Теория супер струн или эффект наблюдателя

В субботу с утра я просыпаюсь от странных звуков, доносящихся из гостевой комнаты. Я слышу какой-то стук, скрип, потом опять стук. Что там происходит? Я обычно быстро собираюсь по утрам, но сейчас у меня включается режим тревоги, и я буквально выстреливаю из кровати. Через пару минут я уже умыта, одета и, вылетев в коридор, натыкаюсь на картонную коробку изрядного размера, стоящую возле моей двери. Что за черт? В коридоре полутемно, но я вижу, что в коробку аккуратно сложены вещи из гостевой комнаты. Мои вещи — фотографии, сувениры, свечка, вазочка, плюшевая игрушка, которая сидела в кресле… Всё, что я там расставляла «для уюта». Хотя … что я вообще понимаю в уюте? Из гостевой комнаты продолжает доноситься шум. Теперь я слышу металлический скрежет, а также какой-то противный звук, будто кто-то царапает по стеклу ногтями. Я переступаю через коробку и спешу туда. Дверь в гостевую комнату открыта, и я вижу абсолютно нереальную картину: Леви, подъехав вплотную к подоконнику, отверткой раскручивает болты, которыми зафиксированы оконные рамы. Он уже раскрутил почти все болты, до которых смог дотянуться, и сейчас откручивает последний. Вынутые болты аккуратно сложены на подоконнике, и там же стоят чистящие средства для стекла, лежат губки, мои посудные полотенца и рулон бумажных полотенец. На всякий случай я стучусь, а потом захожу в комнату. Он оборачивается в мою сторону. Я вижу, что у него влажные волосы после душа, и он чисто выбрит. Во сколько же он встал? Но это сейчас не важно. — Леви, что ты делаешь? Меня же из квартиры выселят. Он пренебрежительно машет рукой. — Вымоем окна, и я все закручу назад. Никто ничего не заметит, только что свет сквозь стекла проходит. Ты думаешь, они станут на это жаловаться? У меня нет слов. Что вы почувствуете, если в вашей квартире появится Леви Аккерман? Вы почувствуете себя грязной свиньей. Даже если он ничего не скажет о непролазной грязи вашего жилища, это будет написано у него на лице. Вас разбудит запах моющих средств, и вы увидите Леви с тряпкой: он натирает всё до блеска. А у двери вашей спальни вы найдёте коробку с вещами, которые он выкинул из своей комнаты, оставив там лишь пустые поверхности — чтобы было легче убирать. — Амина, ты очень вовремя. Я не могу достать до двух верхних болтов. Нижние и средние я снял, а два верхних вывернешь ты. И шторы сними стирать. Он протягивает мне отвертку и отъезжает от подоконника, чтобы я могла подойти. Моего мнения никто не спрашивает. Он ожидает, что я буду выполнять его распоряжения беспрекословно и сейчас залезу на подоконник, и буду выкручивать верхние болты, до которых он не достает, и снимать шторы. Несносный Аккерман! Ну что с ним делать? Давненько я не была ни у кого на побегушках! В основном, давать распоряжения и осуществлять руководство — это моя обязанность, как завлаба. Ну ладно, поиграем в разведку, где он капитан, а я рекрут. За много лет руководства лабораторией, я наелась лидерством по самое горло. Это только со стороны прикольно быть начальником, а на самом деле это очень тяжело. Особенно заниматься вопросами дисциплины и выбиванием финансов на нашу деятельность. Так что на сегодняшнее утро я отдам контроль ему. Пусть руководит. Он мой гость. Я хочу все устроить, чтобы он был доволен. Он же Леви блин Аккерман, мой краш! Конечно, я хочу, чтобы он был доволен. Я рассматриваю отвертку. Набор отверток у меня дома имеется. Он лежит у меня в комнате в шкафу. Но то, что что я держу в руках, это не моя отвёртка. У нее какая-то странная (деревянная что ли?) ручка. Где он её взял? Увидев, что я рассматриваю отвертку, Леви объясняет: — Вожу инструменты с собой, на случай если кресло сломается. Чтобы не лежать в канаве неизвестно сколько, ожидая помощи. Я могу почти все починить сам. Футляр крепится под сидением. Я обращаю внимание на небольшую открытую коробку, стоящую у стены с окном. В ней лежат инструменты: другие отвертки, гаечные ключи, шило, шурупы, болты, шайбы и моток бечевки. Вздохнув про себя, я залезаю на подоконник и начинаю откручивать верхние болты. Это будет большая удача, если я не вывалюсь вместе с этой древней рамой наружу. Ведь эти окна зафиксированы недаром. На моё счастье, болты открутились, и я не вывалилась из окна. Наверное, рамы в моей квартире не в самом плохом состоянии. Я слезаю с подоконника, и Леви рывком распахивает фрамуги. В комнату с улицы врывается запах умытого ночным дождем города — прибитой пыли, мокрой листвы и мокрого асфальта. Лишь сейчас до меня доходит, насколько затхлым был воздух в этой комнате. — Теперь моем. Я снизу, ты сверху. С подоконника не рухнешь? Может, тебя привязать? Честно говоря, стоять на подоконнике с открытым окном мне совсем не хочется, но окна открываются вовнутрь. Значит мне необязательно стоять на подоконнике. Я могу встать на стул. Что я и делаю. После этого минут сорок мы сосредоточенно отмываем эти чертовы окна. От жидкости для мытья стекол в комнате начинает вонять аммиаком. Хорошо, что окно открыто. Мы сначала моем, потом протираем тряпками, а потом бумажными полотенцами натираем до блеска. Леви — въедливый, дотошный чистоплюй — несколько раз закрывал окно, чтобы посмотреть на свет, нет ли где разводов. В конце концов все разводы извели. Когда я смотрела сцены в АоТ, где Леви убирает, мне казалось, что он ненавидел грязь не меньше, чем титанов. Но потом я поняла, что дело не только в этом. Мало кто любит убирать. И все убирают по-разному. Кто-то убирает, потому что так нужно, кто-то — с раздражением и только из-под палки, кто-то — со скукой и мечтой о прислуге. А Леви убирает с удовольствием — не спеша, основательно и размеренно. Есть ощущения, что чистота, рождающаяся под его руками, приносит ему эстетическое наслаждение. Он убирает — как пишет картину. Его чистота — это произведение искусства, медитация и тихий покой. В его глазах сейчас нет ни спешки, ни тревоги. Тонкие брови не сведены к переносице, мозг не просчитывает стратегии. Сейчас он не машина для боя, а машина для уборки. Он моет и натирает стекло до блеска, словно счищает гарь, копоть и кровь с души. Наблюдая за ним, я понимаю, что то, что он делает, это — ритуал, его способ снимать стресс и напряжение. Повторяющиеся, простые, незатейливые действия, восстанавливающие в душе равновесие и покой. Вау! Это же чистый дзен-буддизм! Интересно, это идет от японца Исаямы, создателя Леви? Окна наконец-то достигли хрустальной чистоты, и мы закрываем рамы. — Для первого раза сойдёт. Потом можно и почище помыть, — Леви созерцает нашу работу с критическим прищуром. Ох. — Я рада, что ты доволен. Давай болты назад вкрутим, пока наше чистейшее окно не вывалилось кому-нибудь на голову. Я залезаю на стул и начинаю вкручивать верхние болты. Он вкручивает болты в середине рамы и внизу. — Ты зачем мои вещи выбросил? — Не выбрасывал, просто перенёс к тебе. Твои вещи — пусть будут у тебя. Не люблю вытирать пыль вокруг предметов. Лучше пустые ровные поверхности. Бардак в комнате — это бардак в голове. Ненавижу. Вот так. Навести порядок в комнате, значит — навести порядок в голове. Точно дзен. Только сам Леви про дзен ничего не знает. Он просто делает то, что для него естественно. Пока я собираю весь мусор в мешок, он смотрит в окно — то ли любуется чистым стеклом, то ли проверяет, не остались ли где разводы. Я молюсь всем богам, чтобы он ничего не заметил, а то заставит всё снова развинчивать, а мне и так уже хочется биться головой об стену. Сложив шторы, чтобы унести их стирать, я поворачиваюсь уходить, но Леви вдруг останавливает меня: — Подожди, не уходи. Ааааааааааааа! Сейчас будем окно назад развинчивать. Откуда у человека, выросшего в трущобах, такой педантизм — это вопрос к психиатру, а не к фанату. Со шторами в руках я обреченно подхожу к нему. Я — как Эрен, который тоже в суеверном ужасе ждал результатов инспекции после своей уборки. Только у меня косыночки нет на голове. — Посмотри, — он показывает рукой на окно. Где он видит разводы? Вот одноглазый черт! Я поворачиваюсь лицом к окну и … замираю. Оказывается, что это вовсе не про разводы. Из-за туч вышло солнце, и у нас за окном случилось маленькое чудо — стекла будто вовсе нет, и кажется, что огромный японский клен, растущий под окном, раскинул свою крону прямо в комнате. Преграда между комнатой и улицей исчезла, и буйство осенних красок хлынуло внутрь. Я стою у окна, не дыша. Без Леви, я бы никогда не увидела такого. Я бы побоялась и не додумалась открыть и помыть эти окна, и так бы и смотрела на мир через мутную, серую пелену. А Леви, с его бесстрашным, независимым характером, ни под кого не прогнется и будет делать то, что считает нужным. Вот у кого надо учиться нонконформизму! Действительно, зачем ему глупые предметы для уюта, когда у него за окном живое, нерукотворное чудо — золото, медь, багрянец и прочее царское великолепие нью-йоркской осени? Леви смотрит в окно, как ветер срывает с веток резные листья и кружит их в причудливом танце, пока не уложит на землю. В воздухе они кажутся бабочками, а на землю ложатся пёстрым ковром. — Что это за дерево? — Японский клен. — Красиво, — тихо говорит он. — Наш мир тоже был красив. И очень жесток. Надеюсь… ваш красив, но добрее. Я тоже надеюсь, что он прав. Но его следующая реплика застает меня врасплох: — Амина, спасибо тебе. Вот так! Я сподобилась. Фанат внутри проводит перепроверку реальности: может, я умерла и попала в бонусную сцену? Он поблагодарил меня за помощь. Отвечу шуткой: — Благодарность принимаю. Заслужила. Никогда до завтрака не мою окна, — я смеюсь. — Не за окна, — его голос звучит ровно, не агрессивно, но и не дружелюбно. — Это мы твою грязь убирали. Можешь мне сказать спасибо. Вот нахал! Самоуверенный нахал. Ну хотя бы вслух не назвал меня грязной свиньей. И на том спасибо. Ох. — За таблетки. Мне легче. Болит меньше. Почти совсем не болит. Вот почему я решился мыть твои окна. Он дважды сделал ударение на твои, чтобы утереть мне нос и поставить меня на место раз и навсегда. Но я рада, что моя фармацевтическая помощь вчера оказала действие. Это самое главное. А что он будет выносить мне мозг по поводу грязи, это для меня не сюрприз. Я знала, на что шла, когда привезла его к себе. *** В мои планы не входило начинать день с мытья окон. Я собиралась посвятить субботу разработке плана, как легализовать Леви в нашем мире и конкретно в нашей стране. По расчётам — запуск плана завтра вечером. По времени завтрак слился с ланчем. Я быстро сделала для нас овсянку из пакетиков в микроволновке и посыпала кашу тростниковым сахаром, орехами и черникой. Чай Леви заварил сам. Он наблюдал, как я делала кашу, а я наблюдала, как он делал чай — аккуратно, основательно, будто это была тактическая операция. Разумеется, он насыпал пол чайника заварки. Такими темпами мои запасы листового чая кончатся очень быстро. Надо заказать ящик чая! Я ставлю посуду на стол, а Леви тут же выравнивает всё до миллиметра. Мы садимся. — Что это за каша? — спрашивает он, промакивая рот салфеткой. — Овсянка. У нас есть такое зерновая культура. Он кивает: — Хорошая каша. У нас такой не было. Была толокнянка. Он кладет в кашу кусочек сливочного масла, а потом косится на микроволновку: — А как ты её приготовила? Что это за ящик? Ты положила туда сырую крупу, залитую водой, закрыла дверцу, ящик загудел, и вдруг — готовая горячая каша. В волшебство я не верю. Как это работает? Вот черт! Вот это он спросил! Как я буду объяснять микроволновку человеку, для которого пик технологий — это паровоз и телефон на стене? Как ему объяснить основы термодинамики?! Это будет еще почище, чем объяснять первокурсникам синтез белков. Он же ничего не знает про атомы и молекулы! Я мысленно хватаюсь за голову. Думай, Амина! А как это объясняют детям? Не студентам, которые одиннадцать лет в школе учились, а детям! Похоже, придется проводить урок естествознания для шестого класса средней школы. Никогда не преподавала в средней школе. Если мои студенты — мальки, то шестиклассники — это микро-мальки, нано-мальки. Нужно объяснять так, чтобы было интересно, наглядно и не выглядело как урок для идиотов. И начать нужно с азов: мир состоит из крошечных, невидимых глазу элементов — как дом из кирпичиков. И тут меня осенило — а ведь какие-то микро-объекты можно увидеть под микроскопом, чтобы все это не казалось сказкой! А у меня до сих пор сохранился мой первый школьный микроскоп, который мне подарила бабуля, когда я стала интересоваться биологией и химией. Сейчас мы будем открывать миры. — Леви, я покажу тебе, как это работает. Пей пока чай, а я кое-что принесу. Я иду в спальню. Он своим мытьём окон ни свет ни заря перевернул моё представление о субботнем утре, а теперь моя очередь перевернуть его представление об устройстве мира. Вот сейчас у него и затрещат мозги, как это было с людьми в нашем мире, когда понимание реальности перевернулось с ног на голову под влиянием научных открытий. Веками существовавшие представления о природе вещей разлетались в клочья, и люди с трудом укладывали в головы новые модели устройства мира, теперь включающие невидимые глазу реальности — бактерии, вирусы, клеточную структуру живых организмов, молекулы, атомы, гены, элементарные частицы и суперструны. Были случаи, что люди сходили с ума, узнав, что в капле воды существует целая невидимая вселенная из живых и неживых элементов. Будем надеяться, что у Леви крепкие нервы. В спальне я достаю с верхней полки шкафа большую коробку, в которой собраны вещи, сохраненные мной на память в разное время. Там же лежит и мой первый микроскоп. Убедившись, что за долгие годы хранения пластик не разложился, и линзы не вывалились, я несу микроскоп в кухню и ставлю на стол. Держись, Леви! Сейчас начнётся перепрошивка мира. — Не все, что есть в мире мы можем видеть. Вот пуля летит так быстро, что ты ее не увидишь, но увидишь, как падает застреленный человек. Леви морщится. — И что? При чем тут каша? Действительно, он прав. Пули к кашам не имеют никакого отношения. Леви протягивает руку и берет микроскоп, а потом начинает крутить его а руках. — Что это за трубка? Это микроскоп? У Ханжи был микроскоп. Она рассматривала осколок, отбитый от кристалла Энни. Мы хотели понять, что это за минерал, и ничего мы тогда не поняли. — Да, это микроскоп. Очень простой, школьный микроскоп. Увеличивает всего в сорок раз, но этого достаточно, чтобы увидеть объекты настолько мелкие, что глазом не увидишь. Нам кажется, что их нет, а под микроскопом их видно. В этой трубке — набор увеличительных линз, стоящих одна за другой, и лампочка внизу. Он кивает, что понял. Про линзы они знали: у многих были очки. У Ханджи были очки, и Леви называл её четырёхглазой. Я не помню, чтобы до четвертого сезона показывали у парадизевцев подзорные трубы или бинокли, но сотрудничество с Хизуру и визиты на Марли, позволили им очень быстро овладеть новыми технологиями. И последние три года он сам жил на Марли. И сцену с микроскопом в лаборатории Ханжи я тоже помню, но думаю, что даже мой примитивный школьный микроскоп дает большее увеличение, чем ее. — Вот смотри. Я приношу солонку с солью и насыпаю щепотку соли на предметный столик. — Ты зачем микроскоп посолила? Я его есть не буду. От неожиданности я не успеваю задавить смешок и громко фыркаю. Интересно, это он серьёзно или стебется? Может быть как то, так и другое. — Леви, в нашем мире есть наука физика — она изучает законы природы. Физики знают, что всё в мире состоит из очень маленьких частиц, не видимых для глаза. Вот посмотри сам. Сейчас ты видишь соль, а теперь посмотри в микроскоп — как соль выглядит, если её увеличить в сорок раз. Глядя в окуляр, я навожу резкость. Теперь хорошо видно кристаллы соли. Я придвигаю к нему микроскоп. И он молча склоняется над ним, глядя в окуляр здоровым глазом. Он смотрит долго, дольше, чем я ожидала, и произносит задумчиво, глядя в окуляр: — Они… идеально ровные... Все одинаковой формы. — Да, — улыбаюсь я. — У каждого вещества своя форма. Соль — квадратные кристаллы. Сахар — длинные кристаллы. А кирпичики, из которых состоят живые организмы называются клетки. Вот пойдем ко мне на работу, и я тебе на большом мощном микроскопе покажу. И тут меня осенило еще раз. Похоже, сегодня день педагогических открытий. Мне приходит в голову «гениальный способ», как объяснить именно ему про атомно-молекулярно-клеточную структуру мира. Сейчас будет объяснение шейп-шифтинга биохимиком! Выдайте мне не то галапердолу, не то Нобелевку! — Вот как человек превращается в титана? Он хмурится и смотрит на меня настороженно: — Возникает вспышка зеленого света, идет пар и вонь. — Все так, но это не главное, — я уже в своей стихии. — Все мы построены из клеток. Если клетки элдийца «перетасовать», как колоду карт, то получится титан. А если перетасовать еще раз, то снова будет человек. А не-элдийцы и Аккерманы так не могут. И все в мире состоит из мельчайших частиц, которые называются молекулы и атомы. Леви смотрит на микроскоп как на врата в иной мир. И сейчас я вижу в нём не военного командира и не ветерана чудовищной войны, а человека, который только что понял, что вселенная гораздо сложнее, чем он думал. Теперь можно объяснить и микроволновку. Он уже готов. — А теперь слушай про кашу. Частицы, из которых все состоит, все время двигаются. От активности их движения зависит температура. Двигаются медленно — каша холодная. Двигаются быстро — каша горячая. Он снова смотрит в окуляр на соль. — Я не вижу, чтобы они двигались. — Кристаллы — это не частицы. Кристаллы состоят из частиц, настолько мелких, что их нельзя увидеть даже под микроскопом. Это они двигаются, точнее не двигаются, а скорее вибрируют, а сам кристалл неподвижен. У меня нет сейчас того, что нужно для эксперимента, чтобы показать это движение. Я тебе потом покажу. Он недоверчиво смотрит на меня, но не спорит. — Каша тоже состоит из частиц, и в ней еще есть частицы воды. Когда микроволновка работает, она посылает маленькие волны, которые толкают эти частицы и заставляют их двигаться быстрее. Очень быстро. От этого появляется тепло. И каша нагревается. Он моргает и переспрашивает: — То есть этот ящик… разгоняет частицы внутри пищи, как пастух гонит стадо, чтобы скотина быстрее шла? — Да. С очень большой скоростью. Ты можешь сам пользоваться микроволновкой, чтобы готовить и греть еду. Вот смотри — вот здесь набираешь время нагрева. Начни с минуты, — я показываю, где таймер, и как его запустить. — Можешь и воду для чая в кружке кипятить. Это гораздо быстрее, чем ждать чайник. Запомни только, что внутрь нельзя ставить никакой металл, а то будет пожар. Я больше не вижу равнодушной маски «отойдите, я всё знаю сам». Он не делает вид, что ему всё до лампочки. Он думает. Смотрит и слушает очень внимательно. А потом кивает. Медленно, как человек, который впускает в себя новое знание. — Ладно, — произносит он. — Попробую. И делает маленький глоток чая — будто фотографирует внутри себя всё сегодняшнее утро: кашу, кристаллы, атомы, миры и тот факт, что реальность оказалась куда сложнее и удивительнее, чем он когда-либо предполагал. *** После завтрака Леви попросил у меня газету. Он хочет быть в курсе событий в нашем мире. И я научила его читать новости в новостных порталах, где в дополнение к печатному тексту новости можно смотреть и слушать. Я также сразу показала, как избавляться от рекламы, но он не спешит ни от чего избавляться и смотрит все подряд. Я думаю, что мне тоже было бы все любопытно, окажись я на его месте. Теперь он занят изучением сегодняшних новостных сводок. Мне кажется, что ему должно быть многое непонятно, но он ничего не спрашивает сейчас, а сидит у окна с планшетом и читает страницу за страницей, рассматривает фотографии и смотрит, и слушает. Интересно, приедет ли он ко мне со списком всех моющих средств и приспособлений для уборки из рекламных пауз в новостях? Я только что слышала что-то про телескопическую швабру — легкую и маневренную, на шарнире, позволяющем наклонить ручку так, чтобы моющая часть стала почти плоской и могла легко проходить в самые узкие щели. Возможно, что с такой он и в кресле сможет убирать сам. И всякие химикаты, которые работают как магия десятого уровня, чтобы уничтожать любую грязь, как взмахом волшебной палочки. Смотреть-то он смотрит, но понимает ли он, что реклама — это двигатель торговли, а не правдивый отчет о возможностях продукта? Что-то подсказывает мне, что наивностью Лео из «Кейт и Лео» Леви не страдает. Наверняка, ему, человеку, который все ставит под сомнение и никому не доверяет, рекламой не напоешь в уши сказок о небесных кренделях, чтобы он побежал покупать рекламируемый товар. Посмотрим. Но если он скажет, швабру, конечно, купим. Один смайлик обычный, а другой — вверх тормашками. Пока он занят, я начинаю работать над нашим планом. Мне нужно понять, как инструктировать Леви, чтобы он был готов к своей первой миссии за стены моей квартиры. Я лучше многих знаю, что происходит с людьми, теряющими память. Это моя наука — то, ради чего день и ночь в моей лаборатории горит свет, и работают термостаты. Это то, на что даются гранты, с надеждой, что в ближайшие десять лет будет получено лекарство от расстройств памяти, и слово болезнь Альцгеймера перестанет быть приговором, а может быть и вовсе исчезнет из нашего языка. Человек в скором будущем сможет жить до 150 лет, но если последние 80 из них он будет в деменции, какой в этом смысл? Нейродегенерация, нарушения в сворачивании белков, приводят к этой чудовищной реальности — превращению человека в овощ. Потому что без памяти — человек перестает быть человеком. Моя лаборатория занимается разработкой молекул-шаперонов, которые помогают белкам правильно складываться. Но будучи директором одной из самых продвинутых лабораторий по памяти на земном шаре, я имею очень слабое представление о том, что происходит с людьми, потерявшими память. Какие протоколы — медицинские, полицейские и юридические — приходят в действие в таких случаях? Что же, ChatGPT мне в помощь. Сейчас сделаем запрос и начнем изучать. Через двадцать минут у меня сформировано представление о том, как это будет: Сначала человека привозят в больницу и проводят «стабилизацию» — берут базовые анализы, делают токсикологическую экспертизу и КТ головы, опрашивают, чтобы выяснять причину потери памяти. Параллельно с врачами работает полиция — берут отпечатки пальцев и образец ДНК, фотографируют и оформляют статус «Джон Доу», то есть человек без документов. Вся информация идет в национальные и международные базы данных, и ищутся совпадения. Фотографии публикуются в газетах и официальных каналах соц. сетей. В это время сам человек находится в больнице. Ему выделяют социального работника и «ставят на довольствие». С ним работают неврологи и психотерапевты, оказывая помощь и выясняя причины его состояния. Если полиция не находит совпадений, и никто не опознает найденного человека, тогда нет оснований считать, что он скрывается от правосудия. После этого назначается судебное слушание, чтобы Джон Доу получил настоящее имя и номер социального страхования. Тот, кто нашел такого Джона Доу, становится контактным лицом и может принимать участие в его реабилитации, с разрешения самого Джона Доу. Теперь мне предстоит объяснить это все Леви. Что-то мне подсказывает, что это будет непросто. Тогда начнем с чего попроще и поговорим про новости нашего мира. — Леви, что происходит в нашем городе? Он поднимает голову и смотрит на меня так, будто я отвлекла его от операции по нейтрализации диверсантов. Но всё же решает удостоить меня ответом. Пролистывая новости на планшете, Леви начинает выдавать информацию, и мне на секунду кажется, что я попала на офицерский брифинг в штабе Разведкорпуса, где докладывают сводку происшествий за сутки. — Если газетчики не врут, то на Манхэттене перекрыли шесть улиц и закрыли один парк. Улицы перекрыли из-за международного саммита по климату. Половина мира приехала обсуждать какое-то глобальное потепление, а вторая половина приехала стоять с плакатами и орать, что первая половина — идиоты. Я давлю смех. — А парк из-за чего закрыли? — Крысу видели размером «с маленькую собаку». Люди обсуждают, была ли на самом деле такая большая крыса, или это просто так сфотографировали, или это и была собака. Сплетни про огромных крыс бытуют в Нью-Йорке испокон веков. То их видят в метро, то в подвалах, то в заброшенных зданиях. Вот теперь и Леви приобщился к местному фольклору. Для него крысы — это очень знакомая, отвратительная реальность. Надо же ему, в первый раз читавшему новости в нашем мире, попался сюжет про крыс. — А еще что? — Задержки городских поездов. Поезд на линии Е «вышел из строя», — Леви поднимает на меня взгляд. — По словам пассажиров, «издал странный звук и умер». Не уверен, что поезда должны умирать. — Ну… в переносном смысле … произошла поломка. — В прямом или переносном, люди опоздали на работу, — резюмирует он. — Бардак. Я притворяюсь, что закашлялась, чтобы скрыть улыбку. Он так серьёзно критикует нашу систему транспорта, будто лично готовит доклад в департамент. Леви листает дальше. — Много разговоров о выборах. Одни спорят о налогах, другие — о школах, третьи — о безопасности. Ваша политика похожа на нашу — все думают, что именно они — истина в последней инстанции. В этом он сам абсолютно прав. Исаяма очень хорошо показывал столкновения разных идеологий, и нежелание людей понимать и слушать друг друга, искать компромисс. И бесконечное выяснение, кто прав, и кто кому должен подчиниться. От этого и происходят войны и все другие трагедии. — И ещё в Куинси прорвало водопровод, на видео видно, как кипяток идёт фонтаном из асфальта. В общем за сутки: две аварии, один пожар, один потоп, один саммит и один протест, три спора о бюджете, пять задержек поездов, одна гигантская крыса и бесконечная реклама всего на свете. Вот так. Я сижу в восхищении. Человек из другой реальности, из другого века, только что на моих глазах собрал новостную сводку Нью-Йорка, как будто жил здесь всегда. Такое мог сделать только очень умный человек. И вдруг я так ясно вижу его в недалеком будущем — он уже не в кресле, он шагает по улицам города, где-нибудь в Сохо. В черном кашемировом пальто строгого силуэта и черном шарфе он выглядит больше нью-йоркцем, чем многие, кто здесь родился. Красивый, умный и сильный человек в большом, кипящем энергией, городе. Его профиль в свете больших витрин; его чёткая, почти архитектурная красота; его взгляд, который замечает всё… Как я хочу шагать рядом с ним! Вздыхающий смайлик. Кого только не принимал Нью-Йорк. Примет и Леви Аккермана из Атаки Титанов. Вот об этом мы и будем говорить дальше — что делать, чтобы узаконить его в нашем мире. — Леви, нам нужно начать обсуждать наш план. Получить для тебя документы — сейчас самое главное. Я должна рассказать тебе, что и как происходит. Он откладывает планшет и подъезжает к дивану, где сижу я с моим компьютером. Теперь мы сидим друг напротив друга. Я начинаю рассказывать все по пунктам, будто готовлю студента к экзамену. Говорить стараюсь спокойно, чтобы в голосе не было ни жалости, ни тревоги — только факты. Объясняю, что я позвоню 911, чтобы вызвать службу спасения, и дам показания, что нашла его у подъезда своего дома с дезориентацией. Потом его отвезут в больницу, где врачи проведут осмотр и отправят на госпитализацию, а полицейские оформят документы и возьмут отпечатки пальцев. Он слушает молча, подбородком опирается на ладонь. Смотрит не на меня, а куда-то в сторону окна. Я ожидаю вопросы, которые нормальному человеку XXI века даже не пришли бы в голову. И вот они начинаются: — Что такое служба спасения? От чего или от кого меня спасать? Если на меня нападут, спасать надо будет их от меня, а не наоборот, — он говорит негромко, очень ровно, почти равнодушно. Но этот его тон, ледяное спокойствие и непоколебимая уверенность, вызывают у меня священный трепет. Этот негромкий голос действует сильнее, чем рвущий барабанные перепонки крик или попытки порвать на себе рубаху. — Не завидую тем, кто хотел бы на тебя напасть, капитан! Он хмыкает в ответ на иронию и подозрительно смотрит в мою сторону. Он очень не любит, когда над ним смеются. Даже если по-дружески подшучивают. Это право надо заслужить. Что же, я буду стараться. — Леви, в нашем мире даже совсем маленькие дети знают номер 911. Служба спасения присылает на место происшествия скорую помощь, полицию и пожарную машину, чтобы иметь все виды помощи, которые могут понадобиться. Я показываю разные фотографии из новостей с вызовов службы спасения. — Когда они приедут, я скажу им, что выходила из подъезда своего дома, и ты подъехал ко мне и спросил, где ты находишься. Я поняла, что тебе нужна помощь, и набрала 911. Они зададут тебе несколько вопросов, таких как: как ваше имя, какое сегодня число, в какой стране вы находитесь, кто сейчас президент. Ты будешь отвечать, что не помнишь. Тогда они зарегистрируют, что у тебя признаки амнезии и увезут в больницу. — Признаки чего? — Амнезии. Это потеря памяти. В больнице врачи проведут осмотр и отправят на госпитализацию, а полицейские оформят документы и возьмут отпечатки пальцев. — Какие отпечатки каких пальцев? Я соображаю, что в его время, особенно на Парадизе, про отпечатки пальцев никто не слышал. Я могу рассказать, но хочу продемонстрировать, для интереса. Одна моя демонстрация сегодня оказалась очень удачной. Попробуем повторить! Из кухни я приношу бумажную салфетку и немного кетчупа в блюдце. — Дай руку. — Еще чего, — бурчит Леви и прячет правую руку за спину, будто я собираюсь на него напасть. — Я просто хочу тебе показать, что они будут делать и зачем. — Макать меня в соус?! Кто из нас потерял мозги? Уж точно не я. Я смеюсь и макаю свой указательный палец в кетчуп, а потом прикладываю его к салфетке. — Смотри! Видишь линии на оттиске? Он смотрит внимательно. — И что? — Эти линии уникальны для меня. Твои будут выглядеть по-другому. Хочешь, проверим? Дай палец! Похоже, ему стало интересно. Я видела такое заинтересованное выражение на его лице иногда, когда Ханжи рассказывала что-то про титанов. Видела такое лицо и сегодня, когда мы изучали микроволновку. Чаще его интерес был брезгливым, как сейчас. Он явно не хочет окунать палец в кетчуп. Но руку мне протянул. Я аккуратно опускаю только подушечку его пальца в кетчуп и прикладываю палец к салфетке. Потом хорошенько вытираю его палец и еще даю ему влажную салфетку, чтобы их чистоплюйство сам вытер, как ему надо. И пока он до блеска надраивает свой палец, я показываю ему два отпечатка. Даже с моей очень неточной томатной технологией, видно, что линии на оттисках не совпадают. — Видишь, ты не похож на меня, а я на тебя. Под микроскопом это видно еще лучше, а компьютер может сравнить идеально точно. Любого человека можно опознать по отпечаткам пальцев или радужке глаза. Там та же история — каждая радужка уникальна. Он берет салфетки с отпечатками в руки, не касаясь соусных пятен, и подносит к глазам, точнее к правому глазу, который видит, и внимательно рассматривает. Я вспоминаю, что человек с одним глазом теряет трехмерное зрение. Он видит в плоскости и не воспринимает глубину. Бедный Леви! Даже если бы у нас были УПМ, он больше не смог бы летать, потому что не смог бы ориентироваться в пространстве, как раньше, и влетал бы в стены. — Вижу, про что ты говоришь. А полиция тоже купает в помидорах? Вот язва! Но мне становится смешно: — Нет. Помидоров не будет. У них есть специальные чернила для этого. После этого Леви едет на кухню выбрасывать салфетки в мусорное ведро. Его довольно долго нет. Неужели и правда салфетки с отпечатками под микроскопом изучал? Впрочем, я сама была такая. Микроскоп так впечатлил меня в школе, что первое время я все под него тащила. Теперь очередь Леви изучать микромиры. Когда он наконец возвращается, я объясняю: — По этим отпечаткам они будут проверять, нет ли тебя в розыске. — Или в тюрьме. — Или в тюрьме, — соглашаюсь я. — Или в армии, в пожарной охране, погранвойсках, национальной гвардии и других профессиях, где от людей требуется сдавать отпечатки пальцев. — Ладно, про отпечатки понял, что будет дальше? — Потом врачи будут работать с тобой, брать анализы, делать снимки, чтобы понять, что вызвало амнезию, и вызовут социального работника. Он поднимает бровь, и я объясняю, не дожидаясь вопроса: — Это человек, который будет тобой заниматься, чтобы восстановить документы и найти родственников. — У нас были сестры милосердия и врачи в госпиталях, а у вас есть еще социальные работники, — он смотрит в мой компьютер и читает: — Индустрия здравоохранения. Чего только не придумают. Производят здоровых людей и их охраняют? Я снова смеюсь от неожиданности. Этого делать было не надо. — Да… — говорит он, растягивая это да, — похоже, я еще долго буду здесь деревенским дурачком и всеобщим посмешищем. Слишком много такого, что я совсем не понимаю. Это хорошо, что он делится этим со мной. Значит, он хоть немного доверяет мне, а иначе я бы не слышала этой самоиронии, а только ловила бы на себе «аккерманские взгляды», как это было вначале — груды льда и подозрений во всех смертных грехах. — А они точно поверят, что я ничего не помню? Я бы ни за что не поверил. — Леви, ты видел людей с расстройствами памяти. Вспомни, как у Эрена путалось настоящее с прошлым и будущим из-за воспоминаний Атакующего. У него было расстройство памяти. Ему даже сложно было понять, где его собственные воспоминания, а где чужие. И неужели ты никогда не видел людей, временно потерявших память, из-за удара по голове? И вдруг в его язвительно-скептическом взгляде, направленном на меня как лазерный луч, что-то резко меняется. Его правый мутный глаз по-прежнему ничего не выражает, а в левом, живом, глазу я вижу … боль? Он быстро отворачивается. И отъезжает на своем кресле к окну. — Леви, что случилось? Он молчит. Я уже поняла, что в отношениях с ним нужно сохранять предельную честность и говорить все как есть, без утаек, прямо и без прикрас. Это мне нравится в нем. И нравилось всегда. Хотя я сама не прямолинейна, но ради него я готова принять такую модель отношений, чтобы не потерять его доверия. — Если не хочешь, не говори. Я не буду лезть в душу. Мне продолжить, или ты устал? Если хочешь, можем сделать перерыв и попить чаю. Он молчит еще несколько минут. Я жду. Когда он начинает говорить, его голос звучит тихо, глухо, без интонаций, и он не поворачивается ко мне лицом: — Видел людей без памяти. Мама потеряла память перед смертью. Она не узнавала меня. Я не смог попрощаться с ней. Она умерла и так и не пришла в себя. А еще — титаны. Это были люди, у которых отняли память. Вот так! Как он прав про титанов! Мне, ученому, занимающемуся памятью, не приходило в голову такое сравнение. Браво, Леви! А про его мать, и как она умерла, а он сидел рядом с ее постелью… Брррррр. Мурашки по коже. Он продолжает говорить. Мне кажется, что я слышу в его голосе горечь. — Может, ты и права. И поверят. Если будут спрашивать что-то про ваш мир, то я ничего не знаю, а это все равно, что не помню. Буду нести чушь очень правдоподобно. Ты на это рассчитываешь? — теперь я уже не сомневаюсь, что в его голосе горечь и боль. Честность. Безупречная честность друг с другом — основа наших отношений. — Леви, это ненадолго. Ты всему учишься очень быстро. Твой острый ум, сообразительность, проницательность разведчика, сила воли — все это позволит тебе освоиться здесь быстрее, чем ты думаешь. Даже в больнице будешь читать, смотреть, учиться всему. Это очень правдоподобно в случаях с людьми, потерявшими память. — Где ты видела острый ум? — он явно говорит с досадой. — Если бы я был хоть сколько-нибудь умен, я бы не стал недооценивать Зика и уничтожил бы его до того, как он отитанил моих солдат и подорвал себя и меня на громовом копье. И ничего того, что произошло дальше, не произошло бы. Это правда. Тут он здорово просчитался. Я вздыхаю. — Это твоя ошибка, но не твоя вина. Не будем смотреть назад. Разве это не твое кредо? Жить без сожалений и смотреть вперед, в будущее? В твоем будущем мы получим тебе документы, поймем, как тебя лечить, чтобы ты встал на ноги и смотрел на мир двумя глазами, а не одним. — Я уже попадал в новый мир, — Леви говорит задумчиво. — Когда мы приплыли на Марли, это был новый мир для нас. Мы открыли, что за пределами стен живут люди в огромном мире, и этот мир ненавидит нас. А ещё, что мы отстали от всего мира, и что по сравнению с Марли мы дикари. Это было странное чувство, что вокруг все другое. Не как у нас. А теперь я испытываю это снова, только сильнее. И я один. Я вспоминаю эпизод из четвертого сезона, который всегда вызывал у меня улыбку: — Я помню, как ты кричал Ханжи, Саше и Конни, чтобы они не кормили автомобиль морковкой. Чтобы они не выдали вас, а главное не опозорились. — Эти идиоты, — говорит Леви, но я слышу в его голосе почти нежность. Он некоторое время молчит и смотрит в сторону, а потом начинает говорить очень спокойно и отстраненно. Мне не нравится его тон и очень не нравится то, что он говорит. — Ты хочешь, чтобы мне дали пропуск в ваш мир. Весь балаган затевается ради этого. Но зачем? Я не отсюда. Я никому здесь не нужен. Я один. Даже если я снова буду ходить, куда я пойду? В моей жизни больше нет ни цели, ни смысла. Я не знаю, зачем Эрен сделал это, зачем послал меня сюда? Моя жизнь была там. Я мог приносить пользу, даже без ног. У меня были друзья. Его голос звучит сухо, безжизненно. Ох, как мне это не нравится. Я понимаю, что даже его стойкости есть предел. Сейчас он не видит ничего впереди. Ничего, что стоило бы усилий, чтобы бороться. Сейчас он снова сидит рядом с умершей матерью и ждет конца, просто приняв то, что происходит как данность. Как что-то, на что не стоит злиться, чего не нужно бояться, а просто принять, как свой путь, и идти по нему без жалоб и сожалений до конца. А конец может быть очень близко. Я не специалист, но мне кажется, что это тоже сродни буддизму, что логично, зная что создатель Леви, Исаяма, японец и, конечно, хорошо знаком с буддизмом. А еще я понимаю, что Леви известно много способов, как прекратить жизнь, как чужую, так и свою. Мне становится страшно. Я знаю, что не смогу остановить его. Скорее всего, он не захочет создавать трудностей для меня, а просто исчезнет из квартиры ночью, когда я буду спать, и я даже не узнаю, что с ним случилось. Боже мой! Эрен в Путях, хрен ты собачий! Это ты так помог? Ничего себе помощь — довести человека до мыслей о самоубийстве. Этого нельзя допустить. Я не допущу этого. Думай, Амина, думай! У тебя нет Альцгеймера или деменции, ты должна придумать выход! Я погружаюсь в Исаяму. Я знаю, что все ответы про Леви там. Когда погибли Фарлан и Изабель, и Леви снова все потерял, Эрвин смог найти правильные слова, чтобы дать ему за что уцепиться, и показать, как и для чего жить дальше. И вместо того, чтобы убить Эрвина, как он хотел, Леви увидел свой новый путь вместе с ним, поверил в его миссию — изучать мир за стенами, чтобы когда-нибудь человечество смогло победить титанов. Каждая экспедиция, каждая жертва приближали день, когда люди станут свободными. И Леви больше не был проходимцем из подземного города, безродным и с темным прошлым, он присягнул разведке и стал карой небесной для титанов и крылатой смертью на службе у человечества. Леви летал и до Эрвина, его УПМ был как крылья, но с Эрвином его крылья стали крыльями свободы. Я не Эрвин. Но я должна попробовать. — Леви, ты помнишь как ты попал в Разведкорпус? Как после смерти Форлана и Изабель ты не знал, как тебе жить дальше. И Эрвин попросил твоего доверия, твоей дружбы и твоей силы для разведки, для своей миссии — избавить мир от титанов и вывести людей за стены. Я не Эрвин, но у меня тоже есть миссия. Я ищу средства возвращать людям память, которую отнимает у них болезнь. У каждого человека в жизни есть миссия. Ты должен найти свою. Ты здесь не случайно. Я уверена, что ты найдёшь свой путь здесь. Просто дай себе шанс. Погости у нас и осмотрись. И ты увидишь многое, где найдётся применение твоему уму, лидерским качествам, опыту. Я не знаю, что это будет. Ты поймёшь и почувствуешь это сам. Но ты должен до этого дожить. Мне кажется, что я сейчас заплачу. Он не слушает меня. Мне так кажется. Но я должна пробиться к нему. — Не уходи из нашего мира, Леви. У тебя здесь есть один друг, это я. Я уже говорила тебе, что готова помогать, не требуя ничего взамен. Появятся и другие друзья. Давай поставим тебя на ноги. Это станет нашей первой целью. А дальше, держи глаза раскрытыми и нос по ветру, и ты услышишь, как твой путь позовёт тебя. Я долго говорила. И все это время он смотрел в окно. На город. И все-таки он меня слышал. Я вижу, как его напряженные плечи немного расслабились, и голова опустилась. Он уже не похож на человека, гордо стоящего перед эшафотом. Он вздохнул, развернул кресло и подъехал ко мне. — Ты говорила, что сегодня привезут новое кресло. Где оно? Если будет меньше болеть спина, мне будет легче держать нос по ветру, не пропустить свой путь и слезть с твоей шеи, — его ворчливый недовольный тон сейчас звучит музыкой для меня. Это не тон человека, который готов умереть. Это просто Леви с его брюзжанием вперемежку с едким юмором и самоиронией. Я выдыхаю. Даже у него бывают минуты слабости. Это хорошо, значит он человек. У Исаямы в лоре есть предположение, что Аккерманы не совсем люди, что они тоже титаны, но особенные. Не шейп-шифтеры, а титаны в теле человека, созданные, чтобы охранять род короля Фрица. Их особенная мощь просыпается в минуты смертельной опасности, когда Аккерман становится обладателем силы и боевого опыта всех предыдущих поколений. Тогда он способен один победить целую армию врагов. Но я не вижу перед собой волшебного воина. Я вижу человека, который всего достиг трудом и дисциплиной, невероятной силой воли и умом. Но этот человек устал и в данный момент находится очень далеко от дома. Все это пронеслось в моей голове быстрее, чем это можно записать и прочитать, пока Леви ехал от окна до дивана, на котором сижу я. — Давай дальше планировать твою спецоперацию. Я готов. Я киваю и начинаю объяснять, что конкретно будет происходить. Он должен это знать, чтобы ему не казалось, что ему хотят причинить вред. Ведь ему все незнакомо. А то, что незнакомо, вызывает подозрения, тревогу, страх и желание защищаться. Если Леви начнет там защищаться, больничным людям мало не покажется. Разве что лошадиную дозу транквилизатора вколют, чтобы отрубился. — Леви, когда привозят в больницу, врачи стараются понять, что с тобой произошло, и как тебе помочь. Им нужно будет раздеть тебя, осмотреть, и провести ряд анализов. Ты должен позволить им это сделать, не пытаясь их порезать на лоскуты. — А что они будут делать? Я понимаю, что мне необходимо объяснить ему, как работает современная медицина. Я нахожу в интернете фотографии больниц и врачей с пациентами. На одну фотографию Леви тыкает пальцем: — Вот такие трубки используют, чтобы легкие слушать. У наших эскулапов были похожие. — Это стетоскоп. Есть много приборов для медицинских исследований. Что используют, зависит от диагноза. Тебе скорее всего возьмут кровь и будут делать КТ головы, чтобы понять, отчего произошла потеря памяти. Кровь берут из вены. Вот здесь, — я показываю на своей руке срединную локтевую вену, откуда чаще всего берут кровь. — На Марли делали анализ крови, чтобы определять элдийцев, которые убегали из гетто и выдавали себя за марлийцев. Они узнают по моей крови, что я элдиец? — Нет. Это в моем мире никому не интересно. По крови можно узнать, болен человек или здоров, чего не хватает в организме, как работают его клетки. Крови нужна всего капля, и люди в моем мире сдают ее добровольно, чтобы следить за своим здоровьем. Потерпишь укол? Он пожимает плечами и бросает мне один из своих взглядов, давая мне понять, что это мелочь, не стоящая обсуждения, и задает мне следующий вопрос: — А что такое Ка Те? — Это прибор, позволяющий заглянуть внутрь твоего тела, в кости, в легкие, в голову. Он хмыкает: — Тогда они увидят, что мы им врём, и моя память никуда не делась. Я смеюсь. — Они не могут на сканере увидеть твою память. Они могут увидеть кровоизлияние в мозг, отек, опухоль или еще какое-то повреждение мозга. Вот у тебя была контузия после взрыва. Ты долго был без сознания. Они увидят это на КТ. Он смотрит на меня с серьезным раздражением. — Ты про меня знаешь больше, чем я сам. Я не знаю, сколько я был в отключке, и Ханжи не знала, а ты знаешь. — Я тоже не знаю, сколько точно, но знаю, что долго. Он сжимает пальцы покалеченной руки в кулак. Я кожей чувствую, что этими руками он может ломать кости без всяких дополнительных инструментов. — Нас называли островными дьяволами, а настоящий дьявол был ваш Исаяма. Особенно если, как ты утверждаешь, он сотворил наш мир, то точно был дьявол, потому что придумать мир, где люди так мучились, мог только дьявол. И еще показывал это вам. Я вздыхаю. Исаяма сейчас не главное, хотя где-то он прав. Мы должны вернуться к нашим баранам. Я вывожу на экран фотографии разных сканеров и объясняю, как они работают. — Это такая труба, в которую кладут пациента и делают снимки. Это не больно, но лежать нужно минут двадцать очень смирно, не шевелиться, иначе снимки не получатся. — Знаю. Когда делают фотографии нужно замереть и не двигаться, иначе всё изображение смажется, фотопластина будет испорчена, и тебя заставят платить не за одну фотографию, а за две. Ахахах! Он прав, действительно, сто лет назад так и было. — А эскулапы везде одинаковые. Им лишь бы ковыряться. — Не ворчи. Это в твоих интересах. Он хмыкает. — Они смогут увидеть, что у тебя с ногой, и скажут, что надо делать, чтобы поставить тебя на ноги. — Ногу мне уже просвечивали какими-то лучами марлийские врачи. И мне снимки показывали. Я вспоминаю, что рентген в те годы уже был. — И что было на снимках? — Много костных осколков, неправильно сросшихся. — В нашем мире это не приговор. Посмотрим, что скажут наши врачи. Я пытаюсь сообразить, что еще я должна ему сказать, о чем предупредить. — Главное, не ругайся с ними, не язви, не смотри на них так, чтобы у них тряслись поджилки, и тем более не дерись. Все, что они будут предлагать делать — это в твоих интересах. И никто не будет ничего делать без твоего согласия. Тебе нельзя произвести на них впечатление агрессивного человека. Ты должен выглядеть сбитым с толка, дезориентированным, но согласным работать с ними, чтобы вернуть память. *** Мы еще минут сорок обсуждаем, что может произойти в больнице, включая, что для анализа мочи нужно пописать в баночку, на что Леви кривится и жестом приказывает мне немедленно прекратить этот непристойный разговор. И сразу после этого раздается звонок в дверь, и курьер вкатывает в коридор моей квартиры новое кресло для Леви. Это недорогое кресло, не самоходное, без наворотов, но на рессорах, с эргономным сиденьем и спинкой, легкое и маневренное. Я закатываю кресло в комнату, и Леви подъезжает его осматривать. Он придирчиво изучает конструкцию. Похоже, его все устроило, кроме одного: — Это кресло на человека с ногами, длинными, как у журавля или цапли. А мне во что ногами упираться? Для коротышек даже в вашем мире кресел не делают. Он злится. Он очень не любит, когда обращают внимание на его рост. Как он язвительно сказал, глядя снизу вверх на подросших Жана, Микасу, Эрена и Армина, что они «вымахали» специально, чтобы «опустить» его. В этой сцене он выглядел крошечным, по сравнению с ними. Бедный Леви, так и не выросший, как другие люди. Голодное детство, возможно, рахит из-за недостатка солнечного света и витамина D в подземном городе, и то, что он с ранней юности таскал на себе УПМ. А ведь ему было в кого быть высоким — Кенни, его дядя, был высоким. Как жаль. Но этому горю с креслом мы сейчас поможем: — Посмотри, вот здесь мы сейчас переставим фиксатор, и будет под твой рост, а не на журавля. Я меняю положение подножки и фиксирую высоту. — Попробуешь? — Подкати это к столу. Выполняя его распоряжение, я подкатываю новое кресло к столу, и он подъезжает на своем кресле. А потом он опирается обеими руками в подлокотники и поднимает себя над сиденьем на руках, после чего опирается на здоровую ногу и встает. Я откатываю его кресло в сторону и подвожу новое, пока он стоит на одной ноге, опираясь руками на стол. Больная нога безжизненно висит, и я вижу, что она короче другой. Дальше, продолжая опираться на стол руками, он переносит тело в новое кресло и садится. Я выдыхаю. Мне больно это видеть. — Я не заживаю как Эрен. Он был человек-ящерица. Если хвост оторвут — он отрастет заново. Вот гадость! И другие из девятки были такие же, — он хмыкает. Но мы не будем циклиться на том, чего у нас нет, — титаньей регенерации. Будем концентрироваться на том, что у нас есть. — Попробуешь проехать? Он выезжает на середину комнаты и вдруг делает пируэт — разворачивается в кресле вокруг своей оси, несколько раз почти на одном месте, мощно толкаясь руками, чтобы вращать колеса в разные стороны одновременно (одно вперёд, другое назад). Его кресло скользит по гладкому паркету, как в танце, подчиняясь его движениям, а потом останавливается точно посреди комнаты, как будто само понимает, где нужно замереть. Я стою у стены и смотрю. Я онемела. Изящность, грациозность и точность его движений, даже в кресле, потрясли меня. Как он был нарисован в манге! Его контроль над своим телом в полете, эквилибристика в воздухе, красота его движений — все это вызывало у меня желание мычать от восторга, потому что словами это было не передать. И сейчас, мне вдруг кажется, что его движение в этом кресле — это не ограничение. Это его новая походка. Просто без звука шагов. Или полет… — Ты хорошо управляешься, — говорю. — Даже не верится в то, что ты в первый раз сел в это кресло. Тебе удобно? — М…м … — это он так выражает одобрение. — Маневренность неплохая. Баланс выверен. Скорость попробуем на улице. Устойчивое. Сиденье пружинит, сидеть удобно. Это тоже сделано на фабрике? — Да. Есть специальные фабрики по производству оборудования для … людей с ограниченной мобильностью. Я чуть не ляпнула «инвалидов». Я не сказала этого слова, но от него не укрылось. Если я хочу что-то спрятать от него, это надо очень постараться, да и то шанс не велик. — Для калек, значит, есть специальные фабрики. Что же, хорошо делают. Денежки на ветер не выбросили. Если не развалится на ухабах, будет мне автомобиль. — Не развалится. Это сделано из титано-углеродного сплава. — Из чего? — он услышал знакомое слово. — Титан это металл — легкий и прочный. На этом автомобиле ты можешь прямо в душ заезжать. Не ржавеет, и сиденье не промокает. А в городе, ты уже знаешь, везде есть пандусы, чтобы перейти дорогу и заехать в здание без ступенек. Он смотрит на сиденье и трогает рукой ткань. — Все продумано. Ваше общество — рай для калек, — сарказм в его голосе не самый едкий сейчас. Можно подумать, что это почти комплимент. — Люди с ограниченными возможностями боролись за свои права, — спокойно отвечаю я. — Многие десятилетия. Поэтому всё постепенно перестраивали с учетом их нужд — в общественных местах, жилых домах, на работе. Даже есть спортивные соревнования для людей с ограничениями. Называются — Паралимпийские игры. Я на секунду замолкаю и смотрю на него внимательнее. — Но тебе это не понадобится. Я думаю, что ты будешь очень скоро без ограничений в подвижности, и тебе все это будет не нужно. Леви ездит в новом кресле по коридору. На его старом кресле не было ручного тормоза. Он был вынужден тормозить, хватаясь руками за колеса. Я показала ему, как работает ручной тормоз на его новом кресле, и он был очень доволен. Он несколько раз разгонялся и резко тормозил. Кресло останавливалось, как вкопанное. Он что-то довольно приговаривал. Я заметила, что он может разговаривать сам с собой или с предметами, как в аниме он разговаривал с титанами или с лошадьми. Его разговоры с людьми чаще всего были напряженными, полными подозрений и мрачного сарказма. Он не ожидал от людей ничего хорошего и не доверял никому. А с титанами он общался как с животными или как с предметами, спокойно, с юмором, даже дружелюбно. Пока не зарубал, конечно. Я помню сцену, где он приземлился на голову титану, после того, как ослепил его своими клинками, и стоял, постукивая сапогом по темени, пока титан пытался вытащить эти клинки из глазниц. Леви не спешил его прикончить, он разговаривал с монстром, как будто они вместе пили чай. «Ну что ты ревешь? Давай уже, веди себя как мужчина!» А в это время другие люди седели от ужаса и погибали десятками в пастях чудовищ. В этом кошмаре Леви был как дома, в своей среде, где у него все было под контролем. Он будто был в другом измерении. *** Я думаю, что нам надо поесть, и решаю заказать ужин из тайского ресторана. Через полчаса нам приносят ароматный карри с курицей, овощами и побегами бамбука. Леви подозрительно нюхает воздух. Я не тороплю его. Я понимаю, что все это очень непривычно. Я сама в прошлом году была в Тайланде, и мне было сложно найти, чем питаться. Все было очень необычно для меня. Что-то мне нравилось, а что-то совсем нет. — Хочешь, я научу тебя есть палочками? Леви крутит в руках деревянные палочки, которые принесли вместе с едой. Также принесли зелёный чай с жасмином, который распространяет цветочный аромат на всю кухню. Я показываю, как держать палочки, но рукой без пальцев он не может это делать. Это была плохая идея. Но ничего. Можно прекрасно есть и ложкой. Это мне прикольно палочками, а ему все равно. Положив в рот риса с куском курицы, он начинает жевать и вдруг замирает. Я чувствую, что он готов выплюнуть все, что у него во рту. Но он этого не делает и судорожно глотает. А потом кладет ложку и большими глотками пьет холодную воду. — Остро? Я думаю, что он сейчас скажет, что не будет это есть. Ему же не понравилась мятная зубная паста с двойной мятой, от которой рот жгло. Я вижу у него в глазах слезы. Видимо, очень остро с непривычки. — Хорошо, — вдруг говорит он. — Очень хорошо. Рот горит, будто я головешку проглотил, но хорошо. Леви вытирает слезы и набирает себе новую порцию в ложку и в этот раз поливает соусом побольше. Я люблю острое, но это перебор даже для меня. Я понимаю что-то про него — он любитель острых ощущений. Полёты на УПМ, бой, риск — всё это было его нормой. Адреналин там лился как вода. А теперь, ему должно быть тоскливо и до рвоты скучно без этого. Можно ли это чем-то заменить? Надо подумать. — Кажется, я понял, почему ты любишь запивать, — он берет свой стакан с чаем и жадно пьет. — Никогда не пробовал такое. Что это? — Желтый тайский карри с курицей и зелёный чай с жасмином. Если понравилось, запоминай названия! Он кивает. — В Азии, и в том числе в Японии, то есть в Хизуру, едят рис вместо хлеба. Он снова кивает. — А какая еще еда у вас есть? — Леви, это Нью-Йорк! Здесь живут выходцы со всего мира. Есть еда из всех стран на земном шаре. Можем изучать нашу географию и заодно еду в разных странах. Вот тебя выпишут из больницы, дадут документы, и будем с тобой осваивать Нью-Йорк! — А … мороженое у вас есть? Я смеюсь: — И мороженое, и конфеты, и тортики. Буду тебе в больницу приносить десерты из разных кафе, чтобы скрасить больничную жизнь. Ты тоже тогда на Марли в первый раз попробовал мороженое? Он зыркает на меня своей серой плазмой. Кажется, он хочет презрительно сказать, что это все чушь, не стоящая упоминания. Но я уже знаю, что этот взгляд означает другое — Леви застукали за слабостью, чем-то почти детским, делающим его уязвимым, и уж точно совершенно неподходящим суровому воину. Видимо, еще Кенни учил в детстве, что свои слабости нужно прятать и «держать лицо» всегда и везде, а иначе — ты слабак, и тебя забьют. Один Пиксис там не был мужчиной-мачо. У него было много слабостей, и он не стремился казаться машиной, хотя на самом деле был самым влиятельным, дальновидным и уважаемым военным лидером Парадиза. — Леви, с этим мороженым есть целая история. Я тебе сейчас расскажу. Исаяма, возможно, хотел показать реальные события того, как люди из Японии, из Хизуру, осваивались в большом мире. Япония долгое время была закрытой страной, как Парадиз. У большинства людей не было контакта с миром за пределами островов. А приезжие, дипломаты или коммерсанты, дальше портов не допускались. Поэтому, также как Парадиз, Япония развивалась совершенно самобытно, и в чем-то отстала от других стран, например в военных технологиях. А также в десертах, — я улыбаюсь. — То, как японцы были поражены мороженым, Исаяма не придумал. Это известный факт. Первые гости из Японии плакали, когда ели мороженое, так им казалось это вкусно. А вернувшись в Японию, они рассказывали другим о сказочном лакомстве из заморских стран. И это Исаяма нарисовал, показав, как мальки из 104-го ели мороженое на Марли, забыв обо всём на свете. Я увлеклась и хотела показать ему эту сцену из аниме на планшете, но вовремя вспомнила, что он не хочет видеть мертвых людей, и не стала. — Но тебя и Ханжи в этой сцене нет. Поэтому я не знаю, пробовал ли ты мороженое. И как тебе понравилось. Но в самом конце, в финале, когда тебя показывают на Марли, раздающим детям конфеты и спорт инвентарь, мне кажется, что конфеты были выбраны не случайно. Ведь ты мог раздавать еду, одежду, книги и мало ли ещё что, но ты давал детям именно конфеты — большие леденцы на палочке. Ну скажи правду, любишь сладкое? Он слушал меня, опустив глаза. А когда я задала ему вопрос, он посмотрел на меня. Как будто решал, доверить мне какую-то страшную тайну или нет. Я стараюсь ему помочь: — В этом не ничего особенного. Сахар усиливает вкус и действует на мозг, давая ощущение счастья не хуже алкоголя и наркотиков. Это любят все. Мы называем это допинг. А в Японии не было сахара. Они узнали такой эффект впервые. Это очень сильное ощущение, если это в первый раз. — В первый раз… Ладно. Скажу правду, — он морщится. — Не просто понравилось. Это было как, когда я первый раз летел на УПМ — восторг, только без ветра в лицо. Браво, Леви! Нельзя все время быть как сжатая пружина. Нельзя все время ожидать подвоха или трагедии в своей жизни. Есть много и хорошего. Вот мороженое например! — Обещаю приносить тебе самое вкусное из лучших кафе. И еще. Тебе будут задавать много вопросов, чтобы понять, что ты помнишь, а что забыл. Наверняка спросят, что ты любишь кушать. Вот и скажешь, что любишь тайский карри, чай и мороженое. Человек не может забыть все. Что-то ты должен помнить. Он закатывает глаза. Ох, Петра Рал была права — капитан Леви капризен и манерен. И вдруг эта манерность слетает с него, как и не было. Он смотрит на меня, как лезвием режет. Когда это рисовали в аниме, я воспринимала это как художественный прием — то ли хотели показать его стальную волю, то ли создать визуальную метафору того, что он не просто виртуозно владеет клинками, а что он сам клинок — крылатый клинок в войне человечества с титанами. Ракета томагавк. Идеальное орудие убийства. Но нарисовать можно все, что угодно, а сейчас я вижу эту режущую сталь в глазах живого человека. — Почему ты уверена, что им можно доверять? — его взгляд прожигает меня насквозь. Я должна хорошо ответить на этот вопрос. Как на вопросы оппонентов во время защиты диссертации, когда тебя пытаются подловить на мякине. — Потому что ты не сделал ничего преступного. И больница — это не тюрьма. Это место, где людям помогают. Тебе нужна помощь сейчас. Они будут помогать тебе. Просто будь спокоен и доброжелателен. И все будет хорошо. Он пытливо смотрит на меня, и я продолжаю уговаривать. Нам нужно создать правильное отношение к больнице и врачам: — Я буду приходить к тебе каждый день и приносить все, что ты захочешь, а ты будешь рассказывать мне, как прошёл день. И мы дадим тебе сотовый телефон, чтобы ты мог связаться со мной в любое время. Я познакомлюсь с врачами, медсестрами, социальной службой и буду в курсе всего, и не дам тебя в обиду. Его «тск» дает мне понять, что моя защита ему без надобности. Ну и ладно. Поищем ему мороженое. Может где-то завалялось. Для поднятия настроения. Я иду к холодильнику, открываю морозильную камеру и начинаю там рыться. Нашелся брикет Клондайк — сливочное мороженое в шоколаде. — Леви, ты везунчик! Я нашла тебе мороженое! Ему сто лет, но оно не портится в морозилке. На Леви-везунчика он скривился, но на сообщение о мороженом его лицо оживилось, и он уставился на пластиковую упаковку у меня в руках, пока я шла к нему. — Самое простое. Ванильное с шоколадом. Держи. Я протягиваю ему упаковку, и он берет ее в руки и пытается раскрыть. У него не получается с его рукой. Разодрать этот пакет сложно даже со здоровыми руками. — Давай помогу. Но он не хочет помощи. Подъехав к шкафам, он достает нож и протыкает пленку, а потом сдирает ее. — А почему коричневое, как какашка, и не в вафельном рожке? — вдруг недовольно и разочарованно спрашивает он. Сначала я не понимаю, о чем он говорит, а потом до меня доходит! Леви! Господи, как мило и наивно — во время первого марлийского визита они ели ванильное мороженое в вафельных рожках. Наверное, для него мороженое неотделимо от вафельного рожка. Так он попробовал его в первый раз и так запомнил. Вафельный рожок — часть удовольствия. Мороженое должно быть в рожке. Он разочаровано вздыхает: — Все у вас не так. И мороженое не такое. — Леви, просто оно бывает разное. Купим тебе в рожке. Такое тоже есть. Попробуй пока это! Недоверчиво, с кислым видом, не ожидая ничего хорошего, он откусывает от брикета. Я с волнением наблюдаю за ним. Что если ему и правда не понравится? Не только вафли нет, но и само мороженое не такое? И шоколад. Может, он не любит или никогда не пробовал? Я не знаю, был ли у них шоколад. Но по его лицу я вижу, что не прокололась. Ему нравится. Он даже прикрыл глаза. Господи, как оказывается мало надо для счастья! Он съел все. Даже капли слизал и теперь сидит совершенно молча. Я не знаю, о чем он думает. Его лицо ничего не выражает. Ни удовольствия, ни недовольства. Почему? И вдруг я понимаю, что происходит. Он успокоился. Это состояние покоя. До этого он все время был в напряжении. Он держал оборону. Даже если он больше доверяет мне сейчас, он был на взводе. Это мороженое сделало чудо — немного примирило его с новой жизнью, стало вкусным мостиком между его миром и нашим. Там он ел мороженое в их самое счастливое время — когда они наконец-то вырвались за стены и открывали для себя новый мир. И все были живы, и было ощущение, что все впереди. Они были свободны. И даже Леви был счастлив, и сейчас этот вкус напомнил ему то время.