Это место голодно

      Воскресное утро встретило их неестественной тишиной. Давление было таким, что, казалось, воздух вот-вот треснет. Они молча собрали свои сумки, готовые в любой момент сорваться с места.       Цзинь Гуанъяо весь дрожал перед встречей со своим бывшим мучителем и нервно стискивал ручки своей сумки. Заметив это состояние, Цзян Чэн чуть приобнял того и оставил на макушке лёгкий поцелуй. – Всё хорошо. Он тебя не узнает. И всё пройдёт отлично. Я рядом. Гуанъяо кивнул. Он всё ещё заметно нервничал, но уже не дрожал так неистово. И он появился. Не Минцзюэ. Он подъехал на потрёпанной машине, из которой вышел с таким видом, будто делал им одолжение. Он был крупным, высоченным, с наглым, привыкшим к безнаказанности лицом. Цзян Чэн представил на секунду, что этот великан когда-то истязал его хрупкого и беззащитного А-Яо, и ему вдруг захотелось оторвать тому башку. – Здравствуйте, – поприветствовал Гуанъяо. Голос его не дрогнул ни на секунду, – Меня зовут Цзян Яо, я друг Хуайсана, много слышал о вас от него, рад познакомиться лично, – отчеканил он так, словно заранее заучивал эту речь. Сердце Цзян Чэна ёкнуло. Услышать свою фамилию из его уст в таком контексте... это было странно, неожиданно и до боли трогательно. – Ну привет, – хмыкнул Не Минцзюэ в ответ. Кажется, он действительно не узнал Яо, – Ёб твою мать, какая дырища, – изрыгнул он. Цзян Чэн мысленно закатил глаза. Да, они обрекали его на медленную и мучительную смерть, но он то об этом не знал. В его глазах они были спасителями, что оберегали его от тюрьмы, но он даже не удосужился изобразить благодарность. Ну и хам. Цзинь Гуанъяо, стоявший чуть позади Цзян Чэна, не дрогнул. Лицо его было маской вежливого безразличия. Наверное, ему не впервой было изображать спокойствие, когда внутри была буря. – Место тихое, уединённое, – нейтрально заметил он, продолжая улыбаться. Не Минцзюэ фыркнул и прошёл в дом без приглашения. – И воняет тут чем-то прелым, – проворчал он, сморщив нос, – И темно. Электричество-то есть? Или тут керосинками надо пользоваться, как в каменном веке? Он тыкал пальцем в потрескавшуюся штукатурку, пинал ногой плинтус, давил кулаком на матрас кровати, словно пытался проверить его на прочность. Цзян Чэна уже начинало потряхивать от злости и отвращения к этому ублюдку. Он сжал кулаки, держа руки в карманах джинс. – Мебель вся разваливающаяся. И кто вообще добровольно согласился бы тут жить? – в очередной раз проворчал Не Минцзюэ. И тут нервы Цзян Чэна, и без того натянутые до предела, не выдержали. – Слушай, мы отдаём тебе этот дом считай, что даром, – его голос прозвучал резко и зло, – Только потому, что Ху.. – он запнулся на секунду, забыв имя, – Хуайсан наш близкий друг. В этом месте у тебя есть отличный шанс отсидеться, пока не выйдет срок давности за то, что ты натворил, и не присесть на зону! Так что тебе ещё не нравится?! Не Минцзюэ от неожиданности даже отступил на шаг. Он пробурчал что-то невнятное себе под нос, но наглость в его глазах поутихла, уступив место пониманию своего незавидного положение. Ну неужели. Дошло наконец. Он посмотрел на грязные стены, на запертую наглухо дверь, словно впервые оценивая их не как неудобства, а как преимущества. – Ладно, ладно, не кипятись, – буркнул он, доставая из кармана смятые купюры, – Держи. Только чтоб я потом претензий не имел, что мало с меня взяли. Цзян Чэн ухмыльнулся. Ритуал, описанный стариком, был соблюдён. Плата взята. В ту же секунду воздух в доме словно отчислился. Капкан оказался закрыт. Только в этот раз не для них. Они были свободны.

***

      Автобус показался на пустыре подобно миражу. Старенький, явно повидавший своё, с облупившейся краской и ржавыми покрышками. Сердце Цзян Чэна заколотилось в груди так, что стало больно. Он присел на корточки перед Цзинь Лином, глядя ему прямо в глаза. – А-Лин, слушай меня внимательно, – голос был тихим, но твёрдым, – Помнишь, что говорил дедушка? В автобусе нельзя ни слова говорить. И нельзя оборачиваться. Никогда. Иначе... иначе мы не уедем. Понял? Цзинь Лин, обычно такой непоседливый, смотрел на него с не по-детски серьёзным выражением. Он осознанно, быстро-быстро закивал, сжимая губы в тонкую упрямую линию. Он понял. Понял всё. Дверь автобуса с шипением открылась. В салоне пахло пылью и старым пластиком. Водитель, неопределённого возраста и пола, в засаленной кепке, безучастно смотрел в лобовое стекло. Цзян Чэн шагнул первым. Он молча протянул водителю те самые смятые купюры, полученные от Не Минцзюэ. Тот, не глядя, взял их и сунул в ящик. Вторая часть ритуала была соблюдена. Они прошли в салон. Все окна были завешаны белыми шторами, больше походившими на больничные простыни. Мест было много, но все они были двойными, с потрёпанной тёмно-синей обивкой. Оставаться в одиночестве сейчас, даже на расстоянии пары метров, казалось немыслимым. Цзян Чэн сел у окна и посадил Цзинь Лина к себе на колени. Цзинь Гуанъяо тут же опустился рядом, прижавшись к нему сбоку. Он нашёл руку Цзян Чэна и сжал её так сильно, что кости затрещали. Их всех трясло. Мелкая, нервная дрожь проходила по телам, сливаясь в один сплошной вибрирующий комок страха и надежды. Цзинь Лин прижался спиной к груди Цзян Чэна и сжал ручки в кулаки на коленях. Цзинь Гуанъяо закрыл глаза, а Цзян Чэн смотрел вперёд, на затылок водителя, не смея даже моргнуть. С шипением пневматики дверь закрылась. Раздался рык двигателя. Автобус дёрнулся с места и медленно, словно нехотя, пополз вперёд. Они ехали. Мимо покосившихся домов, мимо мёртвой реки, мимо леса, где таились невыразимые ужасы. Цзян Чэн чувствовал, как каждый мускул в его теле напряжён до предела. Он сжимал в одной руке плечо племянника, в другой ледяные пальцы Цзинь Гуанъяо, и мысленно повторял, как мантру: «Не оборачиваться. Не оборачиваться». Вдруг в бок автобуса словно врезалось что-то. Раздался глухой удар. Все подскочили на месте, но взгляды продолжали смотреть вперёд. Только вперёд. Ещё через пару минут сзади вдруг послышался голос. Точь в точь как у Цзинь Лина. У Цзян Чэна по спине поползли мурашки. «Дядя... – прошептал голос, – Зачем вы оставили меня там... Вернитесь за мной, пожалуйста.. дядя.. мне страшно... Вернитесь» Цзян Чэн сжал зубы так сильно, что свело челюсть. Огромных усилий ему стоило не обернуться. Он знал, что настоящий Цзинь Лин сидел на его коленях, но голос позади был таким реалистичным, но это сводило его с ума. Цзинь Гуанъяо сильнее вцепился в его руку, словно молча говоря «держись». Видно поняв, что трюк с подменой голоса не сработал, тварь, притворяющаяся Цзинь Лином, начала завывать: «Вернииииитееееесь.. вырнитееееесь...» и последний слог выходил больше похожим на змеиное шипение, чем на человеческую речь. Цзинь Лин закрыл уши руками и зажмурился, что есть сил. Через время звуки стихли, оставав после себе лишь эхо в голове. Дорога стала более ровной. Кажется, они выехали на трассу. ***       Время в автобусе растянулось, стало тягучим бесформенным. Они ехали, затаив дыхание, не смея пошевелиться, пока за занавесками окон медленно сменялись оттенки серого – от утренней мглы к призрачному дню, а затем к вечерним сумеркам. Казалось, прошла целая вечность, прежде чем автобус с глухим скрежетом наконец начал тормозить и окончательно замер. Они сидели неподвижно, всё ещё не веря. Двери с шипением раскрылись, впуская внутрь прохладный вечерний воздух, пахнущий бензином и городской пылью. Цзян Чэн первым нарушил оцепенение. Он медленно, словно боясь спугнуть удачу, поднялся с сиденья, по-прежнему держа за руку Цзинь Гуанъяо, чьи пальцы всё ещё были мертвенно-ледяными, и хватая Цзинь Лина на руки. Они вышли на обычной городской остановке. Мимо проносились машины, ярко горели фонари, всюду слышались голоса. Обычная, серая, прекрасная городская жизнь. С замиранием сердца Цзинь Гуанъяо достал телефон. Экран ярко вспыхнул, показывая полную шкалу сигнала. Он открыл карты, пальцы его дрожали. – Мы в... Шэньси, – прошептал он, не веря своим глазам, – Отсюда до дома... полчаса-час на электричке. Было уже поздно, солнце почти село. Они могли бы остаться здесь, снять номер, отдохнуть. Но одна мысль о том, чтобы провести ещё одну ночь в незнакомом месте, заставляла кожу покрываться мурашками. – Поехали домой, – твёрдо сказал Цзян Чэн, – Сейчас. Цзинь Гуанъяо молча кивнул. Они нашли вокзал, купили билеты на ближайшую электричку и забились в угол вагона. Цзинь Лин, измотанный пережитым стрессом и долгой дорогой, почти мгновенно уснул, уронив голову на колени Цзинь Гуанъяо. Тот машинально, с непривычной нежностью, гладил его по волосам, глядя в тёмное окно, за которым мелькали огни пригородов. Цзян Чэн сидел напротив, прислонившись головой к прохладному стеклу. И вдруг он почувствовал это – странную, непривычную тяжесть в веках. Не изможение после бессонных ночей, не истощение от страха. Это была обычная, мирная усталость. Тяга ко сну, рождённая не опустошением, а наступающим спокойствием. Адреналин, всё это время яростно сжигающий его изнутри, наконец отступил, оставив после себя лишь глубочайшее облегчение. Он наблюдал за спящим племянником и за Цзинь Гуанъяо, чьё лицо в отражении окна наконец начало терять следы панического напряжения. И впервые за всё это время, Цзян Чэн позволил себе просто закрыть глаза, не прислушиваясь к каждому шороху, не вжимаясь в матрас в ожидании стука в дверь. Они были в безопасности. Они ехали домой.

***

      По приезду в город они первым делом вдохнули прохладный ночной воздух. Так глубоко, что лёгкие запротестовали. Цзян Чэн прикрыл глаза и тихо рассмеялся, позволив одинокой слезе облегчения скатиться по его щеке. – Если я сейчас упаду на землю и начну целовать её, как быстро меня упекут в психушку? – спросил он. Цзинь Лин крепко спал у него на руках, а Гуанъяо не отходил ни на метр, всё время находясь рядом. Ваньинь чувствовал себя таким счастливым, что если бы он мог обнять весь мир, он бы это сделал. А-Яо тоже рассмеялся. – Предполагаю, что очень быстро. А я только-только обрёл семью и не хочу, чтобы её часть отправилась в комнату с мягкими стенами. Цзян Чэн фыркнул, подавляя очередную порцию смеха. – Куда сейчас? – спросил он, – Не хочу сейчас разделяться. Поедем к тебе или ко мне? – Ко мне, – тут же ответил Гуанъяо, – Отсюда ближе моя квартира. – Как скажешь, – не стал спорить Цзян Чэн. Сейчас он был готов последовать за ним хоть на край света. Ну, разве что, если на краю света на находится на самая проклятая деревня.

***

      С того дня, как они вернулись, прошло ровно полгода. О "путешествии" никто старался не вспоминать. Это хотелось навсегда вычеркнуть из памяти.       Цзян Чэн окончательно переехал к Цзинь Гуанъяо. Его квартира была светлее и просторнее и, как он выяснил, Цзинь Лину больше нравилось находиться именно в квартире дяди Яо, мол школа ближе. Да Цзян Чэну и самому нравилось находится в квартире "дяди Яо".       Крупные хлопья снега пролетали за окном. В углу гостиной стояла пушистая искусственная уже украшенная ёлка. Цзинь Лин, лёжа на полу и высунув язык, вырезал что-то, кажется, снежинку. А Цзян Чэн сидел на полу у кровати, пока ловкие пальцы Цзинь Гуанъяо копошились в его волосах, заплетая какие-то косички. В какой-то момент в волосах что-то неприятно кольнуло. Кажется, Яо выдернул ему волос. – Эй! – возмутился Цзян Чэн, – Чего делаешь, больно же! Цзинь Гуанъяо лишь фыркнул. – Продлеваю твою молодость! Этот волос был седым! Цзян Чэн замер. Седым? – Мне двадцать восемь, а не восемьдесят два, откуда?! – почти обижено проговорил он. – Знаешь, – хмыкнул Яо, – Учитывая то, что мы пережили, я удивлён, что седой у тебя один волос, а не вся голова. – Тоже верно, – отозвался Цзян Чэн, окончательно расслабляясь под его руками. Внутри вдруг загорелось такое сладкое щемящее чувство, что он невольно расплылся в улыбке. Ваньинь потянулся и взял со стола мандарин, протягивая его Яо, – Держи. Отстань от моих волос хоть на секунду,– Делано проворчал он, но на самом деле такие моменты были самыми драгоценными для него. Цзинь Гуанъяо взял фрукт, и его пальцы на мгновение коснулись пальцев Цзян Чэна. В этом простом жесте не было страсти или отчаяния, как в их первом поцелуе в проклятом доме. Не было и нервной дрожи, как в автобусе, увозящем прочь от кошмара. Было лишь тихое, прочное спокойствие. Тепло мандарина в ладони и тепло другого человека рядом. Он очистил дольку и протянул её Цзян Чэну. Тот принял её, и их взгляды встретились. Никто не произнёс ни слова. Всё уже давно было сказано. Вместо них говорил тихий треск огней на ёлке, довольное сопение Цзинь Лина, и ровное дыхание их общего дома – дома, в котором не было старых дверей, за которыми скрывается тьма. Цзян Чэн откинул голову назад, чувствуя, как затылок касается ноги Гуанъяо. Он закрыл глаза. Вместо царапания когтей по стеклу он слышал лишь шелест снега за окном. Вместо гнетущей тишины – мирные, бытовые звуки жизни. Они не забыли тот ужас. Он навсегда остался шрамом где-то глубоко внутри, седым волоском в чёрных прядях. Но сейчас, в этой теплой комнате, под мерцанием гирлянд, этот шрам больше не болел. Он был просто частью их истории. Истории о том, как они нашли друг друга в самом пекле и вынесли оттуда не только свои жизни, но и это хрупкое, несокрушимое чувство, которое было проще простой дольки мандарина в протянутой руке и сложнее всех загадок проклятой деревни. И это было главным чудом – не то, что они сбежали, а то, что обрели. Не потеряли себя, и нашли друг в друге то, что оказалось сильнее любого древнего зла. Семью.