Безудержное соперничество

Отель «Плаза» в Монако был таким же старым и полным аристократического высокомерия, как и само княжество. Шарль ненавидел его. Ненавидел бархатные портьеры, позолоченные ручки и тот запах — смесь дорогого парфюма, сигар и вековой пыли. Он мчался по коридору, стремясь поскорее добраться до номера, смыть с себя пот и пыль неудачной квалификации. Ему нужно было остаться одному. Уйти от этого дня. От мыслей. От него. Он резко нажал кнопку вызова лифта. Дверь с тихим шипением открылась, и он шагнул внутрь, уставившись в пол. Лишь через секунду он почувствовал присутствие другого человека. Поднял глаза. И замер. Макс стоял в противоположном углу кабины, прислонившись к стене. На нём была та же чёрная футболка и шорты, что и в паддоке. Он смотрел куда-то в сторону, его челюсть была напряжена. Дверь закрылась. Тишина в маленьком пространстве стала густой, тяжёлой, как сироп. Шарль повернулся к панели с кнопками, нажал на свой этаж. Макс не двигался. Видимо, он ехал туда же. Ирония судьбы — их номера были на одном этаже. Конечно же. Лифт с лёгким толчком тронулся вниз. И вдруг — резкий, оглушительный скрежет. Линолеум под ногами дёрнулся. Свет лампы мерцал, потом погас, оставив их в полумраке аварийной подсветки. Кабина замерла. Они застряли. Первой реакцией была тишина. Глухая, оглушительная. Шарль тупо смотрел на панель с кнопками, где не горело ни одной лампочки. «Чёрт», — тихо выругался Макс. Его голос в замкнутом пространстве прозвучал невыносимо громко. Шарль молча потянулся к кнопке вызова диспетчера. Нажал. Раз. Два. —Алло? — его голос эхом отозвался в кабине. Никакого ответа. Он с силой ударил ладонью по панели. — Алло, кто-нибудь?! Тишина. Только их учащённое дыхание нарушало мёртвую тишину. «Прекрасный конец идеального дня», — проворчал Макс, доставая телефон. — Нет сети. Конечно. «Что ты хочешь, чтобы я сделал?» — резко обернулся к нему Шарль. — «Это я его сломал?» «Я ничего не сказал!» — парировал Макс, и в его голосе снова зазвучали знакомые стальные нотки. — «Но если уж на то пошло, то с тобой сегодня постоянно случаются какие-то проблемы». Шарль фыркнул, отступая назад, к стене. Пространства было так мало, что их плечи почти соприкасались, даже стоя в противоположных углах. «О,прости, что своим существованием доставляю тебе неудобства, Ферстаппен. Может, выйдешь и пойдёшь пешком?» «С удовольствием! Если бы дверь открылась!» Они снова замолчали. Минута. Две. Воздух становился спёртым. Шарль снял пиджак команды, ему стало душно. Он чувствовал каждый вздох Макса, каждый его шевеление. Это было невыносимо. «Итак, — начал Макс, нарушая тишину. Его голос был теперь спокойнее, но ядовитым. — «Влюблён»? Это что, новая тактика? Довести соперника до эмоционального срыва?» Шарль сжал кулаки. Он знал, что этот разговор неизбежен. «Забудь.Это было глупо. Я не должен был этого говорить». «Ага, конечно, — Макс усмехнулся. — Сказал и побежал. Как всегда». «Что это значит?» — Шарль шагнул вперёд. Теперь их разделяло меньше метра. «Это значит, что ты всегда так! Бросаешь бомбу, а потом делаешь вид, что ничего не произошло! Как тогда, семь лет назад!» «Я тебе уже сказал, я не виноват в том, что тогда случилось!» — голос Шарля сорвался, эхо многократно усилило его крик. — «Кто-то увидел нас! Кто-то сфотографировал! Это была случайность!» «Случайность?» — Макс тоже сделал шаг вперёд. Их лица были теперь в сантиметрах друг от друга. В тусклом свете его глаза горели голубым огнём. — «А случайно, что это была газета из твоего родного города? Случайно, что репортёр оказался другом твоего брата? Ты хочешь сказать, что это всё было одно большое совпадение?» Шарль замер. Он видел боль в его глазах. Ту самую, старую, детскую боль, которую он когда-то нанёс. И которую Макс пронёс через все эти годы. «Ты... ты действительно так думаешь?» — прошептал Шарль, и его голос вдруг стал тихим и сломанным. — «Ты думаешь, что я... что я специально это слил в прессу? Чтобы что? Чтобы посмеяться над тобой? Чтобы сделать тебе больно?» «А как ещё это объяснить, Шарль?» — в голосе Макса прозвучала неподдельная агония. — «Ты был единственным человеком, которому я доверял! А на следующее утро... на следующее утро об этом знал весь мир! И ты исчез. Ты даже не ответил на мои звонки!» И тут Шарль понял. Он понял всё. Годы ненависти, язвительных комментариев, ледяного презрения — всё это было не из-за самой публикации. А из-за его молчания. Из-за того, что он сбежал, не дав объяснений, оставив Макса одного с чувством горького предательства. «Мой отец...» — с трудом начал Шарль, глотая ком в горле. — «Когда статья вышла... он пришёл в ярость. Он сказал, что я унижаю семью. Что я ставлю под угрозу свою карьеру, свои шансы. Он... он конфисковал мой телефон. Он запретил мне с тобой общаться. Он сказал, что если я хоть слово скажу тебе или кому-либо ещё, он лично убедит Ferrari разорвать со мной контракт. Я был... я был в панике, Макс. Мне было восемнадцать. Я был мальчишкой». Он посмотрел на Макса и увидел, как что-то изменилось в его лице. Гнев медленно уступал место изумлению, а затем — горькому пониманию. «Ты... ты мог бы написать позже...» — слабо попытался возразить Макс, но уже без прежней уверенности. «А что я должен был сказать?» — голос Шарля снова дрогнул. Слёзы, которые он сдерживал семь лет, подступили к глазам. — ««Прости, что мой отец разрушил нашу жизнь»? Ты бы меня послал к чёрту. И ты был бы прав. Я был трусом. Я испугался. Я выбрал карьеру. И я ненавидел себя за это каждый день с тех пор». Он не выдержал и отвернулся, упираясь ладонями в холодные стенки лифта. Его плечи тряслись. Вся тяжесть этих лет, всё подавленное чувство вины вырвалось наружу. Тишина снова воцарилась в кабине, но теперь она была другой — тяжёлой, насыщенной откровением, которое переворачивало всё с ног на голову. Внезапно он почувствовал лёгкое прикосновение к своему плечу. Тёплое, неуверенное. Он вздрогнул, но не отстранился. Макс молча стоял сзади. Его рука всё так же лежала на плече Шарля. «Я не знал», — тихо, почти шёпотом, сказал Макс. Его голос был грубым от нахлынувших эмоций. Шарль медленно обернулся. Они снова стояли лицом к лицу. Слёзы текли по щекам Шарля, и он даже не пытался их смахнуть. Он смотрел на Макса и видел в его глазах не ненависть, а ту самую, старую боль, которая теперь, наконец, нашла своё объяснение. «Я тоже был в тебя влюблён», — прошептал Макс. Слова, которые он хранил в себе все эти годы, наконец сорвались с его губ. — «И я думал, что ты просто... использовал меня. Для смеха. Или чтобы потом было чем похвастаться». «Никогда», — выдохнул Шарль, качая головой. — «Никогда, Макс». В этот момент свет в лифте резко загорелся. Кабина с лёгким толчком тронулась. Они молча отпрянули друг от друга, как обжёгшись. Дверь открылась на их этаже. Они вышли в пустой, освещённый коридор. Дверь лифта закрылась за ними, оставив их в гробовой тишине отельного этажа. Они стояли, не зная, что сказать, что делать дальше. Семь лет лжи, ненависти и невысказанной боли только что рухнули за пятнадцать минут в застрявшем лифте. И теперь оба не знали, что им делать с этой новой, оглушительной правдой.