Ненавижу

Прошел ровно месяц после того дня, когда Артур отправил письмо с шантажом отцу Оскара. Апрельский Лондон пах дождем и цветущими магнолиями. Ветер путался в волосах прохожих, машины отражались в лужах недавнего дождя, а цвет неба менялся каждые пятнадцать минут от темно-серого до нежно-голубого. Ландо лежит поперек кровати, свесив голову вниз. Вверх ногами британец смотрел на взволнованного, задумчивого Пиастри, жуя протеиновый батончик, стащенный вечером с кухни Макса. И если бы сейчас австралиец не был так глубоко погружен в свои мысли, то обязательно бы выругался на Норриса, переживая, что тот может подавиться. — Ты опять завис, Оскк. Что такого интересного на стене? У нас появился грибок? Надеюсь, мы откроем новый вид и ты назовешь его в мою честь, — Ландо все пытается развеселить, донести до Оскара, что все идет своим чередом. — «И почему же он не понимает меня! Мы же дали его отцу шанс, он им не воспользовался, думая, что ему ничего не угрожает. Милый мой, ты ни в чем не виноват. Почему же ты так себя загоняешь?» — задает себе риторический вопрос Норрис. Пиастри на попытки его развеселить не ведется. В руках он крутит ручку, взгляд устремлен в стену. Он начал тихо говорить: — Месяц прошел, а он просто проигнорировал это все. Ради чего? Отец уверен в своих силах, поэтому ему плевать на эти угрозы. Кажется, все это было зря… Нам не надо было это начинать, Ландо. Британец встает с кровати, подходит к Оскару и берет его лицо в свои ладони. Ландо старается сделать это как можно бережнее, вкладывая всю свою любовь в эти действия. Он оставляет легкий, невесомый поцелуй на лбу австралийца и подбирает слова поддержки. В последнее время у него и вправду выходит неплохо, практика так скажем. Хотя Норрис отдал бы все, чтобы подобной практики у него никогда не было. — Оск, милый мой. Мы не сделали ничего зря. Если твой отец слишком уверенный в себе ублюдок, не означает, что мы не спустим его с небес на землю. Все получится. Я же знаю, что Артур еще два дня назад отправил документы в соответствующие органы. И мы вдвоем знаем, что из офиса его подельников уже забрали, просто он как мышь, загнанная в угол, пытается найти выход из этой ситуации, но его арест - сегодня. — Я просто… не могу поверить в это. Я столько лет жил в контроле, золотой клетке, что даже не знаю, как мне жить дальше, — голос Пиастри звучит сломанно, он и вправду не знает, что делать дальше. — Узнаешь. Я научу тебя жить как обычный, беззаботный человек. Хочешь, я познакомлю тебя со своими родителями? Или, может, сперва мы уедем на другой конец света, будем только вдвоём. Мы будем веселиться, я буду дурачиться, а ты меня ругать за ребячество! Или можем остаться тут, взять Артура и Макса, пойти в клуб и набухаться в стельку. Все, что твоя душа пожелает. Я хочу, чтобы ты был счастлив. Я хочу быть счастливым рядом с тобой. Австралиец ничего не отвечает, он выпутывается из рук Норриса и встает со стула. Оскар смотрит на британца, и он клянется, что не знает, как он мог заслужить такого человека. Как Ландо так легко согласился связать свою жизнь с таким человеком как Пиастри? Он точно больной. Австралиец не знает, что он будет делать после, но сейчас его единственное желание - Ландо. Поэтому он резко, будто неестественно обнимает его, притягивая ближе, вжимая в себя. Оскар утыкается в шею Норриса и тихо шепчет: — Мне нужно увидеть это своими глазами. Британец сразу же отвечает: — Хорошо, милый мой. Если надо, едем туда. *** Дождь на улице усиливается, будто бы погода желает сделать из этой ситуации кинематографическую картину. Такси ползет через вечерний город, за окном - огни витрин, люди с зонтами, спешащие домой. Оскар сидит у окна, наблюдая за этой картиной. Он помнит этот маршрут. Каждый раз австралиец ездил туда не как домой, а как на экзамен. Всего за год жизни в Лондоне этим маршрутом он ездил исключительно в костюме, а, выходя из такси держал осанку лучше профессиональной модели. Заходя домой, Пиастри встречала Марта — домработница, которая отводила его в кабинет отца, а там, вместо объятий, радости, вопросов о жизни — того, что является привычным для встречи ребёнка и родителя, — Оскар получал: «Какой твой средний балл?». Но сегодня он едет туда не как сын. Ландо сидит рядом с австралийцем, он замечает, как у того сжата челюсть и решает хоть что‑то сделать для любимого, чтобы показать, что он всегда рядом. Норрис аккуратно накрыл ладонь Оскара своей и сжал её. — Милый, ты самый сильный человек, которого я когда-либо встречал. Мы справимся со всем. Я люблю тебя, — тихо прошептал британец ему на ухо. Пиастри хотел бы ответить, сказать хоть что‑то, но не мог. Слова просто не шли из него. Поэтому он просто перевернул руку и сплёл их с Ландо пальцы, цепляясь за него покрепче. Идиллию прерывает звук сообщения. Австралиец достаёт телефон из кармана и видит сообщение. Артур (зачем я с ним общаюсь): — Арест твоего отца будет через 40 минут. Придётся с Норрисом немного подождать, и не спрашивай, откуда я знаю, что вы направляетесь туда. Твой дорогой парень — мой новый друг. Он хотя бы не ворчит на меня 🙄. — Ты рассказал Артуру, что мы едем ко мне домой? — спросил Оскар. — Да. И не смотри так на меня. Тебе важно увидеть его в кандалах, я хочу дать тебе это. А Леклер был единственным, кого я мог бы спросить. — Всё хорошо, Ландо. Не нужно оправдываться, — произнеся это, Пиастри притянул британца ближе, обнимая. *** Такси тормозит за углом, дальше проехать оно уже не может. Кенсингтон — это не улица для туристов, это тихая роскошь. Австралиец знает эту улицу как свои пять пальцев, поэтому и тащит недоумевающего Норриса за собой, словнопятилетку. Для мальчика, который родился и вырос в Гринвиче — районе для простых рабочих, где в будни британец видел взрослых, спешащих на работу, а по выходным гулял в парке с родителями, это было немного дико. Он невольно засматривался вокруг: за высокими коваными воротами прятались особняки стоимостью в десятки миллионов фунтов, у некоторых ворот дежурила охрана. Здесь жили люди, для которых частный самолёт былтакой же обыденностью, как для Ландо — поездка на автобусе. Казалось, даже воздух здесь был другой. Когда парни наконец дошли до особняка семьи Пиастри, перед британцем показался трёхэтажный, утончённый дом. Калитка оказалась открытой, а в нескольких метрах от жилища стояло три чёрных машины: два седана и один микроавтобус марки Mercedes‑Benz. Началось. Оскар почти забегает на территорию особняка, позабыв о Ландо. Сейчас ему нужно увидеть это своими глазами. Увидеть то, как его главного карателя и идола в одном лице убирают из его жизни. Раз — и навсегда. Пиастри остановился недалеко от ворот и глянул на парадный вход: двое мужчин в штатском выводят его отца из дома. Он в классическом чёрном костюме без пиджака, на лице то самое холодное, безразличное выражение,которое австралиец запомнит на всю жизнь. Мистер Пиастри не выглядел как человек, которого сейчас арестуют,— единственное, что хоть немного выдаёт его, — челюсти, которые сжаты плотнее обычного. Рядом Оскар замечает Марту, она выглядит обеспокоенно. Женщина пытается что‑то выяснить у следователя, тот отстранённо отвечает ей, и она покорно кивает головой, отходя в сторону. Сотрудник что‑то говорит Дэмиану, скорее всего, зачитывает статьи, которые стали причиной задержания. Его голос ровный, смысл слов от австралийца уносит ветер. Отец не выглядит заинтересованным в этом даже на толику. Его взгляд скользит по участку: ровно стриженный газон, арки из красных кустов роз, — и тут он цепляется за сына. Между ними всего несколько метров, и с каждым новым шагом Пиастри‑старший приближается к сыну. Дождь усиливается. Следователь слегка подгоняет своих подчинённых, ещё чуть‑чуть — и они просто выйдут в калитку. В австралийце будто бы кричит его маленькое «я»: «Подойди! Спроси его! Спроси, почему он так относился к тебе!» — Подождите! — вырывается у Оскара. Сотрудники полиции останавливаются на миг, Дэмиан поворачивает голову в сторону шума. Пиастри‑младший подходит ближе; отец в это время что‑то кивает мужчинам, держащим его, и они остаются на месте. — Почему? — спрашивает австралиец, в голосе слышна дрожь. Отец точно заметит это, поэтому Оскар сразу же пытается унять её, звуча более уверенно, независимо. — Почему ты так со мной? Всю жизнь, сколько я себя помню. Ответь мне! Прямо сейчас, пока тебя не увезли. Мистер Пиастри смотрит на сына и отстранённо отвечает: — Ты сам поймёшь, если хорошо подумаешь, сынок. Он снова кивает что‑то мужчинам, и они уходят, вскоре скрываясь за воротами. Австралиец слышит резва водящих машин. Они уехали. Всё это время Ландо ждал Оскара за воротами, но, стоило ему увидеть Пиастри‑старшего, садящегося в машину, он понял, что ему нужно к своему Оску — забрать его отсюда наконец‑то! Он точно промок насквозь. Норрис заходит внутрь и видит австралийца, стоящего на месте. Британец уже хотел было подойти к нему, обнять и увезти домой, а там отогреть его и зацеловать, но он посмотрел на парня внимательней. Ландо осенило. Теперь перед собой он видел не Оска — милого, смущающегося от внезапной нежности Ландо, заботливого в действиях, того, кто редко говорил: «Я тебя люблю», — но если и произносил, то с полной серьёзностью. Норрис видел отстранённую, холодную фигуру, раньше живую, полную эмоций. Это был не его Оскар. Что сейчас ему делать? Дать Пиастри время? Они стоят на чёртовой улице под ливнем! Ещё минут тридцать, и австралиец сляжет с лихорадкой. Поэтому британец делает рывок вперёд и обнимает Оскара. Будь что будет. — Оски, мой любимый мальчик. Я тут, с тобой. Я никогда тебя не отпущу. Слышишь? Нам нужно домой, — тихо произносит он. Пиастри выглядит отстранённо, но он не оттолкнул Ландо, что уже маленькая победа. Норрис понимает, что физическая оболочка тут, с ним, но мыслями он точно не с британцем. Это не обижает — главное, забрать его отсюда и побыстрее. А после они поговорят, обязательно. Ведь теперь Ландо проще растопить заново образовавшийся лёд вокруг австралийца. *** В кампус парни возвращаются поздно. Коридоры заметно пусты, поэтому никому не было бы до них дела, да и Норрис плевать на них всех хотел. Он тащит Оскара за руку, точно так же, как это делал часами ранее. Пиастри не сопротивлялся, но и не отвечал на его прикосновения. Они зашли в комнату, и британец закрыл дверь на замок за ними. Австралиец стоит посреди комнаты, словно впервые тут находится; с его волос и одежды стекает вода. Ландо снимает с него куртку, тянет свитер вверх и уходит за полотенцем. Осторожно вытирает ему волосы. — Ты весь промок, а я, блять, не умею заботиться о больных. Мой чай — настоящая бурда. Норрис переодел Оскара в чистую, сухую одежду и ушёл на кухню заваривать чай. Вернувшись, он вручил чашку Пиастри. Парень словно на автомате взял её, но не пил, держал в руках. — Ты видел его лицо? — тихо спросил австралиец. Его голос звучал настолько тихо, что британцу пришлось напрячь слух. — Он не удивился, когда увидел меня. Будто бы знал, ждал меня. — Думаю, он сложил два плюс два и понял, что это наших рук дело, — ответил ему Ландо. Он был рад наконец услышать голос любимого. — Тогда почему он не обвинил меня? Я не увидел ни капли злости на меня, — Оскару казалось, что если бы онувидел у отца хоть какие‑то отдалённые намёки на эмоции, ему было бы легче. — Потому что это стало бы его признанием твоей победы над ним, — пояснил Ландо. Пиастри поднимает взгляд, и в нём британец замечает что‑то новое по отношению Оскара к отцу. Не страх, не боль — жгучая, спокойная уверенность. — Я хочу избавиться от его голоса тут, — парень указал пальцем на свой висок. — Пойду к нему в камеру и покончу с этим. Ландо хотелось сказать «Я с тобой», но он понимал, что есть вещи, которые австралийцу нужно сделать без его присутствия. Вместо этого он саркастично подметил: — Но сначала ты выпьешь этот чёртов чай и уснёшь в моих объятиях. Остальное завтра. *** Лучи нечастого для дождливого Лондона солнца скользили по комнате. Парни уже проснулись, сонно обнимаясь. Норрис уткнулся носом в макушку австралийца, вдыхая родной аромат бергамота и сандала. Под рукой завибрировал телефон — это точно Оскара. Он всегда кладёт его под подушку, в то время как британец кидает свой где‑то на стол. Пиастри достаёт телефон и видит сообщение от Артура. Вчера ночью они созвонились, и австралиец попросил его узнать, в каком участке находится его отец, поэтому он сразу же знал, что там будет написано. Артур (зачем я с ним общаюсь): — Его держат на Чаринг‑Кросс. Посещение с двенадцати, я договорился. Но тебе нужно быть готовым: он будет бить словами ещё хуже, чем раньше. Не дай ему попасть в цель. Всё оставшееся утро Оскар был сам не свой: не ел, не читал своих занудных книг, даже не убирал нигде. Британец старался не лезть к нему лишний раз, хотя очень хотелось. Но он всё равно показывал, что рядом: приносил чай, садился рядом с ним на кровать, едва касаясь плечом плеча Пиастри. Ближе к половине двенадцатого австралиец стоит перед зеркалом: — Как же это глупо! Почему я вообще думаю о том, что мне стоит надеть туда? Ландо достаёт из шкафа тёмно‑синий свитер и, стараясь показать свою поддержку, проговаривает: — Всё это нормально, милый. Вот свитер, в нём ты выглядишь изящно и уверенно, а это именно то, что тебе сейчас нужно. Показать, что ты не его игрушка больше. Ты человек, мой самый любимый человек. — Хочешь, я могу поехать с тобой? Я подожду тебя снаружи, — предложил Норрис. — Нет, — отрезал Оскар. — Я должен закончить всё это самостоятельно. Подожди меня тут, ладно? — Обязательно, — отвечает британец. — И что бы он ни сказал, возвращайся сюда, домой, ко мне. Обещай мне. — Обещаю. Чаринг‑Кросс. Большое безликое здание за забором. Пиастри прошёл контрольно‑пропускной пункт: проверка документов, металлоискатель, личные вещи в контейнер. Он идёт длинным коридором дальше. Вся атмосфера буквально давит на австралийца: серые стены, гул шагов,запах хлорки, которой тут наверняка намывают полы. В комнате для посетителей комфортней Оскар чувствовать себя не начинает. Напротив — решётка, с той стороны— комната: койка, табурет, стол. Уютом тут и не пахнет. Пиастри захотелось домой, к Ландо, чтобы тот обнял его и чмокнул в щёку, как делал всегда. Но он остаётся стоять на месте, ожидая. Дверь открывается снова: сотрудник полиции заводит отца внутрь, открывает решётку, и тот, на удивление, покорно заходит внутрь. На мистере Пиастри тюремная рубашка, нет его привычных часов. Теперь он без власти, но ни на каплю не выдаёт беспокойства: осанка ровная, взгляд остро цепляется за сына. Полицейский выходит, оставляя их вдвоём в гробовой тишине. Оскар решает нарушить тишину, наконец спрашивая то, что так долго его гложет: — Ты сказал, что я пойму, если подумаю. Я думал весь день, всю ночь, но так и не понял. Расскажи мне. Дэмиан сухо усмехается и произносит: — Ты пришёл, сынок. Я знал, что ты придёшь. Ты всегда был любопытным малышом и хотел знать ответы на всё.Это я всегда в тебе уважал. — Не уходи от ответа, — кажется, Пиастри‑младший начинает понемногу закипать. Отец видит это и улыбается ещё шире: — Видишь, сыночек, даже сейчас я имею власть над тобой. Ты пришёл, потому что я сказал тебе. Ты всё еще танцуешь под мою дудку. И кто же из нас волен делать то, что хочет? Австралиец сжимает кулаки: — Ты расскажешь мне наконец или я уйду? — А что ты хочешь знать, Оскар? Может, то, что твои бабка с дедом были последними алкоголиками? Или, может быть, о том, что ради бутылки они согласились играть в карты, заложив своего сына? Они проиграли меня владельцу борделя, отдали, словно я был вещью, а мне было всего одиннадцать лет! — Он сделал недолгую паузу и продолжил: — Я прожил там два года, потом сбежал, жил на улице, воровал. Начал первый бизнес, второй,третий. Я создал себя сам! Я заслужил каждый пенни, — мужчина перевёл взгляд на сына, смотря в упор. — А потом я встретил твою мать, родился ты: в этом богатстве, без знания голода, настоящего ужаса и страха. Я смотрел на тебя и понимал, что если буду с тобой добр, ты вырастешь слабой, бесхарактерной тряпкой. Ты должен сказать мне спасибо, что я научил тебя выгрызать своё, как это делал когда‑то я. — И ты сделал это, загрыз меня моими же методами. Я мог бы испытывать гордость, но, учитывая, ради чего ты сделал это, — ради любви, этой минутной слабости, — это глупость, Оскар. Но это твой выбор, и сейчас, сидя тут, я понимаю, что где‑то тебя мало помучил. Австралиец взрывается в этот же момент: он буквально за два шага оказывается около решётки, хватаясь за прутья. Он начинает трясти ими, почти крича: — Что ты хочешь от меня? Я не буду жалеть тебя. Ты делал это только ради себя, плевать ты на меня хотел. Не мог вынести того, что у меня есть то, чего не было у тебя? Ты завидовал собственному ребёнку и, вместо того, чтобы подарить ему счастливое детство, которого у тебя не было, ты решил, что я должен страдать. Оскар отпускает прутья и тяжело выдыхает: — Я любил тебя, правда любил. Всю жизнь я бегал за тобой, чтобы доказать, что я достоин твоей любви. Но ты не умел, а я научился — вопреки всему, что произошло со мной. И, чёрт возьми, я надеюсь, ты будешь гореть в аду за свои деяния. Отец смотрит на сына. В его взгляде мелькнуло что‑то, но сразу же исчезло, и он ровно, спокойно, будто бы констатируя факт, бросил: — Только если ты будешь в соседнем чане, сынок.