Теория супер струн или эффект наблюдателя

Часа через два, когда я закончила считать бюджет для очередного гранта на новое оборудование и расширение моей лаборатории, я делаю чай и с двумя чашками на блюдцах возвращаюсь в гостиную. С порога мне бросается в глаза, что стол заклеен ровными рядами желтых бумажек. Леви сосредоточенно пишет в блокноте и одновременно что-то бубнит в айпед. Разумеется, он скоро погрязнет в этом, как и все мы, и будет есть, пить и спать с моим планшетом. Лучше бы со мной! Длинная строчка ревущих белугой смайликов в моей голове. Какое счастье, что он не может читать мои мысли. Я подхожу к столу. Леви поднимает голову, и встречает мой взгляд. На его лице черным по белому написано: информационный перегруз сотого уровня — высокая вероятность взрыва головного мозга! Я частенько вижу такие лица у моих аспирантов на семинарах по моделированию синтеза белков. Его надо спасать. — Леви, пора сделать перерыв. Попьешь со мной чаю? Дай голове немного отдохнуть. Нельзя все узнать за один день, — я улыбаюсь. — Компьютер никуда не убежит. Я не спросила его, хочет ли он чай, но мне неизвестно, чтобы он от чая отказывался. Хотя не исключено, что он сейчас пошлет меня к чертям с моим чаем и ледяным тоном скажет, что он занят и чай не заказывал. Он же Леви. Кто его знает, как он отреагирует на непрошеное вторжение в его занятия. Я стою с двумя чашками в руках, как полная идиотка. Но, слава Эрену в Путях, он не возражает и даже кивает мне в знак благодарности, а после этого откладывает планшет и аккуратно переклеивает пару стикеров, освобождая место под чашку. Свою чашку я ставлю на подоконник, подальше от его записей. Что-то подсказывает мне, что если я пролью чай на его листки, то меня погребет в торосах аккерманского льда. Вот есть огнемет, есть водомет, а есть ледомет. Это ледяной взгляд Леви, способный насмерть заморозить своим ядовитым презрением, как жидким азотом из баллона. — Как ты? Прочитал что-нибудь полезное? — мне ужасно интересно, что он уже знает о нашем мире. Он не спешит отвечать мне. Он пьет свой чай и смотрит в окно — на деревья, на улицу, как прохожие ходят туда сюда, как ездят машины. А я смотрю на его стол. На айпеде открыты вкладки: «История человечества в 10 минутах», «Геополитическая карта мира», «Реальные причины Первой мировой», «Почему существует столько стран», «Топ-10 стран по размеру», «Что такое НАТО». В открытом блокноте я вижу ровные строчки записей, с подчеркиванием, а также какие-то диаграммы и схемы. А еще я вижу множество коротких заметок на желтых листках, и некоторые имеют вопросительные знаки в конце. А он умеет учиться. По крайней мере информацию систематизирует очень грамотно. Наш мир ему пока чужой, но … он уже начал писать его по-своему. Леви ставит чашку на стол и начинает листать свой блокнот. — Я решил идти по порядку. Сначала — география. Смотрел карты. Нашел ваши материки, океаны, моря и горы. Я думаю, что ему нужно подарить глобус и большую карту мира. Пусть повесит на стену в своей комнате и смотрит, когда нужно. У меня в школе был и глобус, и карта. Нужно и ему завести такое. — Потом — история. Понял, что у вас другое летоисчисление, и выучил, как это работает у вас, — Леви отлепляет желтый стикер от стола и показывает мне — на листке в аккуратный столбик выписаны названия месяцев и дней недели. — Могу теперь по-вашему назвать число, месяц и год. И время считается у вас не от основания стен, а от Рождества Христова. Кто такой Христос, пока не понял. Завел себе календарь. Бумажка с месяцами хирургически точно ложится на свое место. Я киваю головой: — Все это нужно и полезно знать в нашем мире. Разумеется, я не говорю ему, что все это в нашем мире знают младшеклассники. Но он, видимо, и сам это понимает. Скептически посмотрев на меня, он продолжает листать свой блокнот. — Я думал, что за два часа пойму, как устроен ваш мир. Но… это невозможно. Я буду всё записывать. Мне надо, чтобы все было по порядку, а иначе в голове мешанина. Страны, союзы, Лига Наций, НАТО… какие-то саммиты… Я выяснил, что ты живёшь в Соединенных Штатах Америки, а вообще на Земле 193 страны. И есть территория, где живёт триста тысяч человек, и она не страна. Называется Ватикан. Ещё есть Непал — у него флаг не прямоугольный. Это… раздражает. Я подавляю смешок и пью свой чай. Ну конечно! У педантов и перфекционистов все должно быть параллельно-перпендикулярно, точно отвешено на весах и отмерено по линейке. И флаги должны быть прямоугольные, а у Непала — два треугольника. Непорядок. Я слушаю его и читаю заметки на липких листках: «Земля. Континенты. Семь штук. Азия самый населенный.» «США и Китай. Торгуют и враждуют. Абсурд» «Страны маленькие, как Парадиз, бывают важными. Ватикан» Смешно, но очень точно. — Войны были почти всегда. Записал даты ваших мировых войн. Обвел Первую. Слишком много совпадений с тем, как началась наша. Эрен Йегер убил Вилли Тайбера, и этим начался прямой конфликт с Марли, война и Гул Земли. А из-за выстрела одного человека в Сараеве началась ваша первая мировая война, и погибло двадцать миллионов человек. Занятно! Я вижу другую параллель. Мне кажется, что операция Парадиза в Либерио, когда «атомный взрыв» Колоссального титана уничтожил почти весь марлийский флот, — это Япония, потопившая тихоокеанский флот США в бухте Перл-Харбор в 1941. А Леви увидел связь между убийством наследника Австро-Венгерии в 1914 и убийством Вилли Тайбера. А может, он еще не знает про Перл-Харбор? И еще более вероятно, что Исаяма сознательно смешал события разных войн, даже если формально поместил сюжет в начало XX века. Я поняла — Леви не пропадет в нашем мире. Пусть его знания обрывочны сейчас, но это вопрос времени. Ведь он пробыл в нашем мире меньше суток, а уже столько узнал. Он очень быстро учится. Он открыт к информации. Он приучен работать. Вот что значит — иметь навык выживать! Он нигде не потеряется. — Ты очень много узнал за два часа. — Мало. Надо быстрее. — Не надо. У тебя вся жизнь впереди. Поздравляю с хорошим началом! Он цыкает и закатывает глаза. Он явно недоволен собой и злится, что все происходит слишком медленно. Но к этому ему придется привыкнуть. Скоро только кошки родятся. Учеба — дело не быстрое. Я училась в университете и в аспирантуре десять лет. И еще десять лет в школе. Некоторое время мы пьем чай молча. Но тишина нарушается электронным писком, и в гостиную бодро выкатывается мой робот-пылесос Румба. Ему по таймеру положено в это время пылесосить, и он прибыл защищать наш мир от пыли. Пылесос мигает зелёным огоньком и катится прямо к креслу Леви, словно хочет его вызвать на дуэль на швабрах по последней пылинки. Леви смотрит на него, как на новый тип титана. — Что это? Это живое? Его тоже зовут Леви? Пошел аккерманский сарказм. Это у него чувство юмора такое — язвительное и тяжелое, как армейский сапог. Пошутит — как сапогом припечатает, но всегда к месту и смешно. Но может это и не плохо. Пусть кусается. Главное, чтобы он не был деморализован и подавлен грандиозностью задач, стоящих перед ним. Начать новую жизнь в новом мире в его возрасте — это … Хотела сказать «не шутка», но на самом деле «начать новую жизнь в новом мире в другом времени и в другой вселенной» — это неосознаваемый абсурд, для описания которого не будет слов ни в одном человеческом языке. Это почище, чем приземлиться на Луне. Ох… — Леви, это пылесос, устройство для уборки пыли. Я не знаю были ли у вас пылесосы. Если нет, то ты должен его оценить. Леви рассматривает пылесос, который доехал до его кресла и начинает кружиться вокруг ножек стола, собирая пыль. — Его не зовут Леви. Его зовут Румба. В него встроен компьютер. Он робот с искусственным интеллектом. И он не только уборщик, но и картограф. Он ползает по квартире и составляет карту территории, чтобы чище убирать, не пропуская участков. У вас в разведке были картографы, чтобы делать карты территорий за стенами? Очевидно, что на карте Румбы кресло Леви — это новый неучтенный объект. Его же раньше тут не было! Пылесос сначала врезается в кресло, потом пищит что-то про ошибку в программе, а потом начинает ездить вокруг кресла кругами, вычисляя параметры нового объекта, чтобы сделать апдейт своей карты. Закончив, снова пищит и уезжает под стол. Леви провожает его взглядом. — Картографы были. В этом была миссия разведки — изучать мир за стенами. Румба выползает из-под стола и катится к дивану. Леви следит за тем, как он пытается проехать между диваном и стулом и не может. Расстояние слишком маленькое. Пылесос задом выезжает из узкого места, объезжает стул и исчезает под диваном. — И как хорошо он убирает? — в голосе Леви я слышу сдержанное любопытство. — Можешь потом посмотреть сам. У него есть контейнер, куда засасывается пыль. Когда он закончит, посмотри, сколько пыли он собрал. Мне приходит в голову удачная мысль: — Ты можешь им управлять. Стань его командиром! Говори ему, куда ехать, и где пылесосить. Запускай его столько раз, сколько нужно, чтобы ты был доволен результатом. Леви смотрит на пылесос с недоверием, не то как на нового рекрута в скауты, не то как на свою марлийскую прислугу. Я уверена, что когда цикл уборки закончится, он проверит, сколько было собрано пыли. Он так серьезно интересуется способностью Румбы чисто убираться, что мне ужасно хочется поддразнить его. Совсем чуть-чуть. — Леви, а у тебя ведь уже была своя Румба, — после этого заявления, он переводит взгляд на меня. — Да да! Когда вы привезли Эрена в разведку, он стал твоим главным инструментом уборки. Ты давал ему задания, и он всё делал — мёл, скрёб и мыл. И очень старался тебе угодить, хотя ему самому до чистоты не было никакого дела, и все друзья смеялись над ним. До тебя заставить его убираться и делать домашнюю работу никому не удавалось. За него всегда всё делала Микаса. Я улыбаюсь, вспоминая смешные и милые сценки с уборкой помещений заброшенного замка, который стал новой резиденцией Разведкорпуса. Но это я улыбаюсь, а Леви вдруг замер. Он смотрит в одну точку — мимо меня. Как будто там стоит кто-то, кого я не вижу. А потом он опускает взгляд. Я не понимаю его реакции. Почему он так помрачнел? Разве это не было хорошее время в их жизни, когда способность Эрена обращаться в титана дала человечеству новую надежду, и тогда все еще были живы? И вдруг мне становится не по себе — будто я случайно наступила на старый, но незаживший шрам, скрытый под одеждой. Имя Эрен, сказанное мной легко и бездумно, упало в него тяжело и больно. Я это чувствую, хотя до конца не понимаю почему. — А с тобой… — я тихо договариваю, — …он вдруг уверовал в чистоту. Когда он снова поднимает глаза, в них — спокойствие. Слишком ровное, аккуратно выстроенное. Ненастоящее. И под ним… что-то тёмное, болезненное, глубокое … что-то, что не отпустило за три послевоенных года. Я моргаю. Делаю вид, что всё нормально. И вдруг резко осознаю, что внутри Леви скрыт целый мир, о котором я ничего не знаю. Нам это не показывали. И в этом мире у человека, живущего без жалоб и сожалений, всё-таки есть что-то или кто-то, о чем он жалеет. — Да. Он… старался, — говорит Леви низко. Моя шутка пролетела мимо кассы. В голове спонтанно возникает сцена в последнем бою, когда Леви яростно говорит, что хотел бы многое сказать «этому козлу». А потом вспоминает, как защищал его, заботился о нем, спасал, даже жертвуя другими людьми, потому что считал его надеждой человечества. И когда Эрен сделал то, что он сделал, все они почувствовали себя преданными — и Микаса, и Армин, и Жан, и Леви. Разговор об Эрене похоже испортил настроение. Леви вдруг начинает собирать со стола жёлтые стикеры и аккуратно клеит их в свой блокнот. — Оставь их здесь. Мне они не мешают. А можешь их у себя в комнате на стену клеить. — Не хочу. Они не нужны на стенах. И здесь не нужны. Он методично убирает стикеры в свой блокнот, как секретные документы в сейф, чтобы враги не подсмотрели. Мне очень неловко. Такой мрачный вид был у него вчера, когда я нашла его на кампусе, но с тех пор он немного просветлел. Мне показалось, что он перестал воспринимать свое положение как экзистенциальный тупик. Так что же случилось сейчас? Определив последний стикер в блокнот, он говорит мне: — Амина, я пойду в свою комнату. Я уже совсем не понимаю что происходит. Я обидела его? Но чем? — Леви, что случилось? Если я сказала что-то не то, я не хотела. Извини меня. И я собираюсь заказать нам обед. Ты хочешь кушать? — Позже. Сейчас я должен кое-что сделать. — Я могу тебе чем-то помочь? Он вздыхает. — Ладно. Расскажу тебе. Всё равно ведь узнаешь, раз я здесь живу, — он хмурится и трёт рукой бедро. — В середине дня я должен лечь отдохнуть. Болит спина. Потом смогу снова встать. Целый день сидеть в кресле не могу. Очень болит. Что это? Все это время он терпел дикую боль? И только сейчас сказал мне? Теперь я понимаю, что у него такой мрачный вид не потому, что я напомнила ему об Эрене, а потому что он сопротивляется нарастающей боли. Я лихорадочно пытаюсь сообразить, в чем причина этого. Что у него болит? И что ему можно дать, чтобы он не мучился? Думай, Амина думай! — Если хочешь обедать, давай обедать через час, — Леви разворачивается в своем кресле и выезжает из гостиной. Его блокнот и айпед остаются лежать на столе перед окном. Похоже, что инспекция качества уборки Румбы на сегодня отменяется. Я могу дать ему тайленол. Это обезболивающее. Но возможно, более эффективно будет дать ему спазмолитик. Человек не может и не должен все время сидеть. Мышцы спазмируются и зажимают нервные окончания, и кровообращение нарушается. Значит, лучше поможет не обезболивающее, а именно спазмолитик. Потому что боль у него, возможно, от пережатых седалищных нервов справа и слева. Да и других, более мелких нервов тоже. Это называется миофасциальный болевой синдром. Вот уж что что, а нейрофизиологию я понимаю даже лучше врачей. К сожалению, другие аспекты медицины для меня весьма туманны. Я иду к себе в спальню и достаю коробку с лекарствами. Спазмолитик у меня есть. Как раз такой, какой нужен — для скелетных мышц. Мне выписывали в прошлом году, когда я на тренировке мышцу сильно растянула. Я предложу ему, но согласится ли он принять это лекарство? В любом случае надо предложить. С таблетками и стаканом воды я иду к его спальне и стучусь в закрытую дверь. — Леви, у меня есть лекарство, которое может тебе помочь. У тебя болит спина из-за зажатости мышц, потому что ты все время сидишь. Моё лекарство поможет эти мышцы разжать, и боль пройдёт. Выпьешь, полежишь и станет лучше. Попробуешь? Я слышу как он шевелится за дверью. — Заходи. Я захожу. Он лежит на кровати поверх покрывала. Кресло стоит вплотную к кровати. Как он пересаживается с кровати в кресло и обратно? Наверное подтягивается на руках и переносит тело. Бедный Леви. Летающий человек, эквилибрист, воздушный гимнаст теперь не может не только летать, но и ходить. И он не может не помнить, что с ним это случилось из-за двух братцев — Зика и Эрена. Черт меня дернул заговорить про Эрена. — Ты думаешь, это поможет? Волшебные пилюли из будущего. А я человек из прошлого. Как ты утверждаешь, нарисованного прошлого. Я не обращаю внимания на его шпильку. Он не хочет пить таблетки и не верит врачам, как и многие другие люди. Понятно, что никто не делает это от радости. Но что поделаешь, если это необходимо? — Должно помочь. В любом случае, хуже не станет. Может заснешь, а когда проснешься, все пройдет, и будем кушать. Если хочешь, я посижу с тобой, а не хочешь — уйду и не буду беспокоить. — Ну ладно, давай свои пилюли. Вот дерьмо. Раньше на мне все заживало как на собаке, а теперь буду пить пилюли, как глубокий старик. — Ты не старик. Это временно. Мы тебя вылечим. Как только я закрыла рот после своей коронной фразы, мы наблюдаем, как в комнату горделиво входит кот и без приглашения прыгает на кровать. Одного Леви пришел проведать другой Леви. Смайлик, смайлик, смайлик. Леви-кот по-хозяйски устраивается на кровати так, чтобы он был у второго Леви под рукой, и тот его гладил. Царь зверей! Чешите меня, чешите! — Никогда не видел котов с голубыми глазами. У вас все не так, как должно быть, — Леви ерничает, но он явно доволен компанией — гладит кота по головке и почесывает шейку под подбородком. Кот обнимает его руку лапой, не выпуская когтей. Я отдаю ему стакан и таблетки. Он залпом проглатывает лекарство и морщится. — Горечь. — Попей ещё воды. И если кот тебе мешает, я его заберу. — Не мешает. Оставь его. Пусть спит вместе со мной. Разбуди меня через час. Я понимаю, что мне указали на дверь, хоть он и не сказал это впрямую. Сидеть с ним не надо. Ну и ладно. Пойду пока с обедом разбираться. *** Будить его мне не пришлось. Ровно через час он въехал в кухню в своем кресле с котом на коленях. Судя по виду, спина сейчас не болит. Я решаю ничего не спрашивать. Если захочет, сам скажет. Быстро же они подружились с котом! Я помню, что Леви любит животных. Вот он с лошадью своей общался, как с человеком, гладил по морде и кормил чем-то вкусным. Лошади для разведчиков были средством передвижения, транспортом. Других персонажей не показывали, чтобы они с лошадьми общались. И птенца они выходили вместе с Изабель. — Леви, есть будем вчерашнюю пиццу с чаем. И есть мюсли, молоко и йогурты. Попробуй, что тебе понравится. У нас этим принято завтракать, но многие так завтракают, обедают и ужинают. Чай у меня уже заварен. Еду я выкладываю на тарелки, и мы готовы обедать. — У нас три раза в день никто не ел. Хорошо если была еда утром и вечером. Обед — это роскошь для богатых. Военную полицию три раза в день кормили, и они были откормленные тупые свиньи. Ненависть разведчиков к военной полиции хорошо известна, а Леви ненавидел их и презирал. — У нас обычно едят три раза в день все. Не только полицейские. Это нормально, — я улыбаюсь. Он меланхолично и довольно медленно ест, и я замечаю одну странность — он с досадой сказал, что они мало ели, потому что еды не хватало, а сам ест очень мало, даже когда еды полно. Он взял один треугольник пиццы и один йогурт. И все. И теперь пьет чай. Даже для меня это мало, а взрослому мужчине должно быть на один зуб. Просто закусить перед обедом, а после этого съесть первое, второе и третье. Почему? Я решаюсь спросить: — Леви, почему ты так мало ешь? У тебя же сил не будет. Он цыкает и бросает мне взгляд-предупреждение: — Есть причины, — его вежливо-холодный голос четко обозначает границы — сюда вход запрещён. Непроизвольно я начинаю волноваться. Я чувствую, что за этим стоит что-то важное и глубоко личное. Но он мне не скажет. Что это может быть? И вдруг меня озаряет. Я вспоминаю, что читала в Нью-Йоркере очерк об инвалиде-колясочнике, который сильно ограничивал себя в еде, потому что очень боялся набрать вес. Дело в том, что человек в кресле малоподвижен и не тратит столько энергии, сколько обычные люди. Поэтому даже при нормальном, умеренном питании такой человек очень быстро набирает вес. И тогда это разбухшее тело становится очень тяжело поднимать на руках, и человек постепенно становится неподвижным. Очерк был о том, как этот человек преодолел расстройство пищевого поведения. Стал заниматься спортом и даже участвовал в забегах колясочников в Центральном Парке. История была о нём одном, но между строк читалось: такая проблема — почти у всех, кто живёт в кресле. Я должна поговорить с Леви об этом. Будем надеяться, что нам удастся его поднять из этого кресла. И это больше не будет проблемой. Честность, только честность в отношениях с ним. — Леви, я знаю, почему ты мало ешь. Ты боишься набрать лишний вес. Выражение его лица не поменялось. Ни один мускул не дрогнул. Но я поняла, что попала в точку именно потому, что он застыл, как будто заледенел. Он довольно долго молчит, а потом вздыхает и начинает говорить: — Кресло у меня появилось не сразу. Первое время я не мог двигаться сам, и меня таскали на себе то Жан, то Оньянкапон, то Конни. Я так злился, что хотел прекратить свое никчемное существование, но они все липли ко мне и умоляли не бросать их. Говорили, что им не трудно помогать мне, а без меня им будет плохо. И почему-то я поверил. Вот тогда я и понял, что должен мало есть, чтобы не стать жирной свиньей. Кто бы меня тогда таскал? Больше всего я боялся, что если разбухну, то не смогу поднимать себя на руках. Не смогу подняться, если упаду, и буду лежать как сноп соломы, пока кто-нибудь не найдет меня. И что я должен качать руки, потому что у меня теперь опора руки, а не ноги. А потом появилось это кресло, и стало легче. Я многое смог делать сам. Но много есть мне нельзя. У меня нет слов. Мне так больно это слышать. — Леви, мы поставим тебя на ноги. У меня есть план. Я расскажу тебе. Он кивает без особого энтузиазма, и мы начинаем сгружать посуду в посудомойку. Когда все запущено, мы перебираемся в гостиную. *** Я смотрю в окно. Скоро стемнеет и зажгут Огни памяти. И тогда я расскажу ему про события 11 сентября 2001 года, когда в мой мир ворвалась смерть на плечах террористов, так же как это случилось в Шиганшине после прорыва стены Мария. У нас с ним больше общего, чем он думает. А сейчас надо обсудить что-то очень серьезное — мой план, как «заземлить» его в нашем мире и начать лечить. — Леви, давай поговорим. Я сажусь в кресло рядом со столом. Он подъезжает ко мне и, скрестив руки на груди, ждет, что я скажу. Смотрит на меня исподлобья, будто спрашивает, «ну что там ещё от меня надо?» — Для того чтобы жить в нашем мире, тебе нужны документы. Здесь недостаточно просто сказать, как тебя зовут. — И как сделать так, чтобы у меня были документы? Пойти в полицию и попросить выписать мне какую-нибудь ксиву? — К сожалению, это так не работает. В нашей стране каждому ребёнку, как и каждому узаконенному иммигранту, присваивает уникальный номер. Он называется номер социального страхования. Этот номер и есть твоя главная ксива. На каждого человека есть информация в базе данных социального страхования. На основе этого выдается удостоверение личности и всякие прочие дела. Можешь спросить у ИИ подробнее. — А что у вас есть незаконные иммигранты? Чего только нету в вашем замечательном мире. — А что в вашем мире не было? Волонтёры, которые к вам приплыли из Марли, вот они были нелегальные иммигранты. Как к ним относились? Леви усмехается кривой ухмылкой: — Я все время забываю, что ты знаешь про нас гораздо больше, чем я про вас. Да. Были такие. Ими военная полиция занималась. Я тут непричём. Наше общество — это была ещё та навозная куча. Хочешь сказать, что и ваше общество такое же? Я не хочу с ним спорить о государственном устройстве и разнице между демократией и полицейским государством. Я хочу ему помочь. — Леви, я не знаю, как это возможно. Но ты разговариваешь по-английски без акцента. Ни у кого в голове не возникнет мысль, что ты не отсюда. Может быть это потому, что Атака титанов дублирована на многие языки, в том числе на английский. Поэтому мой план должен сработать. Я предлагаю сделать так, чтобы у тебя отшибло память. Сначала он удивлён, потом начинает злиться: — Тебе мало, что я в кресле, без глаза и без пальцев, ты хочешь чтобы у меня ещё и память отшибло? Давай лучше я сразу пойду и с крыши прыгну. Если смогу туда залезть. Или уйду в подполье. Мне не привыкать. — Не надо с крыши прыгать. К тому же, как выяснилось, тебя и бомбой не возьмешь. Не разобьешься насмерть, а еще больше покалечишься. И в подполье не нужно. Хочешь, я тебе еще чаю налью? Чтобы ты успокоился. Он пристально смотрит на меня. Я чувствую, что он готов доверять мне, но эта идея ему не нравится. Я продолжаю уговаривать. Мне кажется, что это единственно разумный способ встроить его в нашу жизнь, без того, чтобы сообщать всем, что он оживший персонаж из аниме. — Такое изредка случается, что люди теряют память. Это называется ретроградная амнезия. Человека могут найти на улице, не помнящим ничего — ни своего имени, ни адреса, ни где он работает, никаких родственников и знакомых. Такого человека везут в больницу, а дальше выяснением его обстоятельств занимается полиция. Потому что есть вероятность, что этот человек врёт. Что он скрывается, потому что совершил преступление. Леви цокает языком и качает головой из стороны в сторону. — В полиции конечно работают дуболомы, но они же не конченые идиоты. Кто в такое поверит? Я терпеливо объясняю: такие случаи бывают на самом деле. Это редкость, но бывает. Если нет оснований считать, что человек скрывается от правосудия, то его отпускают и выдают ему новые документы. — Сможешь сам выбрать себе имя, и номер социального страхования тебе присвоят. Леви закатывает глаза. — На кой черт мне новое имя? Мне и старое сойдёт. — Ну тогда скажешь им, что ты хочешь, чтобы тебя звали Леви Аккерман. Они конечно пальцем у виска покрутят, но как тебя звать, им абсолютно всё равно. Леви имя распространённое. Аккерман тоже не самая редкая фамилия. А если спросят почему, скажешь в больнице «Атаку Титанов» посмотрел, и персонаж понравился. Леви смотрит на меня очень пристально. Этот его взгляд — он не то недоволен, не то разочарован, или и то и другое. — А почему нельзя им сказать, кто я такой на самом деле? — Можно сказать. Если ты готов всё оставшуюся жизнь провести в лечебнице для душевнобольных. Как только ты скажешь, что ты капитан Леви Аккерман из Атаки Титанов, так тебя и упекут. И будут лечить от психоза. — Я не знаю, что такое психоз. — Это когда человек не в себе, у него галлюцинации, и он утверждает, что он Леви Акерман из Атаки Титанов, японского аниме, чего разумеется быть не может в их представлении. Леви вздыхает и опускает голову. Он подносит ко лбу изуродованную руку. Я не видела такой жест у него ни в манге, ни в аниме. Это что-то новое для меня. Моё сердце рвётся на части, когда я это вижу. Мне больно видеть его покалеченным. Мне больно видеть его потерянным, загнанным в угол, не знающим, что делать. Я накрываю его здоровую руку своей рукой. — Леви, я знаю, что это очень сложно для тебя. Я даже представить себе не могу, что ты чувствуешь сейчас. Но ты должен мне довериться. Я думаю, что все должно получиться. Мы сделаем вид, что я нашла тебя, а ты меня спрашиваешь, где мы находимся. Я понимаю, что здесь что-то не так, и вызываю скорую помощь. Они приезжают. Разговаривают с тобой. Разговаривают со мной. Ты им говоришь, что ничего не помнишь, тогда они вызывают полицию и отвозят тебя в больницу. — Не нравится мне это. — Я поеду с тобой. Ничего не бойся. — Я ничего не боюсь. Я могу отрезать головы и сидя в кресле. Он говорит это спокойно, почти безмятежно, но низкие вибрации его голоса заставляют зашевелиться волосы у меня на голове. Потому что я знаю, что это правда. Это звучит серьезно страшно. Но внешне он похож на нахохлившегося воробья, готового защищаться от коршунов до последней капли крови. И живым его не возьмут. Я вспоминаю, как всегда, когда я смотрела эпизоды с Леви, мне было удивительно, сколько людей недооценивали его реальную физическую силу. Он выглядел таким маленьким, что в Марли его даже приняли за ребёнка, одетого гангстером для маскарада. И клоун дал ему конфету, большой леденец на палочке. И при этом это был человек-машина, идеальное орудие убийства, сильнейший воин человечества. Как может быть обманчива внешность. — В больнице они несколько дней будут проверять тебя. Будут наблюдать и, может быть, даже поставят полицейского у палаты. Но тебя будут кормить, у тебя будет своя комната в больнице с душем и туалетом, ты сможешь читать, и тебе будут помогать. Я вижу, что он пытается себе представить, как это будет. Ну давай, капитан! Решайся! Надо рискнуть ради светлого будущего, а то и правда придется уйти в подполье, то есть в нелегальную иммиграцию, а это при нынешней администрации очень опасно. С другой стороны, даже они не смогут его депортировать туда, откуда он прибыл. — Я обещаю, что не оставлю тебя. Он молчит. Его лицо с полузакрытыми глазами и взглядом в сторону абсолютно непроницаемо и пассивно. Я не знаю, о чем он думает. И вдруг — словно молнией шарахнуло — он резко вскидывает на меня глаза, и я чувствую на себе взгляд-рентген, просвечивающий меня до молекул, от которого не укроется ничто. Ему бесполезно врать. Он узнает все, что хочет узнать, даже без того чтобы засунуть мне сапог в рот, выбив зубы. Я и так все скажу. Впрочем, я и не собираюсь ни в чем обманывать его. — Почему ты помогаешь мне? Что тебе от этого? — Ты еще не понял? Леви Аккерман, то есть ты, это мой любимый персонаж из моего любимого аниме «Атака Титанов». То, что ты очутился в нашем мире — это необъяснимое чудо. Мне всегда казалось, что Леви Аккерману в финале АОТ достался самый печальный конец. Мне было так жаль его. Он сражался до последнего, защищая весь мир и «своих сопляков» из 104-го. Когда его показали в конце, сидящим у огромного валуна, в крови, он не мог встать и в бреду разговаривал со своими павшими товарищами. Я была уверена, что он умрет. Но в самом финале он появляется в инвалидном кресле. Мне казалось, что это несправедливо. Мне хотелось помочь ему. Я даже хотела написать свою историю и изменить конец для капитана Леви. Ну сколько можно мучить человека! Может быть, именно поэтому Эрен послал тебя сюда. — Не смей меня жалеть, — глухо говорит он, снова отводя глаза в сторону. — Твой план говно, но другого нет. Значит будем действовать так, как ты предлагаешь. Фу! Грубиян! Но это тоже канонный Леви, с его руганью, то себе под нос, то прямо в лицо собеседнику. Но если в фильме это звучит сексуально, то у себя дома мне не хочется слышать брань и грубости. Этим придется заняться. Понятно, что хорошие манеры ему никто не прививал в подземном городе, где он вырос среди проходимцев и настоящих бандитов. И армия тоже не институт благородных девиц, но в армии Леви попал под влияние Эрвина, безукоризненно вежливого в отношении починенных офицера, образованного, дисциплинированного и невероятно умного, дальновидного стратега. И армия сделала из бандита Леви другого человека и стала его семьей. — Ненавижу вранье. Думал, что врать больше не придется. Но нет, мир как был дерьмом, так и остался. — Леви, это не вранье. Это разведка боем в новом мире. Помнишь, как вы впервые приплыли на Марли? Ты же не бежал всем сообщать, что вы островные дьяволы? Вот и здесь то же самое. Мы просто часть информации не будем разглашать. Кажется, он успокоился. Это хорошо. Хватит уже жевать стекло. На нужно решать насущные проблемы. В первую очередь нам нужно новое кресло для него и новая одежда. И его кресло, и его одежда вызовут слишком много вопросов. — Леви, сейчас мы купим тебе новое кресло. Твое кресло … — Устарело еще сто лет назад? — он перебил меня. — Вы очень проницательны, капитан. Как и должен быть настоящий разведчик, — я делаю шутливый поклон в его сторону. — Нам будет сложно объяснить полиции, откуда взялось это кресло. Он вздыхает и кладет руки на обода колес. Видимо, он привык к этому креслу, как люди привыкают к своему автомобилю, даже если он старенькая Букашка, а не Мерседес. — А еще тебе нужна современная одежда. Накрахмаленные рубашки больше никто не носит, и костюмы одевают только на похороны. И нужно чистое на смену. Начнем с кресла. Я открываю свой эккаунт на Амазоне и ввожу «инвалидное кресло» в поисковую строку. Нам сразу выбрасывает несколько вариантов. Леви смотрит на картинки. — Я хотел бы увидеть сам и попробовать. Это, к сожалению, сейчас не получится. В магазин мы пойти с ним не можем. Он и сам это понимает. Хорошо, что к картинкам есть видео, и люди пишут отзывы. Я показываю ему, и он начинает читать. Минут через пятнадцать он говорит мне, что нашел то, что нужно. — Амина, как дорого это? Я не понимаю ваших денег и не могу купить это сам, но я не хочу, чтобы ты тратилась на меня. Ты что собралась меня содержать? Так не годится. Мне нужно найти работу. Я согласна, что человек должен быть самостоятельным. Мне нисколько не жаль денег для него, но я понимаю, что он взрослый мужчина, и жить на содержании у женщины для него невозможно. — Леви, это временно. Получим для тебя документы и найдем работу. Я не снимаю с себя последнюю рубашку, чтобы тебе помочь. Просто прими мою помощь сейчас, когда тебе это нужно. Может быть в будущем ты поможешь мне. Кто знает, как повернется жизнь. Он недоволен, но больше не спорит со мной. Мы покупаем кресло. Хорошо. Теперь — одежда. — А сейчас мы выберем и закажем тебе новую одежду. — Одежда… А почему на твоих штанах нашито мое имя? Это что, тоже из аниме? Сначала я не могу понять, о чем он спрашивает. У меня есть футболка с АоТ— все герои и Леви на первом плане. Но она лежит в шкафу, и надевать ее я не собираюсь. И к совсем полоумным фанатам, которые носят нижнее белье с именем своего кумира, я вроде не отношусь. И белья через джинсы не видно. Джинсы… И тут до меня доходит, что он имел в виду — на мне джинсы Levi’s. То есть джинсы Леви или Левины джинсы. Мне становится смешно. Это уже третий раз за сегодняшний день — кот Леви, пылесос он спросил, как зовут, и теперь эти джинсы. Конечно, он понятия не имеет о брендах нашей одежды. — У нас одежду шьют на больших фабриках, не для каждого человека индивидуально на заказ, а для всех. — Как военную форму? Для всех одно и то же? — Не совсем. Моделей одежды много, но ее пошив фабричный. Каждый человек здесь знает свой размер и по этому размеру покупает себе одежду. И шьют ее по стандартным размерам. Приходишь в магазин, одежда развешена и разложена в большом зале, находишь свой размер, выбираешь, что тебе нравится и покупаешь. Можешь примерить, но многие этого не делают. Если не подошло, можешь вернуть. А тебе мы все в интернет-магазине закажем; это как огромный склад, и нам принесут домой. Он внимательно слушает и вздыхает. — Так почему твои штаны называются Levi’s? И почему ты носишь такие грубые штаны, как фермеры или рабочие на стройке? Ты же женщина! Тебе платье нужно или юбку, — он подъезжает ко мне поближе и пробует на ощупь джинсовую ткань моих штанов. Понятно. Он из того времени, когда брюки на женщинах считались верхом неприличия. Но женщины упорно боролись за свои права и отвоевали в том числе право носить, что им удобно. — В нашем мире женщины носят как платья, так и брюки. В вашем мире женщины в армии носили брюки. А Levi’s — это компания по производству одежды из денима. Эта та самая ткань, из которой сделаны мои штаны. Ее основателя звали Леви Штраусс. Твой тезка. Действительно, сначала это была одежда для рабочих, а потом стала очень популярной, и теперь деним носят все. Это модно. Называется — джинсы. Давай тебе купим джинсы Levi’s с твоим именем! Тебе сам Бог велел носить такие! — Грубые, — говорит Леви, еще раз щупая ткань. — Не хочу. А мне как раз очень нравится жесткая текстура денима и то, что они не мнутся, не рвутся, и их не надо гладить! — Ну мы тебе найдем деним помягче и полегче. Они разные бывают. Я снова лезу на Амазон и начинаю просматривать джинсы. Леви недовольно наблюдает за мной. Я стараюсь не обращать внимания на его кислую мину. Надо понять его размер. Для этого надо его замерить. Для замеров у меня есть обычная школьная линейка и больше ничего. Я приношу ее и начинаю объяснять. — Нам нужно замерить твой рост, обхват талии, длину от пояса до пола и обхват груди. Тогда мы поймем твой размер и будем знать, что купить. Он хмыкает, глядя на мою куцую линейку. — У портных есть ленты для замеров. — Возможно. Я не портной, я биохимик. Будем использовать подручные средства. Ему явно не нравится, что я его трогаю по всему телу этой линейкой, но он терпит. Минут через десять мы получаем представление о его размере — одежду будем покупать на подростка. Только в плечах у него размер взрослого мужчины. Еще полчаса мы бодаемся по поводу того, что именно ему купить. Он оказался весьма привередлив в одежде. Меня удивило это, потому что в армии все носили форму. Откуда такая придирчивость? Все, что он выбрал, будет выглядеть … элегантно? Даже джинсы, футболки и свитера. Никакого оверсайза. Кеды и кроссовки отказался носить наотрез. Купили туфли. Уговорила не покупать со шнурками, а купить на липучках — чтобы не надо было покалеченной рукой шнурки завязывать. Но понравится ли ему или нет, мы еще посмотрим. А также купили: кожаный ремень, модный шарф-платок на шею, темные очки и бейсболку. — Вот и славно. В этом ты не будешь похож на человека из прошлого века, — я нажимаю кнопку «проплатить покупку» и получаю сообщение, что все доставят завтра. *** Пока мы все это делали, на улице стемнело. И вот они зажглись — два гигантских световых столба синего цвета, которые символизируют разрушенные башни-близнецы Всемирного Торгового Центра. Посвящение в свете, инсталляция в Нижнем Манхэттене, которую видно из многих точек в городе, в память о тех, кто погиб во время терактов. Синий отблеск появился на подоконнике. К горлу подступает ком. Я вспоминаю свой сон без тормозов, и мне становится зябко. Я подхожу к окну. — Леви, я хочу что-то рассказать тебе. Он тоже подъезжает к окну и смотрит на город. Он больше не выговаривает мне за грязные стекла. Видимо его внимание отвлечено более важными вещами. Вот и хорошо. Я думаю, что его обсессия с чистотой — это часть детской травмы. Может, наконец, перерастет! В 36 лет перерастет. Но лучше поздно, чем никогда. — Сколько у вас огней. Светло как днём. У нас не было такого. У вас все работает на электричестве. Я прочитал про это. У нас электри-… тьфу ты черт … — фикация только начиналось. Я вчера всю ночь смотрел в окно. Какой огромный город. И никогда не спит. На улицах свет и люди всю ночь. Я хотел бы попасть туда, — он смотрит в окно. — А вот этих синих огней вчера не было. — Вот об этом я и хочу рассказать тебе. Эти синие огни зажигают один раз в году 11 сентября на всю ночь. Это мемориал погибшим во время террористической атаки 11 сентября 2001 года. Это было двадцать четыре года назад. На ноутбуке я нахожу видео и запускаю его. Мы смотрим на экран. Я много раз видела это. Я помню, как это было на самом деле. Он никогда не видел. Я вижу, как расширяются его глаза. — Это выпуск новостей. Запись сделана в тот день. Террористы захватили четыре самолета с пассажирами и использовали их как огромные бомбы, направив на город. Эти синие лучи — это множество очень мощных прожекторов, направленных в небо, в том месте, где стояли башни-близнецы Всемирного Торгового Центра. Погибло 2753 человек. Мне было десять лет. Я была в школе, а там, — я киваю головой в направлении синих огней, — там были мои родители. Он резко поднимает голову от экрана ноутбука и смотрит мне в глаза. И вдруг я чувствую, что он впервые по-настоящему видит меня. Я не знаю, что он думал обо мне до этого. Наверное, что я легкомысленная дамочка из светлого будущего, где булки растут на деревьях, и люди давно разучились работать, потому что за них все делают машины. И уж конечно в этом светлом будущем не может быть людей, которые поняли бы, что пережил сам Леви и люди, такие как он. Поэтому и разговаривать с ними, то есть с нами, бесполезно. Похоже, сейчас он понял, что это не так. — Леви, Исаяма не придумал ваш мир. Он обобщил многие трагедии нашего мира в своей манге. Все, что происходило у вас, происходило и здесь. Хотя он в своих историях не описывал последние сто лет сплошных катаклизмов. Так же как в вашем мире произошла катастрофа, когда Бронированный и Колоссальный пробили брешь в стене Мария, в моем мире произошла катастрофа, когда террористы взорвали башни Всемирного Торгового Центра и Пентагон, наше военное командование. Ведь мы тоже островные дьяволы для всего мира — Манхэттен это остров. Он соединен с побережьем мостами. — Стену Ма́рия, — вдруг говорит он. — Что? — Самая внешняя из стен называлась Ма́рия. — Почему Ма́рия? — недоумеваю я. — Я четко помню, что Мари́я. — Ма́рия, — он начинает злиться. — Ты будешь со мной спорить, как называлась одна из трех стен в моем мире? Я пытаюсь понять, откуда ноги растут. А потом мне приходит в голову, что нужно послушать, что произносят в оригинальной японской озвучке — Мари́я или Ма́рия. Я нахожу первый эпизод первого сезона и отключаю английский дубляж. И совершенно четко я слышу Ма́рия. А потом еще раз и еще раз. Удивительно, как я этого не знала? А думала, что знаю АоТ вдоль и поперед. Век живи, век учись. Леви страшно доволен, что я проиграла этот спор. Наверное, он все время чувствовал себя дураком, которого надо поучать, а сейчас я признала свою ошибку и его правоту. А он, оказывается, азартен и любит выигрывать. Видимо, ему не часто приходилось выигрывать. Уж больно тяжелая была жизнь. Все это отвлекло меня от скорби и траурных воспоминаний. Вместо этого мне приходит в голову забавная мысль: а что если он знает японский? В моем мире в моей стране говорят по-английски, но ведь Исаяма создал его на японском! Отсюда и стена Ма́рия! Может он и японский знает? Вот был бы восторг! Проводим эксперимент! — Леви, а ты понимал людей из Хизуру? — А что там не понять? Они по-нашему говорили, только какие-то звуки произносили странно. «Л» не выговаривали, как картавые дети. Поэтому я у них был Ривай. Они не могли меня нормально произнести. Вот он, ответ на вопрос, который у меня был долгое время. Откуда берутся все эти разночтения его имени? Почему он то Леви, то Ливай, то Ривай, а где-то я видела его писали как Ривайль. В японском языке нет звука «л»! Везде, где «л», они произносят «р». И все-таки интересно — может ли он говорить и понимать японский? Если может, то сам он об этом не знает. Жаль, что мой японский постдок уже уехал! Может быть, они могли бы разговаривать?! То, что я смертельно боюсь этот день, 11 сентября, знают очень немногие. Почти никто. Бабуля знала, но ее больше нет со мной. Последние два года в этот день я одна. А в этом году — со мной Леви! Спасибо тебе, Эрен в Путях! Даже если ты сделал это для него, а не для меня, то сегодня ты помог и мне. Леви смотрит в окно. Я думаю, что он будет смотреть в окно всю ночь, на синие лучи, и читать на моем планшете про наши войны и наш геноцид. Это нехорошо. Ночью надо спать, а не читать про все ужасы во вселенной. Попробую уговорить его.