — не того наглого, весёлого хама, а сломленного, жалкого, мокрого от пота и собственной немощи. И что он чувствует? Не брезгливость. Не желание сбежать. Пиастри чувствует… прилив холодной, абсолютной ответственности. Моё. Это моё. Мой бардак. Мой человек. Такого в учебниках по менеджменту не было. Это было что-то древнее, инстинктивное, почти животное. Право собственности, рождённое не из желания владеть, а из желания защитить. Память щёлкнула, перемотала вперёд. Он сам, после той ночи, пытается всё забыть. Возводит ледяную стену, делает вид, что ничего не было. Что британец — просто помеха, инцидент, устранённая неполадка. А Ландо… Ландо не играет в эти игры. Он злится. Настояще, громко, обижается. Норрис не становится удобным. Парень остаётся собой. И в этой ярости, в этих обидах, австралиец с ужасом и восхищением понимает — этот человек относится к нему на равных. Не снизу, не как к недосягаемому идеалу. Как к живому. Со всеми его косяками и подлостями. И третий образ. Самый важный. Лондон. Та самая ночь. Тихая, гулкая комната. Его собственный телефон в руке. Оскар набирает сообщение. Не признание. Их шифр. «Твой кактус выглядит сегодня особенно уныло. Видимо, скучает по твоему хаотичному энергетическому полю…» В тот миг, отправляя эти слова, он делал самый смелый поступок в своей жизни. Пиастри протягивал руку. Признавался в тоске на их общем, тайном языке. И Ландо… Ландо понял. Ответил. Не оттолкнул. Принял его криптограмму и ответил своей. В той тишине, за тысячи километров друг от друга, они говорили громче, чем когда-либо в одной комнате.  Его любили. Не за безупречность. Не за успехи. Его строгость, его выверенный до миллиметра порядок, его сложность — всё это было нужно. Было частью чьей-то экосистемы. Он был не одиноким островом, а… частью материка. Пусть и самой суровой, каменистой его частью. Вода продолжала литься, но внутренний вихрь начал менять направление. Паника, стыд, отчаяние — всё это медленно оседало, как ил, обнажая твёрдое, каменное дно. На дне этом лежала ярость. Холодная, острая, целенаправленная. Не на себя. На того, кто посмел снова вломиться в его жизнь, чтобы отнять единственное, что сделало её жизнью, а не затянувшимся наказанием. Отец приезжал не к сыну.  Он приезжал к активу, который проявлял признаки неуправляемости. Чтобы привести его в соответствие со спецификациями. Любой ценой. Австралиец медленно, с усилием, повернул кран. Рёв воды сменился шипением, затем — тишиной. Звенящей, абсолютной. В ней было слышно только тяжёлое, ровное дыхание и частый стук сердца, отбивавшего уже не паническую дробь, а боевой марш. Он поднял голову, встретив в запотевшем стекле собственный взгляд. Глаза были красными от воды, но в них не было и тени прежней потерянности. В них горел холодный, расчётливый огонь. Огонь стратега, который уже однажды проиграл сражение, но теперь знал цену поражения и цену того, что защищает. Перед ним, чётко и ясно, как диаграмма на экране, выстроились два пути. Первый: капитуляция. Сделать то, чего от него ждали с самого начала. Отрезать больное место. Оттолкнуть Ландо. Стать безупречным, пустым, управляемым. Обеспечить себе безопасное, предсказуемое будущее-призрак. Выжить. Но предать себя. И его. Второй: война. Принять, что битва неизбежна. Обмануть систему, став её идеальной частью на поверхности. Спрятать самое ценное так глубоко, что никакая инспекция до него не доберётся. Надеть маску послушного, исправляющегося сына, чтобы под ней сохранить бунт. Рискнуть всем. Ради шанса сохранить это. Эту комнату. Это понимание. Это право быть слабым перед одним-единственным человеком. Эту сложную, неудобную, безумную, единственно настоящую связь. Выбор не был выбором. Он был приговором самому себе. Приговором к жизни. Оскар закрыл глаза. Он больше не видел ни кафеля, ни капель воды. Пиастри чувствовал под пальцами призрачное тепло руки британца. Слышал его сдавленный шёпот в темноте той ночи: «Я никуда не делся». Вспоминал его ярость, его улыбку, его дурацкую заботу о кактусе. В груди что-то перевернулось, щёлкнуло, встало на место. Лёд внутри растаял не в тепле, а в этом новом, стальном огне решимости. Страх никуда не делся. Он просто стал топливом. — Я выбираю тебя, — пронеслось в его сознании, и это была не мысль, а клятва, высеченная на кости. — Выбираю этот риск, эту боль, этот страх. Выбираю жизнь. Настоящую. С тобой. Даже если для этого мне придётся на время стать призраком. Австралиец откроет дверь. Он выйдет к нему. И начнёт самую сложную игру в своей жизни. Игру, где ставка — всё, что имеет значение. С этим решением, тяжелым и ясным, как слиток свинца, Оскар толкнул дверцу душевой кабины и вышел. Холодный воздух ванной обдал его влажную кожу мурашками. Он стоял, капли воды стекали по напряжённым мышцам спины, по позвоночнику. Механическим, привычным движением Пиастри сдернул с нагревателя большое махровое полотенце и на ходу, ловко, обернул его вокруг бёдер, туго завязав концы узлом на животе. Привычный, бытовой жест, который австралиец совершал тысячу раз, но сейчас он казался ритуалом — переходом от уязвимой наготы под струями воды к минимальной, функциональной защите. Белая ткань плотно облегала его бёдра, резко контрастируя с бледной, влажной кожей торса. Босые ступни оставляли влажные, быстро исчезающие отпечатки на прохладном кафеле, когда он сделал два шага и опустился на закрытую крышку унитаза. Ему нужно было заземлиться. Найти точку опоры, прежде чем запускать механизмы. Полотенце плотно облегало его бёдра, ограничивая движения, но давая ощущение собранности, готовности. Оскар взял свой телефон с края раковины. Экран, засиженный отпечатками пальцев, тускло светился в полумраке — единственный цифровой маяк в этой пещере из пара и обретенной решимости. Первый ход. Обеспечить тыл. Запустить разведку. Пальцы, всё ещё влажные, нашли мессенджер с привычной слепой скоростью. Он открыл чат с Артуром. Последнее сообщение друга — дурацкий мем с уставшим котом в очках. Мир обычных забот, который сейчас казался невероятно далёким и хрупким, как стеклышко. Эту невинность нужно было отсечь одним точным, холодным сообщением. (4:22) Артур. Тревога. Код «Старый Призрак». Он снова в игре. Завтра, 18:00, моя территория. Пиастри отправил и замер, уставившись в экран, почти не дыша. Код «Старый Призрак» они придумали с Леклером сразу после того как монегаск увидел мистера Пиастри. После того как Артур, видел Оскара в состоянии, близком к кататоническому, среди идеально прибранной, но мёртвой комнаты в его таком же идеальном доме. Леклер тогда не задавал лишних вопросов. Он знал. Он помнил. Ответ пришёл через три секунды. Рекордная для обычно неторопливого монегаска скорость. (4:22) Блять. Опять? Ты как? (4:23) Держусь. Но это не визит, Артур. Это зачистка. Чувствую. (4:23) Чёрт. Значит, в прошлый раз он не купился. Что от меня потребуется? (4:24) Инфа. Всё, что можно тихо накопать по его делам за последние пару лет. Не для скандала — для тихого давления. Рычаги, дыры в отчётности, проблемы с партнёрами. Всё, чем можно припугнуть, если будет давить слишком сильно. (4:25) Понял. Ищем рычаги. Тихим сапом. Команда «Хаос и Порядок» в деле. (4:25) Спасибо, брат. Еще раз говорю, стараемся без шума. (4:26) Без шума. Держись там. И… Оск? (4:26) ? (4:27) Ты сильнее, чем думаешь. Не дай ему снова всё сломать. Сообщение зависло на экране, последняя строка будто пульсировала в темноте. Ты сильнее, чем думаешь. Не пустая поддержка. Констатация факта от человека, который видел его на самом дне. Эти слова значили для Пиастри больше, чем любая стратегия. Они были напоминанием: ты уже проходил через это. Ты выжил. И сейчас у тебя есть нечто, за что стоит бороться ещё яростнее, ещё умнее. Австралиец отложил телефон на крышку бачка, закрыл глаза, позволяя этим словам, этой поддержке, просочиться сквозь все внутренние заслоны, согреть ту последнюю, закоченевшую от страха часть души. Первая ниточка к спасению, к сопротивлению, была запущена. Тыл обеспечивал разведку. Но главная битва, самое сложное, предстояло здесь, в этой комнате, на его личном, интимном поле боя. И для неё нужна была своя, безупречная, детальная стратегия. И — что важнее всего — нужен был союзник. Нужно было вовлечь в план второго главного участника. Оскар встал. Узел полотенца ослаб. Он развязал его, и влажная ткань упала на кафель бесформенной кучей. Воздух снова коснулся его кожи, но теперь дрожь была иной — не от холода, а от сосредоточенности. Пиастри присел перед плетёной корзинкой, стоявшей под раковиной, и вытащил оттуда свежие чёрные боксеры — простые, точно по размеру. Быстро, почти не глядя, натянул их. Привычный комфорт собственной, подобранной им самим защиты. Маленький островок контроля в бушующем море. Затем он снял с крючка на обратной стороне двери серое худи Ландо. Оверсайз, но не безразмерный мешок. Модель с чуть спущенными плечами, из мягкого, много раз стиранного хлопка, уже принявшего форму тела владельца. Та самая, в которой британец вечерами, размахивая воображаемой бас-гитарой, орал что-то невразумительное про «риффы, рвущие пространство-время», пока австралиец делал вид, что полностью поглощён учебниками. Оскар поднёс ткань к лицу, закрыв глаза на секунду. Да, это тот самый запах. Не навязчивый, не парфюм, а просто… след. Смесь того же дешёвого дезодоранта, который Норрис покупал пачками, едва уловимого оттенка пота после тренировки, не неприятного, а живого, мускульного, и чего-то неуловимого, просто британец. Запах, который ассоциировался не со стерильной чистотой, а с активным, шумным, бесцеремонным присутствием. С жизнью, которая не боится занимать пространство, оставлять следы, быть заметной. Он натянул худи через голову одним плавным, решительным движением. Ткань, свободная на Ландо, на Пиастри, который был чуть шире в плечах и грудной клетке, села почти идеально. Не мешковато, а свободно-удобно. Плечи пришлись точно по швам, грудь не стянуло, рукава закрыли запястья, подол лег чуть ниже пояса. Она не поглощала его, а обволакивала. Мягко, но настойчиво, как объятие в отсутствие самого обнимающего, как кольчуга из доверия и общей истории. Влажная от полотенца кожа быстро согрела внутренний слой ткани, и это тепло — не от воды, а от его собственного тела, усиленное и задержанное этим хлопком, — распространилось по груди, спине, плечам. Ощущение было настолько физическим, почти интимным, что австралиец на миг задержал дыхание. Он погрузился в атмосферу Норриса, впитал её через поры кожи. В его хаос, в его неугомонную энергию, в его бесшабашную, упрямую жизненную силу. Это был не просто предмет одежды, надетый из практических соображений. Это был выбор, сделанный кожей и мышцами раньше, чем мозг успел его полностью осмыслить. Тактильный манифест, крик без звука, обращённый и к самому себе, и к тому, кто ждал за дверью: Я на этой стороне. Я с тобой. Что бы ни было дальше. Что бы ни пришлось делать. Он подошёл к зеркалу над раковиной. Большая часть пара уже осела, стекло было почти прозрачным. Оскар увидел своё отражение. Не Оскара Пиастри в безупречной, дорогой домашней одежде. Перед ним стоял кто-то другой. Бледное, серьёзное, сосредоточенное лицо с острыми скулами и тёмными, слишком яркими глазами, в которых горел не привычный холодный расчёт, а сфокусированный, почти яростный огонь принятого решения. Мокрые потемневшие волосы беспорядочно падали на лоб, несколько капель скатывались по виску. И контрастом к этой внутренней строгости, этой собранности стали мягкие, серые, небрежно-удобные очертания худи, скрадывавшие его обычно чёткую, атлетическую форму, добавлявшие ему неожиданную, почти уязвимую человечность. Он выглядел… цельным. Странно, новой, незнакомой целостностью. Не как заговорщик, надевший чужую униформу для маскировки, а как человек, который наконец-то облачился в свою настоящую униформу — может, и не по уставу, не по правилам отцовского мира, зато по праву. По праву на свою жизнь. И этого человека, этого нового австралийца, нужно было срочно вооружить не только символами, но и конкретным, детальным планом. Символами врага не испугаешь. Отца можно было победить только его же оружием — холодным расчётом, безупречной логикой, железной дисциплиной и актёрской игрой. Оскар мысленно вернулся к суровой реальности. Отец уже был здесь однажды. Он видел Ландо. Слышал его голос, ощущал его присутствие в комнате как нечто инородное, нарушающее тот стерильный, безупречный порядок, который, по мнению Пиастри-старшего, должен был царить в жизни его сына. Он уловил связь между ними, пусть и не понял её глубины и природы, но отметил как «Неподобающее влияние», «Фактор риска». Простое отрицание «Мы просто соседи» теперь не сработает. Оно уже не сработало в прошлый раз. Отец не дурак. Он видел, что влияние осталось. Значит, нужно было показать не отсутствие связи, а её разрыв. Показать изменение. Доказать, что слова отца, его «воспитательное воздействие», возымели действие. Что сын «образумился». Идея, холодная, отточенная и безжалостно логичная, как схема враждебного поглощения компании, окончательно кристаллизовалась в его сознании. Отец должен был увидеть не бунтаря, укрепившегося в своём неповиновении. Он должен был увидеть раскаявшегося. Увидеть плоды своего «твёрдого воспитания». Увидеть сына, который «взялся за ум», «дистанцировался от дурного влияния» и снова представляет собой идеально функционирующий, прогнозируемый актив. Для этого нужно было разыграть спектакль. Где он и Норррис будут играть главные, но противоположные роли. Роли двух людей, между которыми пролегла глубокая трещина. Соседей, которые теперь соблюдают строгую, почти враждебную дистанцию. Возможно, даже слегка поссорившихся, находящихся в стадии «выяснения отношений». Мысль о необходимости притворной холодности, о том, чтобы делать вид, что между ними — лёд, что та близость, что была, ослабла или вовсе испарилась, резала Оскара изнутри тонкой, острой пилой, оставляя кровавые зазубрины на душе. Это казалось самым страшным, самым низким предательством — предательством того хрупкого доверия, той почти что признанной вслух правды, что жила между ними. Но он заставил себя мыслить, как шахматист, как полководец. Эмоции сейчас — роскошь, которую он не мог себе позволить. Эмоции — слабость. Стратегия, холодный расчёт, дисциплина — сила. Чтобы защитить короля — их настоящую связь, их «мы», нужно было без колебаний пожертвовать пешкой — их публичной близостью. Чтобы сохранить убежище живым, тёплым и настоящим внутри, снаружи его нужно было замаскировать под безлюдные, холодные, никому не интересные руины. План требовал обсуждения. Требовал согласия и участия второго человека. Ему нужно было идти к британцу. Сейчас. Пока стальная решимость не начала ржаветь от нахлынувших сомнений, пока страх не вернулся в новом, парализующем обличье. Пиастри глубоко, с ощутимым усилием вдохнул. Воздух в ванной был всё ещё густым, насыщенным влагой, пропахшим собой, мятным гелем для душа и тем самым, неуловимым, но таким родным ароматом Ландо, что теперь исходил от ткани на его плечах. Он положил ладонь на холодную металлическую ручку двери. Под его пальцами она казалась твёрдой, реальной, как рукоять оружия, которое он только что отточил в своих мыслях. За этой дверью ждал не просто сосед по комнате, не просто сложный, вспыльчивый парень, с которым у него странные отношения. Там ждал его союзник. Его хаос, без которого его порядок был бы пустой, мёртвой, бессмысленной схемой. Его живой, шумный, раздражающий, безумно дорогой и важный тыл. Там ждал Норрис. Туда он сейчас и выйдет — не сломленным беглецом, ищущим утешения, а с оружием в виде продуманного плана. И с грузом признания, которое больше не могло и не должно было ждать ни секунды. Признания, которое было топливом, фундаментом и конечной целью всей этой готовящейся войны. Австралиец повернул ручку и толкнул дверь, переступив порог из своей влажной, тихой крепости-убежища прямо на передовую линию грядущего сражения. Дверь ванной отворилась, выпустив в комнату клубящийся остаток пара и Оскара. Он замер на пороге, всё ещё отмеченный влажной прохладой, исходившей от его кожи. Мокрые, тёмные и тяжёлые волосы, лежали на лбу беспорядочными прядями, а тело почти полностью скрывалось под мягким серым худи Ландо. Ткань, всё ещё хранившая чужое тепло и запах, казалась сейчас не доспехами, а скорее второй кожей — уязвимой, но безоговорочно своей. Это был живой щит. Пиастри сделал шаг вперёд, босые ступни коснулись более тёплого, пыльного ковра комнаты. Контраст между кафелем и ворсом был как переход из одной реальности в другую. Норрис не мог сидеть. Он стоял посреди комнаты, застыв в неестественной, напряжённой позе, будто только что оборвал свои шаги — свою привычную нервную ходьбу. При звуке открывающейся двери всё его тело дёрнулось, как от удара током. Британец резко развернулся, и его взгляд — широко раскрытые, почти дикие глаза — впился в австралийца. Впился и замер. Прошла секунда. Две. Они просто смотрели друг на друга через пространство комнаты, затянутой вечерними сумерками. Ландо первым нарушил тишину. Не словом, а движением. Он сделал шаг, потом ещё один, медленно, как будто боялся спугнуть. Его глаза не отрывались от Оскара, сканируя каждую черту, ища сломов, трещин, признаков бегства. Но видел только решимость. Усталую, выстраданную, но — решимость. И эту свою одежду на нём. Когда между ними остался лишь метр, Норрис остановился. Его руки повисли в воздухе, сжатые в кулаки, потом разжались. — Ты… — начал он, и голос его сорвался, оказавшись хриплым от сдавленных эмоций. Британец сглотнул, заставил себя продолжать, и слова вырвались обрывком той самой, старой, до боли знакомой ярости, смешанной теперь с непереносимым облегчением: — Если ты снова захлопнешься и будешь чинить всё в одиночку — я эту дверь вышибу. К чёрту твою тишину. Оскар покачал головой. Его губы дрогнули в почти неуловимой, усталой улыбке. — Не захлопнусь. Это короткое заявление, похоже, сняло с Ландо последние оковы. Он выдохнул, и всё его тело обмякло. Норрис провёл рукой по своему лицу, по короткой щетине, и вдруг рассмеялся — тихо, с надрывом. — Чёрт, Оскар. Я думал… я не знал, что думать. Ты захлопнул дверь, и у меня в ушах стоял этот рёв воды, а в горле ком, и… — Он сделал шаг вперёд, и теперь они стояли совсем близко. Британец поднял руку, медленно, давая время отпрянуть, и коснулся мокрой пряди волос на виске Пиастри. Его пальцы дрожали. — Ты держался там. А я тут… я тут просто ждал. И это было в миллион раз хуже, чем любая ссора или драка. Австралиец закрыл глаза, чувствуя прикосновение. Оно было тёплым, шершавым, бесконечно бережным. — Прости, — прошептал он. — Я не хотел просто сбежать. Мне нужно было… собраться. — Знаю, — тут же ответил Ландо. Его пальцы спустились с виска на щёку, остановились там, ладонь прикрыла холодную кожу. — Я знаю, как ты собираешься. В одиночку. В тишине. Как будто ты должен всё починить сам, прежде чем показать кому-то. Но ты… — Он наклонился чуть ближе, и его голос стал тише, интимнее. — Ты показал. Ты вышел. В моей одежде. Оскар открыл глаза. Они стояли так близко, что он видел каждую ресницу Норриса, мельчайшие трещинки на его потрескавшихся губах, тёмные круги под глазами. Видел отражение собственной боли и чего-то ещё — чего-то глубокого и безусловного. — Я не мог надеть своё, — честно сказал Пиастри. — Оно пахло бы… прошлым. Правильностью. А эта… — он потянул рукав худи, — эта пахнет жизнью. Настоящей. Твоей. Британец ахнул, будто его ударили под дых. Его рука на щеке австралийца сжалась. — Оскар… — просто сказал он. И в этом одном слове было столько всего. Потом Ландо снова заговорил, и слова полились потоком — не громкие и яростные, как раньше, а тихие, сбивчивые, выстраданные. — Слушай, я… я не умею так, как ты. У меня в голове нет этих сложных схем. Но у меня есть вот что. — Он прижал ладонь к своей груди, потом к груди Оскара, поверх худи. — Здесь. Всё, что у меня есть — оно тут. И если этому… человеку нужно что-то от тебя, ему придётся пройти через меня. Через мою семью, через моих друзей, через всё, что я могу собрать. Деньги, угрозы, давление — это просто инструменты. А я… я буду стеной. Громкой, некрасивой, может, и не очень умной, но стеной. Потому что… — Ландо запнулся, искал слова, и в его глазах была такая уязвимость, что Пиастри почувствовал, как у него сжимается горло, — потому что ты — моё. Моя самая важная, самая сложная и самая хрупкая вещь. И я не отдам тебя. Никому. Это была не бравада. Это была исповедь. Голая, беззащитная, страшная в своей искренности. Австралиец почувствовал, как по его щеке скатывается предательская капля. Он не стал её смахивать. — Я боюсь, — признался Оскар вслух, впервые за много лет. — Я боюсь его. Боюсь, что он снова всё отнимет. Превратит меня обратно в ту пустую, идеальную куклу. Норрис покачал головой. Его рука снова легла на щеку Пиастри, большой палец смахнул слезу. — Он не отнимет. Потому что ты больше не тот. Ты стал… больше. Сильнее. И у тебя теперь есть я. Я не идеальный. Я — хаос. Но твой хаос. Австралиец рассмеялся — горько, но искренне. — Мой хаос. Да. Без тебя я бы заржавел в своей идеальной клетке. — А без тебя я бы разнёс всё к чертям, — тут же ответил британец. И в его глазах светилось понимание. Глубокое, полное. — Мы… баланс. Как инь и ян, только более… криво. Оскар кивнул. Он смотрел в эти серо-зеленые глаза, в это открытое, шершавое, безумно родное лицо, и всё внутри него кричало одну простую, непреложную истину. Та, что больше не могла ждать. — Ландо, — сказал он тихо, но так, чтобы каждое слово прозвучало навеки. — Я люблю тебя. Так… безумно, полностью, до боли. Ты — мой выбор. Мой самый важный и самый страшный выбор. Тишина, наступившая после этих слов, была оглушительной. Ландо замер. Его глаза стали влажными. Он быстро моргнул, отвернулся, провёл рукой по лицу грубым движением. Потом снова посмотрел на Пиастри, и в его взгляде не осталось ни шутки, ни защиты. Только голая, бездонная правда. — Чёрт, — выдохнул Норрис сдавленно. — Чёрт возьми, Оскар. И я тебя. Больше, чем свою свободу. Больше, чем этот дурацкий футбол. Больше, чем всё на свете. Безумно. До потери пульса. До того, что аж страшно становится. Австралиец почувствовал, как в его груди что-то огромное и тяжёлое — страх, одиночество, годы молчания — разом рассыпалось в прах. На его месте осталось только это — простое, ясное, невероятно тёплое чувство. И новая, ещё более страшная ответственность. Потому что теперь было что терять. Он наклонился вперёд, медленно, давая британцу время отстраниться. Но Ландо не отстранился. Он встретил его на полпути. Их первый по-настоящему осознанный поцелуй был не страстным, не яростным. Он был медленным, бережным, почти нерешительным. Как проверка. Как скрепление договора. Губы Норриса были потрескаными, тёплыми, и они дрожали. Оскар почувствовал вкус соли — то ли своих слёз, то ли его. Он положил руки на плечи британца, вцепился в ткань футболки, и Ландо обнял его за талию, притянул ближе, так что их тела слились в одно целое. Когда они наконец разъединились, чтобы перевести дыхание, они остались стоять в обнимку, лбами прижавшись друг к другу. Дышали в унисон. — Вот и поговорили, — хрипло прошептал Норрис, и в его голосе прозвучала сломанная, счастливая улыбка. — Да, — выдохнул Пиастри. — Поговорили. Они стояли так, в центре своей разгромленной, живой, настоящей комнаты, и мир вокруг на мгновение перестал существовать. Были только они. Их дыхание. Их сердца, бьющиеся в такт. И это новое, хрупкое, безумно сильное мы. А потом британец, не отпуская, прошептал ему в губы, едва касаясь их своими: — И что теперь, командир? Ты же там, в своей крепости, наверняка уже всё придумал. Весь план битвы. Австралиец приоткрыл глаза. В темноте зрачков Ландо он видел не только любовь, но и готовность. Готовность следовать за ним в ад, если понадобится. — Придумал, — тихо подтвердил Оскар. — Но он… он будет сложный. Для нас обоих. Норрис слегка отстранился, чтобы видеть его лицо. В взгляде британца не было страха. Была только та же стальная решимость, что горела сейчас в Пиастри. — Тогда рассказывай, — просто сказал он. — Пока мы ещё «мы» без всяких масок. Пока он не здесь. Австралиец кивнул. Он взял британца за руку и потянул его к кровати. Они сели на край кровати Оскара, плечом к плечу, колено к колену. Тёмная комната, освещённая лишь тусклым уличным фонарём за окном, казалась тихим святилищем. Здесь, в этом хрупком пространстве, они были просто ими— двое влюблённых идиотов, которые только что впервые сказали друг другу самое главное. Но за стенами этой комнаты, во внешнем мире, уже набирала силу буря. И им нужно было к ней подготовиться. Оскар всё ещё держал руку британца в своей. Его пальцы рисовали медленные круги на горячей коже ладони, как будто пытаясь запомнить её рельеф. Он начал говорить, и его голос, тихий и ровный, заполнил пространство между ними стратегическими выкладками, похожими на доклад, но под ними пульсировала живая, тревожная кровь. — Он уже был здесь. Он видел нас вместе, — начал Пиастри. — И оец не дурак. Он уловил… связь. Даже если не понял её до конца. Он почувствовал мою неуверенность, мою слабину. Твоё влияние. Значит, отрицать бесполезно. Мы не сможем притвориться, что тебя не существует. Он уже внес тебя в своё досье. Ландо слушал, кивая. Его лицо в полумраке было серьёзным, сосредоточенным. — Значит, нужно не отрицать, а… показать обратное. Что связь разорвана. Что он… победил. — Да. Ложное отступление. — Австралиец сделал паузу, вдохнул воздух, который всё ещё пах мокрым хлопком его худи и их общим страхом. — Он должен увидеть сына, который усвоил урок. Которого «исправили». Который дистанцировался от «проблемного элемента» и вернулся в строй. В идеального, послушного Оскара Пиастри. Того самого, который три месяца назад ненавидел своего невыносимого соседа. Норрис сжал его руку. Понимание, горькое и ясное, отразилось в его глазах. — А я буду этим «проблемным элементом». Тем, от кого ты отгораживаешься. Только не отгораживаешься, а… демонстративно отталкиваешь. Показываешь, что я тебе в тягость. — Хуже. — Оскар вынул слово с трудом, как занозу. — Ты будешь тем, с кем у меня конфликт. На людях. При нём. При любых свидетелях. Мы должны выглядеть так, будто между нами лёд. Будто мы едва выносим друг друга. — Он замолчал, собираясь с духом. Мысль резала изнутри. — Ты будешь вести себя как самый невыносимый сосед на свете. Громкий, неряшливый, неуважительный. Прямо как в самом начале. Помнишь? Только теперь это будет… спектакль. А я… — Пиастри горько усмехнулся, — я буду холодным, отстранённым, буду делать вид, что стараюсь «держать ситуацию под контролем», но с явным раздражением. Как будто ты — моя самая большая головная боль, от которой я не могу избавиться, но стараюсь минимизировать ущерб. Как будто всё вернулось на круги своя. Австралиец смотрел в темноту, видя не комнату, а первые недели их соседства. Ту самую ненависть, которая была такой острой, потому что уже тогда была заряжена чем-то. И теперь им предстояло сыграть её карикатурную, преувеличенную версию. Британец молчал несколько секунд, переваривая. Его пальцы непроизвольно сжались на руке Оскара. — Жёстко. По-настоящему жёстко. Это как… засунуть наше «мы» в сейфер и притвориться, что его не существует. А снаружи разыгрывать фарс. Фарс про то, чего между нами уже нет. Просто два чужих парня в одной комнате, которые друг друга терпеть не могут. — Именно так, — тихо подтвердил Пиастри. — Фарс для внешнего мира. Чтобы защитить то, что внутри. Партизанская тактика. Мы уходим в подполье. Наше настоящее — только здесь, за закрытой дверью. Всё остальное — декорации и роль. — А сколько? — спросил Ландо, его голос стал практичным, но в нём дрожала едва слышная струна боли. — Надолго? Пока он не уедет? — Пока он не убедится. Пока он не увезёт с собой в голове картинку моего «исправления». А может, и дольше. — Австралиец потёр лицо ладонью. — Пока я не найду… другие рычаги. У меня работает кое-что на другом фронте. С Артуром. Он копает под отца. Норрис кивнул, не расспрашивая подробно. Это было то самое доверие, которое выстрадано за месяцы мелких войн и тихих перемирий. — Ладно. Я в игре. Скажи, что делать. Конкретно. Чтобы я не облажался. Оскар почувствовал, как громадная тяжесть на его плечах стала чуть легче. Не потому что план стал проще, а потому что её теперь нёс не он один. — Завтра, с самого утра, мы начинаем. Никаких лишних взглядов в коридоре. Если нас увидят вместе — только если это неизбежно, и то с каменными лицами. Ты можешь… — Пиастри замялся, подбирая слова, которые звучали бы как предательство, — ты можешь начать распускать слухи. Через Макса. Что мы, типа, разругались. Навсегда. Из-за чего-нибудь дурацкого и бытового, из-за чего мы и раньше сходили с ума. Из-за музыки, из-за беспорядка… Можешь сказать, что я выкинул твою химию, которую ты называешь едой. Или что ты пролил кофе на мою клавиатуру. Что угодно. Чтобы был фон. Чтобы все поверили, что мы снова в той точке, откуда начали. Британец хмыкнул, но в звуке не было веселья. — Макс это обожает. Он мастер по созданию нужного… информационного поля. Утром поговорю с ним. Скажу, что ты встал не с той ноги и объявил мне холодную войну за разбросанные носки. Или за то, что я съел твой чёртов хлеб с зёрнышками. — Он горько усмехнулся. — Будет правдоподобно. Почти как в старые добрые времена. — И когда отец придёт… — Австралиец замолчал, представляя этот момент. Холодную, безупречную фигуру мужчины в дверях, его оценивающий взгляд, сканирующий каждый сантиметр комнаты, каждую деталь. — Ты должен бузить. Не сильно, не вызывающе, но… показательно. Сделать вид, что тебе плевать на его визит. Что ты здесь хозяин. Можешь что-нибудь бросить, нагрубить вполголоса, уйти, хлопнув дверью. Чтобы он увидел проблему во плоти. Прямо как тогда, с ведром на голове, только… менее комично. Более раздражающе. — Голос Оскара дрогнул. — А я… я буду извиняться за тебя. С холодным, вежливым раздражением. Буду говорить, что «Работаю над ситуацией», что «Стараюсь навести порядок». Буду идеальным сыном, который пытается исправить досадную помеху в своей безупречной жизни. Который выбрал правильную сторону. Ландо слушал, и по его лицу пробегали тени — то боли, то понимания, то той самой ярости, что кипела в нём с самого звонка. — То есть, мне нужно будет смотреть, как он снова пытается сломать тебя, и делать вид, что мне всё равно? — прошептал он, и его голос стал хриплым. — Или, хуже того, что я — часть проблемы, которая тебя ломает? Что я — та самая грязь, которую он хочет соскоблить с тебя? Пиастри резко повернулся к нему, взял его за обе руки, вжав свои холодные пальцы в его тёплые. — Ты будешь знать правду. Ты будешь знать, что каждый мой холодный взгляд, каждое отстранённое слово — это ложь. Это щит. А за щитом… — он прижал руку Норриса к своей груди, поверх худи, туда, где бешено стучало сердце, — за щитом будет вот это. Наше «мы». Настоящее. И оно будет знать, что всё это — ради него. Ради того, чтобы у нас было завтра. Чтобы у нас вообще было. Британец закрыл глаза. Он дышал глубоко и неровно, как будто боролся с приступом тошноты. Потом открыл их. В темноте они блестели мокро, но слёз не было. Была сталь. — Хорошо. Хорошо, Оскар. Я сыграю. Я буду самым мерзким, невыносимым соседом в истории. Я буду тем, кого все ненавидят. Я буду… — он сглотнул, — я буду тем Ландо, которого ты встретил в первый день. Только хуже. Но ты… — он ткнул пальцем ему в грудь, с силой, оставляя вмятину, — ты должен будешь помнить. Каждую секунду. Что это игра. Что за этой маской я… я люблю тебя. Безумно. До потери пульса. И что как только дверь за этим хрыщом захлопнется, я тебя придушу в объятиях. И, возможно, прибью за то, что заставил меня на тебя рычать. Понял? Австралиец почувствовал, как комок подкатывает к горлу, сдавливая дыхание. Он кивнул, не в силах вымолвить ни слова. Потом нашёл силы. — Понял, — наконец выдавил он, хрипло. — И я… я буду помнить. А за моей маской… я тоже люблю. И что каждый раз, когда я буду отворачиваться от тебя, мне будет хотеться обернуться и… просто быть с тобой. Как после каждой нашей дурацкой драки. Как сейчас. Они сидели, сцепив руки так крепко, что это почти причиняло боль, и в этой тишине было что-то торжественное и страшное. Как клятва перед боем, где главной жертвой станет их собственное счастье, выставленное на показ. — Значит, договорились, — сказал Норрис, и его голос приобрёл странную, взрослую твёрдость, которую Оскар слышал лишь изредка — когда дело касалось чего-то по-настоящему важного. — За закрытой дверью — мы команда. Мы — «мы». А для всего мира… я — твоя проблема, от которой ты избавляешься. — Договорились, — эхом отозвался Пиастри. Разговор, казалось, был окончен. План принят. Роли распределены. Невыносимое напряжение последних часов наконец обрело форму, направление, хоть и ужасное. Австралиец, обессиленный этой эмоциональной бурей, медленно откинулся на подушку, потянув британца за собой. Тот не сопротивлялся. Они легли рядом, на спину, плечом к плечу, глядя в потолок, который тонул в темноте. Ландо первым нарушил тишину, повернувшись на бок. Он обнял Оскара за плечи, крепко, по-мужски, но с нежностью, которую они оба научились не прятать, и положил свою голову ему на грудь, прямо над сердцем. Пиастри автоматически обнял его, его пальцы вцепились в ткань футболки на спине Норриса, сминая её. — Слышишь, как оно бьётся?, — прошептал британец, прижавшись ухом к его груди. Голос его вибрировал от близости. — Как барабан перед атакой. Или как отбойный молоток. — Это для тебя, — тихо ответил австралиец, целуя его в макушку, вдыхая запах своих же волос на нём. — Весь этот адский ритм — он для тебя. Чтобы ты знал, что под всей этой ложью… я жив. И ты — причина. Они лежали так, сплетясь в немом, усталом объятии, и время, казалось, остановилось. В комнате было тихо. Влажный воздух из ванной окончательно рассеялся. За окном сгущалась ночь. Наступило хрупкое, выстраданное перемирие. Последнее затишье перед самой страшной бурей в их жизни. Они не спали, просто существовали в этом тактильном подтверждении друг друга, в этом здесь и сейчас, которое скоро должно было стать государственной тайной. И в этот момент, как зловещий знак, как последний гонг, отбивающий начало отсчёта, на тумбочке рядом ярко, ослепительно вспыхнул экран телефона Оскара. Белый, режущий глаза свет выхватил из темноты пыль, парящую в воздухе, складки на простыне, их сплетённые фигуры. Пиастри не шевельнулся. Ландо лишь сильнее, почти болезненно, вжался в него, словно пытаясь заслонить собой от этого света, спрятать его в складках своей — а теперь и его — одежды. Но посмотреть нужно было. Австралиец, не открывая глаз, протянул свободную руку, нащупал холодный корпус телефона, поднёс его к лицу. Свет бил в глаза, оставляя цветные пятна. Одно новое сообщение. Неизвестный номер. Текст был сухим, безличным, лишённым даже намёка на человечность, как служебная записка из машины. Словно отец даже набирать её сам не стал. Это и не был он. (1:22) Оскар. Завтра, 18:00. Ваша комната. Будьте готовы к обсуждению вашего положения и ближайших шагов. Не опаздывайте. Ни «отец», ни «привет». Просто констатация. Приказ. Оскар опустил руку с телефоном на грудь. Большой палец сам нажал на боковую кнопку, гася экран. Мгновенная, благословенная тьма снова поглотила их, став ещё гуще от контраста. В тишине, нарушаемой лишь их синхронным дыханием, его голос прозвучал глухо, без интонации, как эхо: — Он подтвердил. Поспешил. Завтра. Восемнадцать ноль-ноль. Здесь. Британец не ответил словами. Он лишь глубже вжался в него, а его рука, лежащая на груди Пиастри, сжалась в кулак так, что костяшки побелели даже в полумраке. Потом он разжал пальцы и прикрыл ладонью то место, где только что лежал телефон. Как будто мог защитить от следующих сообщений. Его дыхание стало ровным, преднамеренно глубоким, как у человека, который готовится к долгой задержке под водой. К погружению в ледяную, враждебную стихию лжи. У них оставались сутки. Ровно двадцать четыре часа на то, чтобы достроить свою крепость из показной вражды, отрепетировать спектакль отчуждения и приготовиться к осаде, которая начнётся ровно в шесть вечера следующего дня. Битва была объявлена официально. Отступать было некуда. Но теперь у них был тыл. Было «мы». И это «мы» нужно было спрятать так глубоко, чтобы никакой отец в мире до него не добрался. Нужно было закопать своё самое большое сокровище так, чтобы сверху можно было спокойно топтаться сапогами. В темноте Ландо прошептал, его губы коснулись кожи австралийца прямо над сердцем, сквозь тонкую ткань худи: — Всё будет. Я с тобой. Даже когда буду делать вид, что ненавижу. И Оскар поверил. Потому что впервые в жизни у него за спиной была не пустота, а живой, дышащий, безумно важный человек. Его хаос. Его стена. Его самая сложная, хрупкая и важная вещь. И ради неё он был готов стать призраком в собственной жизни.