Теория супер струн или эффект наблюдателя

Бывают дни, когда ничего не происходит — сплошная рутина, скука до ряби в глазах, и на следующий день даже вспомнить нечего. А бывают другие: когда с самого утра затягивает в круговерть событий, как в воронку торнадо, и держит там до ночи, заставляя отбиваться и уворачиваться от летящих в тебя неразрешимых задач. Для себя я называю такие дни: «жизнь бьёт ключом, и всё больше — по голове». Последние два дня с Леви были именно такими. Будто кто-то разжёг костёр у меня под задницей, и я металась как сумасшедшая, стараясь удерживать контроль над ситуацией, которую контролировать возможно приблизительно так же как взрыв атомной бомбы. Мне даже больше некогда думать о том, что Леви материализовался в нашем мире из аниме. Тот первый шок — когда казалось, что всё это сон, галлюцинация или нервный срыв — прошёл. Теперь я думаю только о том, что нам делать. Нам делать — Леви уже стал «моим человеком», частью моего внутреннего «мы». Интересно, что это говорит обо мне? Всем нравятся «хорошие» люди. Вот Марко Бодт — светлый парень, поддержавший Жана, когда тот почти сломался. Марко, погибший в самом начале манги, не забыт, а остаётся одним из любимых героев и символом человечности до самого конца. Или Армин, для которого насилие — крайняя, почти невозможная мера. Они оба мне симпатичны. Но я влюблена в Леви. Если представить всех героев АОТ как породы собак, то Марко и Армин были бы, наверное, бигли или золотистые ретриверы — мягкие, добрые, солнечные люди. А Леви? Леви — питбуль. Аккерман — рожденный для боя и верный до гроба своим людям. Наверное, он так нравится мне, потому что я не благостный человек, способный прощать и подставлять вторую щеку. Я сама — как Леви. Если бы мне удалось добраться до тех, кто устроил 11 сентября… я бы рвала их на части зубами и ногтями, пока из каждой гниды не вылетела бы последняя искра жизни. И не важно, что было бы потом со мной. Вот так. Не прекраснодушный я человек. Я должна ему помочь, даже если это может быть чревато для меня серьёзными неприятностями с иммиграционной службой. А при нынешнем президенте и администрации, их как с цепей поспускали. Предпочитают не помнить, что эта страна создана и построена иммигрантами. Что все здесь — приезжие, просто в разных поколениях, а коренное население — это Американские индейцы, которых предки этих уродов уничтожали и вытесняли с их исконных земель. А теперь они решили бороться с иммигрантами. Фашисты и сволочи! А у меня дома — антифашист, только из другого мира. Мне всегда казалось, что Парадизовцы, сражавшиеся, чтобы остановить Дрожь земли, — это Исаямовская метафора для интернациональных бригад, сражавшихся в Испании, чтобы остановить коричневую чуму. И Леви один из немногих, кто выжил в этой схватке. *** Такие мысли бродили у меня в голове, когда я укладывалась спать в субботу вечером. А еще я подумала, что последние два дня просыпалась по утрам от какой-то аккерманской самодеятельности. Это потому, что он не по-человечески рано встает. Похоже, просыпаться от его выходок становится трендом сезона. Но сегодня, в воскресенье утром, я просыпаюсь от … взрыва. Что… что это? В пижаме, едва продрав глаза, я выскакиваю в коридор. В нос ударяет запах гари и еще чего-то тошнотворного, больше всего напоминающего трупную вонь. Мой еще спящий мозг резко просыпается. Похоже, это из кухни. Я несусь туда. Это взрыв газа? В старых домах такое может быть. Слава богу, не разнесло всю квартиру. Где Леви? Мысленно я молюсь всем богам и Эрену в Путях, что его не было в кухне, когда случился взрыв. Но я ошиблась. Еще не добежав до кухни, я понимаю, что он именно там, — по отборной брани, которая несется через открытую в кухню дверь вместе с клубами дыма. От неожиданности я останавливаюсь. Я абсолютно точно никогда не слышала ни таких слов, ни таких конструкций. Обомлевшая до ступора, я слушаю поток двенадцатиэтажного мата по десятибалльной шкале. И вдруг ругань резко обрывается и сменяется звуком льющейся воды. С трудом преодолев столбняк, я вхожу в кухню. По крайней мере он жив. Это самое главное. В кухне — дымовая завеса. Что-то сгорело? А что взорвалось? Леви моет в раковине тряпку, в которой я узнаю свое кухонное полотенце, и с этой тряпкой в руках разворачивается в кресле на звук моих шагов. Не похоже, что он пострадал. Похоже, пострадаю сейчас я, потому что в следующий момент на меня обрушивается поток праведного аккерманского гнева. Но на этот раз без мата. — Это твой гребаный ускоритель пищи взорвался! — он не кричит, но его низкий, желчный голос бьет в меня как таран в ворота осажденной крепости. — Что? — я ничего не могу понять. — Печь твоя с мелкими волнами. Дьявольская установка. Я хотел сварить яйца на завтрак, как ты вчера кашу. И вот! Сварил, мать его! Только теперь я замечаю, что все поверхности в кухне покрыты чем-то бело-жёлтым. Какими-то ошмётками, которые то ли присохли, то ли пришкварились ко всем открытым поверхностям. На дверце холодильника размазана густая масса, словно кто-то бросал туда комья парафина, на полу — коричневатая крошка из скорлупы, и на окне — брызги, похожие на неудачный образец абстрактного искусства. Я стою и моргаю. Яйца в микроволновке… Я не сказала ему вчера… Ох! — Они взорвались! Все три! Кто только додумался использовать эту адскую ловушку для готовки еды?! — он почти рычит и с отвращением оглядывается по сторонам. — И вонь от этого, как от гниющего титана. Насчет вони он прав. Никогда не знала, что такое происходит с яйцами в микроволновке. Запах — помесь тухлого яйца с разлагающимся трупом. Леви раздражённо тычет тряпкой куда-то в потолок. Я поднимаю голову, и мне на лицо падает мутная холодная капля, пока я разглядываю на потолке… жёлтую россыпь апокалипсиса. Я машинально вытираю лицо и наконец прихожу в себя. Что произошло, для меня не загадка: внутри яйца вода быстро нагрелась, давление выросло, белок и желток превратились в паровую смесь, которая рванула! — Леви… нельзя класть сырые яйца в скорлупе в микроволновку! Они взрываются! — Уже понял. А вчера ты не могла это сказать? Сказала же, что нельзя металл туда класть, а про яйца нигугу, — он отшвыривает тряпку в раковину. — Ты вчера поставила внутрь кашу с водой в мисках, нажала две кнопки, и каша сварилась. Я сделал ТО ЖЕ САМОЕ! Чтобы понять, насколько он взбешен, помножьте его обсессию с чистотой и порядком на его ненависть к небрежности и ошибкам, и вы получите представление о градусе его гнева. Я поднимаю с пола кусок скорлупы. Она горячая, как уголь — яйцо внутри пыталось вырваться на свободу. — Леви… — мне так жаль, что он снова почувствовал себя дураком в нашем мире, и мне очень хочется утешить его. — Давай я объясню тебе, как это работает. — Давай, — я получаю ледяной взгляд и чувствую, что его самого сейчас разорвет от злости. — Хочу знать, кто виноват: ты, я или твоя адская печь. Стараясь не обращать внимания на его раздражение, я подхожу к столу, беру одно целое сырое яйцо и показываю ему. — Вот смотри: яйцо — это запаянная капсула. Внутри — жидкость. Микроволновка разгоняет молекулы воды внутри. Они начинают двигаться настолько быстро, что вода превращается в пар. Давление растёт. А скорлупа его не выпускает. На что это похоже? — На взрыв парового котла без клапана, — он мрачно хмыкает. — У яиц клапан не предусмотрен. Я смеюсь — не могу сдержаться, а Леви сверлит меня взглядом. Вид у него оскорблённо-гордый, и сидит он в кресле, как памятник собственной обиде. — Ох… Леви… — наконец выдыхаю я. — Это не твоя вина. Это закон физики. Яйца — как маленькие гранаты, если их нагревать изнутри. — Я заметил, — мрачно бросает он. — От взрыва распахнулась дверца, и вся эта мерзость вылетела оттуда в меня и по всей кухне. Это дьявольское устройство надо утопить в нужнике. — Тебя не поранило? Он цыкает и раздражённо мотает головой. — Еще чего. Я успел пригнуться. Только в волосах дрянь застряла, и рубашка вся в пятнах, — он опускает голову и с отвращением рассматривает желтые пятна на рубашке, которую я гладила. — Вот уберу здесь и пойду мыться. Вот же дерьмо, — он вытаскивает из волос кусок скорлупы, — с кем только я не дрался, но чтобы на меня напал завтрак и чёртов ящик с волнами, такого еще не было. И как только он это сказал, у меня зазвонил телефон в кармане пижамы. — Ты звонишь, — мрачно говорит Леви. Я поднимаю трубку. Разумеется, это звонят мои соседи, мистер и миссис Бадерман, которые услышали взрыв, и встревоженно спрашивают, что случилось. В ответ я беспардонно вру, что в микроволновке лопнула миска с кашей, очень громко, и каша разлетелась по всей кухне. Уверяю, что я не пострадала, пожарных и газовщиков вызывать не надо, и другая помощь тоже не требуется. На этом мы и прощаемся. Убирая телефон в карман, я вдруг слышу комментарий от Леви, который заставляет меня подпрыгнуть: — Здорова ты врать. Даже бровью не повела. А мне ты тоже врешь? От его тона мороз идет по коже. Он смотрит на меня в упор, как на допросе. Похоже, я ошиблась, когда стала думать, что он доверяет мне. Кажется, я покраснела. Неужели он не понимает, что я это делаю, не потому что я паталогическая лгунья, а потому что я прикрываю его? А он меня осуждает. Мне надо взять себя в руки и не сорваться. Но и спуску ему давать нельзя — сожрет. Я буду защищать свое достоинство и отвечу на залп его льда своим. Устроим Ледовое Побоище. — Ни тебе, ни другим я не вру. По-твоему, я должна была им сказать, что у меня в квартире капитан Разведкорпуса Парадиза Леви Аккерман взорвал в микроволновке три яйца? — я буравлю его своим особым взглядом, заготовленным специально для нерадивых студентов, прогулявших десяток лекций и задолжавших мне лабораторные работы за полгода. И вдруг он отступает. И говорит гораздо мягче: — Я не осуждаю. Ты незамужняя женщина, и у тебя в квартире живет мужчина. Для твоей репутации не нужно, чтобы об этом кто-то знал. Так что ты все сделала правильно. Я ожидала чего угодно, только не это. Вот сейчас меня разорвет от смеха. Он заботится о моей репутации! Ахахах! Как трогательно! Его представления о морали и нормах поведения для мужчин и женщин требуют серьезного апдейта, но это мы оставим до другого раза. — Дело не в моей репутации, а в том, что никто не должен знать о тебе, иначе наш план не сработает. А теперь давай убирать здесь. Взяв в руки губку, я собираюсь начать ликвидацию последствий термодинамического эксперимента Леви, но он резко останавливает меня: — Я сам всё уберу. Не лезь. Я это сделал — я и убирать буду. ГГ — гордец и грубиян! Ну за что я его обожаю? — Леви, убирать будем вместе, — спокойно говорю я. — На потолок ты всё равно не залезешь. И мне не нужно твоё разрешение, чтобы убирать мою кухню. Похоже, ему понравился мой ответ — он уважает людей сильных, не прогибающихся под других. Посмотрев на меня в последний раз, он машет рукой — мол, делай что хочешь — и начинает оттирать стену, как солдат, получивший приказ вернуть захваченные позиции. Сегодня его уборка не такая как вчера. Если вчера он медититативно наводил порядок в своем пространстве и выстраивал вселенское равновесие, то сегодня он уничтожает следы своего унижения. Он это так видит. Он очень зол и трет стену с таким остервенением, будто яйцо нанесло ему личное оскорбление, которое можно смыть только кровью. Интересно, если уборка — это его медитация, он успокоится, пока мы будем убирать? Хорошо бы! Я вытираю поверхности нижних шкафов — ошметки желтка, ошметки белка, скорлупную крошку, въевшуюся в пластик, как шрапнель. После этого я начинаю мыть микроволновку, где присохшее яйцо размазано ВЕЗДЕ. А на полу, прямо под микроволновкой, стоит упаковка фильтрованной воды из двадцати четырех пол-литровых бутылок, стянутых толстым пластиком в единый блок. Мельком глянув на нее, я вижу, что по ней тоже текло яйцо, а теперь присохло. Это мы не будем отскребать — просто бутылки вынем и грязный пластик выбросим. Мне пришлось засунуть не только руки, но и голову в эту печь, чтобы отодрать яйцо от задней стенки. Я вожусь внутри, где зловоние хуже всего, когда я слышу его раздраженное «Тск». Я тут же вылезаю из печи и оборачиваюсь. Оказывается, пока я не смотрела, Леви подъехал к упаковке с водой и решил ее отчищать. Изогнувшись в своем кресле, он пытается скрести присохшую яичную кляксу ножом, но достает с трудом, и ему очень неудобно. Как человек неотсюда, он не понял, что пластик сверху — это упаковка, и ее выбрасывают. Я хочу сказать ему, но слова не успевают оформиться, потому что упаковка с бутылками, которую я еле-еле дотащила из магазина, взлетает в воздух и приземляется на стол. Шварк! Леви поднял блок из двадцати четырех бутылок одной рукой и поставил, где ему удобно. Без напряжения и не меняя выражения лица, — как будто это была пустая коробка. И вот он уже снова с невозмутимым видом скребет присохшее яйцо ножом. А у меня лезут глаза на лоб. Вот это силища! Упаковка воды весит как хорошая гиря — двадцать шесть фунтов, и я прекрасно помню, как ныла спина, пока я несла её домой. У него должны быть стальные канаты вместо мышц, если он может так запросто зашвырнуть такую тяжесть с пола на стол. Фанат внутри меня тихо взвизгивает, хлопает в ладоши и ставит жирную галочку рядом со словами «легендарный момент». Так вот для чего он встает ни свет ни заря? Для тренировок? Чтобы качаться? При общем виде субтильного подростка у него широкие плечи. В аниме и в манге этот диссонанс между его реальной физической силой и внешним видом был одним из важных элементов построения его героя. — Леви, не надо это чистить. Это упаковка. Мы бутылки вынем, а пластик выбросим. Он бросает отскребать яйцо и поворачивается ко мне. Маска хмурой отрешенности слетает с его лица, и из живого глаза летят в меня самые настоящие молнии. Представляю, как он мог бы изрешетить двумя глазами! Он очень возмущен. — Так что же ты раньше молчала? Издевалась? Смотрела как нарисованный калека извивается в инвалидном кресле, как вошь на гребешке? Такого тебе еще не показывали в твоем … как его… аниме? Господи, я знала, что он расстроился и разозлился, но сейчас прочувствовала, настолько сильно. Бедный Леви! Ведь ему все здесь непривычно, многое непонятно, он очень уязвим, а я не догадалась предупредить его про эти чертовы яйца. — Я как раз хотела сказать тебе! Но не успела. Метнув в меня последнюю аккерманскую молнию, Леви быстро и ловко вспарывает ножом пластик упаковки. ШУР-РР-Х! Господи, как он орудует ножом! Мне становится не по себе, и в голове проносятся сцены из аниме, где Леви раз за разом шинковал Зика, то как титана, то как человека. Леви так его ненавидел, что рядом с ним становился настоящим дьяволом. Ему даже глаза рисовали белые и пустые в каких-то из этих сцен, будто он терял душу, когда рубился с Зиком. Мы вынимаем бутылки, и я составляю их в шкаф. После этого мы чистим кухню молча. Толстые хлопья свернувшегося белка ползут по стене, как гусеницы, и я счищаю их губкой. Потом влажными салфетками я ликвидирую следы яичного артобстрела с окна и с навесных шкафов. И потолок пришлось оттирать мне. Я ставлю стул на стол и на эту пирамиду залезаю, и еще становлюсь на цыпочки. Хорошо, что у меня неплохая координация, иначе я бы сверзилась оттуда и свернула себе шею. Наблюдая за моей работой, Леви говорит, что надо купить ту самую телескопическую швабру из рекламы. Не могу с ним не согласиться. *** Мы отмывали кухню два часа. Когда мы наконец закончили, Леви уезжает мыться, а я остаюсь соображать, что делать с завтраком. Похоже это будет уже не завтрак, а очень поздний ланч. Я хочу показать ему, как готовить омлет в микроволновке, если он согласится еще раз к ней подойти. Мои раздумья прерывает звонок в дверь — это принесли наши заказы с одеждой для Леви. Очень кстати. Ему срочно нужна чистая одежда, потому что его марлийская белая сорочка серьезно пострадала в битве с взбесившимся яйцом. Вынув всю одежду из пакетов, я выбираю из образовавшейся кучи светло-серый лонгслив и черные спортивные штаны и иду к нему. Входить в его комнату без стука и без разрешения нельзя. Я стучусь. Но, как и в первый его день здесь, он — в душе и не слышит. И как тогда, не проходя в комнату, я вбрасываю сложенный лонгслив и штаны на кровать и быстро ухожу, вспоминая находу, что я тоже еще не умывалась и одета в пижаму. *** Когда я возвращаюсь на кухню, я нахожу Леви у стола. Он уже заварил чай и просто сидит, и ждёт меня. Наверное, он ничего не делает, потому что не хочет устроить ещё один взрыв, пожар или потоп. Он только что вышел из душа, волосы ещё влажные, гладкие, темнее обычного, и от него пахнет чем-то свежим, утренним. Я смотрю на него и зависаю. На мгновение у меня в голове отключается звук — будто кто-то выдернул кабель из системы, или это может быть как тишина после контузии — никаких звуков, даже моего собственного дыхания. Господи, как он красив! Леви сидит ко мне в профиль, и я вижу ту сторону его лица, где нет шрамов. Он красив — без усилия, без позы, без рисовки, без малейшей попытки быть привлекательным. Красота, которая существует сама по себе, а не для того, чтобы кто-то заметил. Человек «образцовой сборки», он получил не просто красивые черты — а ту редкую ясность линий, которая создается художниками, а не природой. В современной одежде Леви уже не похож на человека из прошлого. Он похож на модель из рекламы дорогих и статусных подарков для мужчин, таких как элитный парфюм, галстук от Джонни Варватос или часы от Картье. Простая одежда — лонгслив и спортивные штаны — на нём выглядит так, словно ее специально создали для того, чтобы я вошла, увидела и потеряла остатки здравого смысла. Я чувствую, как у меня участился пульс, и внизу живота разлилось тепло. И то и другое — неожиданно и неуместно. Он не должен это заметить. Фанат внутри откровенно пялится и сучит ножками. Я вздыхаю. Сейчас главное — это помирить его с нашим миром, на который он сильно обижен, и которому больше не доверяет. — Леви, давай заключим мир с СВЧ печью и вместе сделаем нам омлет на завтрак. Кстати, одежда подошла? — Одежда сойдет, а к этой адской машине я больше не притронусь. На сковороде пожарим омлет, как это делалось испокон веков. — Леви, она хорошая, полезная машина. Только надо пользоваться правильно. Я сейчас все тебе покажу. Повисает пауза. Потом он встряхивается — как боец, готовящийся к новой миссии. И я думаю: «Вот что значит эволюция — человек, который бросал вызов титанам, сегодня учится побеждать микроволновку.» — Ладно. Покажи, как это делается правильно. Не хочу быть деревенским дурачком. Прекрасно. Сейчас у нас по расписанию будет урок домоводства для капитана Разведкорпуса. Тема: «Микроволновка 102: яйца, а не бомбы». Я покажу ему омлет по моему способу. Я делаю такой в микроволновке у себя в лаборатории, когда, задержавшись допоздна, начинаю умирать с голода. — Хорошо, — говорю я. — Начнём с простого — яйцо в кружке. Самый безопасный вариант. — В кружке? — он поднимает бровь так, будто я предложила сварить курицу в чайнике. — Именно. Смотри — яйцо сначала разбиваем, чтобы не получить оружие массового поражения. Он раздраженно цыкает, а я беру кружку, разбиваю туда яйцо, наливаю чуть-чуть молока, слегка подсаливаю и размешиваю вилкой. Леви наблюдает очень внимательно — как будто я показываю новую боевую технику, от овладения которой будут зависеть человеческие жизни. Поставив кружку в микроволновку, я закрываю дверцу и нажимаю 30 секунд. — Почему так мало? Не успеет пропечься. — Потому что в микроволновке всё перегревается очень быстро. Мы делаем это постепенно. И проверяем. Через тридцать секунд я открываю дверцу, размешиваю вилкой, а Леви наклоняется ближе, чтобы посмотреть, что получается. — Оно сворачивается. — Да. Так и должно быть. Даем тепло ещё на двадцать секунд. Когда микроволновка звенит во второй раз, в кружке появляется маленький, горячий, мягкий омлетик. Я протягиваю кружку ему. — Попробуй. Он смотрит на кружку так, будто внутри не яйцо, а взрывчатка, но всё же берёт вилку и пробует, а потом медленно поднимает взгляд. — Это… — пауза, — съедобно. Только надо на тарелку положить. Из кружки пьют, а не едят. Не говоря ни слова, я переворачиваю кружку на тарелку, и мой омлетик теперь сервирован в соответствии с аккерманскими понятиями о том, как надо есть. Не буду говорить ему, что сама могу прекрасно есть из кружки. Голод — не тетка. Кому, как не ему, знать об этом? Но нет. Педантизм перекрывает все человеческое. Я кладу рядом с его тарелкой бумажную салфетку, а на нее — вилку. Едем дальше. —Хочешь попробовать сам? Я сделала тебе, а ты можешь сделать мне. Леви чуть откидывается назад, глядя на микроволновку как на противника, которого он наконец-то раскусил, а после этого быстро и точно повторяет все, что только что было сделано мной. И его омлет получается таким же, как у меня. — Во втором раунде идиот из Парадиза победил ящик с мелкими волнами, — говорит Леви, глядя на своё творение так, словно лично усмирил бунт микроскопических частиц. — Мои поздравления, капитан. Вы достигли мастерства. Он опускает глаза, и мне кажется, что я вижу на его хмуром лице тень улыбки. Похоже, Леви понравилось осваивать мою технику. Тосты он делает сам, я только вполглаза приглядываю. Проехавшись еще раз по моему «глиняному» хлебу, он идеально поджаривает ломтики в тостере до золотистой корочки. Поджаренным даже такой хлеб можно есть. Я смотрю на него и думаю, что если ему дать неделю практики, он бы сдал на «отлично» любой бытовой прибор и заставил бы их работать лучше, чем они были задуманы. Жаль, что этой недели у нас нет. Нам надо врачам сдаваться. Хотя может быть я еще и успею что-то показать ему сегодня, если он захочет. Он замечает мой взгляд. — Что? — Ты… — я подбираю слова, — быстро учишься. — Потому и жив еще, — сухо отвечает он. Мы едим омлет и тосты. А потом пьем чай. И в какой-то момент он тихо произносит: — Спасибо, Амина. Я моргаю, не сразу поняв. — За что именно? — За… — он хмурится, подбирая слово, — … то, что ты не даёшь этому вашему миру меня сожрать. И за то, что терпишь меня. Мне приходится отвернуться к чайнику, чтобы спрятать улыбку. *** К часу дня мы наконец позавтракали. А дальше произошло самое настоящее чудо — Леви прорвало, и он решил осваивать всю электронику, какая есть в моей квартире. — Давай, показывай всю вашу чудо-технику. Сейчас я привезу блокнот и ручку и буду все записывать. Говори очень точно. И ничего не упускай, — я получаю ВЗГЛЯД. — Ханжи была такая — увлечется, уйдет в какие-то дебри, а основное забудет. Как про яйца. Он уезжает к себе в комнату. Его долго нет, и я начинаю волноваться. Подойдя к двери, я стучусь. — Леви, у тебя все в порядке? Ты ручку ищешь? Я могу другую дать. Уже сказав это, я понимаю, что поиски ручки не могут быть причиной его отсутствия. У него все всегда на месте. — Заходи. Я вхожу и вижу, что он лежит на кровати. Понятно. У него болит спина. Так сильно, что пришлось лечь. — Леви, таблетку принести? — Не надо. Я просто полежу немного. — Если ты не будешь спать… — Не буду, — он перебивает меня. — Тогда я тебе сюда принесу что-нибудь познакомиться. Хочешь? Пока я высказываю свое предложение, в комнату входит кот и, нисколько не смущаясь, запрыгивает на кровать, а потом пристраивается Леви под руку. Всем своим видом кот показывает, что он пришел «обожаться», что ему срочно нужны внимание и ласка. Его еще не погладили, а он уже мурчит. — Маленький наглец, — говорит Леви. — Если ты займешь мои руки, как я буду писать? Он устраивается на кровати полулежа, и кот залезает на него, положив передние лапы и голову на плечо, и так зависает. Леви гладит его, и кот похоже собрался заснуть. — Давай ты пока послушаешь, а потом запишем, — предлагаю я. — Или сгони его, если хочешь писать. — Не трогай. Пусть будет. И следующий час мы проводим в знакомстве с настройками Румбы, изучением функций сотового телефона, дистанционного пульта управления системы климат контроля, а также моих часов. Я поняла, что он тоже хочет такие часы, хоть он и не сказал ничего. Делаю мысленную пометку — купить для него фитнес-часы. А еще я стараюсь, как умею, объяснить принцип действия всех устройств и отличие механики от электроники. Конечно, одноразового объяснения не хватит, чтобы все понять и запомнить, но главное — начать. Леви с упоением гоняет Румбу по комнате, заставляя пылесос залезать под кровать и под комод, а кот блаженно спит на нем, обняв лапой за шею. Целая строчка смайликов. *** Вот и подошло время осуществлять наш план. Чтобы все выглядело правдоподобно, и не было ничего подозрительного, мы решили, что одежда не должна выглядеть новой, только что из магазина. Для нашей миссии он выбрал голубые джинсы и тот светло-серый лонгслив, который я дала ему утром. И сверху джинсовую куртку «дальнобойщик». Весь деним от Levi’s. Я смеюсь про себя, что это его бренд, и представляю, сколько миллионов долларов он мог бы заработать, если бы стал «лицом» Levi’s. Но для этого придется объяснять, что он — Леви Аккерман из Атаки Титанов. Я пропускаю его джинсы, майки, носки и белье через несколько циклов стирки и сушки. Заодно Леви учится стирать в машине, а не в тазу с мылом. Я не уверена, что качество стирки его устроило, зато точно понравилась сушка. Он довольно хмыкал, что не надо часами ждать, пока все высохнет, особенно зимой. Я убеждаю его не гладить джинсы, футболку и куртку, потому что в нашем мире это выглядит очень странно и подозрительно. Он недоволен, но соглашается. Сценарий для рассказа полиции такой: ко мне подъехал человек в инвалидном кресле и спросил меня, где он находится. Я начала разговаривать с ним и выяснила, что он не помнит ни своего имени, ни адреса, ни как он сюда попал. Для некоторого правдоподобия нужно, чтобы он помнил хоть что-нибудь. Договорились, что мы скажем, что он смутно помнит, что жил в городе недалеко от моря. В Нью-Йорке никогда не был. Как оказался в инвалидном кресле не помнит, как потерял пальцы и повредил глаз не помнит. Мы решили сделать это прямо рядом с подъездом моего дома. Леви выехал из подъезда первым, объехал вокруг квартала и вернулся к подъезду. В этот момент вышла я, и подъездная дверь стукнулась в его кресло. От удара он прокатился вперед, и я помчалась за ним, чтобы он не съехал на проезжую часть. Схватившись за ручки его кресла, я останавливаю его. Он ругается себе под нос, и я начинаю извиняться. Прохожие на улице обращают на нас внимание, и вокруг собирается небольшая толпа. Он спрашивает, где он находится. Я называю улицу и номер дома. Он морщится и спрашивает, в каком городе он находится. Я делаю вид, что я растерялась и переглядываясь с другими людьми, из тех, кто остановился. Уточнив, что он не помнит, как оказался здесь, я спрашиваю его имя. Когда он говорит, что не помнит своего имени, я предлагаю позвонить 911. Набрав три цифры на телефоне, я говорю ему, успокаивающим тоном: — Не волнуйтесь, сейчас приедет помощь. Мы постарались придать ему самый обычный, заурядный вид. Сердобольная женщина с маленькой собачкой, типичная жительница Нью-Йорка, где много одиноких людей, живущих с домашним животным — кошкой или собакой — сочувственно говорит: — Наверное, бывший военный. Травма головы или что-то такое. Ее поддерживает молодой человек на роликовых коньках, который спрашивает Леви: — Слышь, чувак, что совсем ничего не помнишь? Леви качает головой, а потом опускает ее на грудь и так сидит. Парень разглядывает его и говорит: — У него на правой руке двух пальцев нет. Все стоящие вокруг тоже начинают рассматривать его руку. Все это совершенно ни к чему. Скорее бы уже приехали все службы спасения. На такой вызов приезжает триумвират — скорая помощь, полиция и пожарная машина. Потому что неизвестно, что именно случилось, и помощь всех трех служб может понадобиться. И вот я слышу вой сирен и чувствую, как Леви напрягся в кресле. Еще через несколько минут с нами уже работают парамедики и полиция. Для пожарных тут дела нету, и они просто стоят, загорают. Я даю показания, что нашла его, когда вышла из подъезда и дверью толкнула его кресло. Леви щурится на свет мигалок от всех машин службы спасения. У него явный сенсорный оверлоуд. Так и настоящая дезориентация начнется, как у него было в самом начале. Объясняю, что он потерял память. Даю свою контактную информацию и предъявляю удостоверение личности. Когда его спрашивают, есть ли у него документы или хотя бы сотовый телефон, он начинает хлопать себя по карманам и, разумеется, ничего не находит. Все это он делает очень убедительно. Потом говорит, что сильно болит голова. Я перехватываю инициативу и обращаюсь ко всем спасателям сразу: — Его нужно срочно в больницу. Если сильно болит голова, у него мог произойти инсульт. Или у него травма головы. Полицейские что-то проверяют в своих планшетах. Я поняла, что они проверяют меня. Мне становится смешно. Не могут проверить его, проверят человека, который его нашел. Ну пусть проверяют. Я законопослушный налогоплательщик и не имею приводов в полицию, и даже неоплаченных штрафных талонов на парковку у меня нет, потому что нет машины. Я знаю, что они будут делать дальше — возьмут отпечатки пальцев и начнут искать в базах данных по этим отпечаткам. Леви предупрежден об этом. Но ему измажут руки, и он будет плеваться. Дальше именно так и происходит. Его просят снять перчатки и снимают отпечатки пальцев. Потом данные вносят в бортовой компьютер полицейской машины. Удивительно, что все это можно проверить прямо на месте и моментально. Разумеется, человека с его «пальчиками» они не нашли. Полицейский стоит у машины, глядя в планшет. — Нет совпадений, — говорит он через плечо. — Ни в базе, ни по SID. Я слышу это и машинально спрашиваю: — По чему? — По SID, — отвечает он, не поднимая головы. — Есть базы федеральные, а есть базы штата. Если человек хоть раз попадал в полицию, арест, иммиграцию, что угодно, отпечатки остаются в системе. У вашего — пусто. Как будто его вообще никогда не существовало. Никогда не существовало. Молодой патрульный и не подозревает, как он прав! Закрыв планшет, он кивает парамедикам: — У нас нет причин для задержания. Везите его в госпиталь. Пусть врачи посмотрят, а мы оформим отчет. Если личность не установится, пойдёт как Джон Доу в розыск пропавших людей. — Я поеду с вами, — я говорю твердым голосом. — Я за него отвечаю, потому что я нашла его. Я хочу помочь. Он же совсем один. Они не против. Им даже лучше, чтобы кто-то был. Леви вместе с креслом погружают в перевозку и пристегивают его кресло ремнями. Мне говорят, в какой госпиталь они поедут, чтобы я тоже могла приехать туда. — Мы повезём его в New-York–Presbyterian, Медицинский центр Колумбийского Университета, — говорит один из парамедиков, поправляя ремень, которым закрепляют кресло. — Это на сто шестьдесят восьмой. У них есть всё: неврология, психиатрия, нейротравма. Он без документов, без памяти — пусть разбираются там. Я киваю, что поняла. — Вот адрес — 630 West 168th Street, Manhattan. В приёмном отделении спросите пациента без документов, Джон Доу, будет доставлен примерно в двадцать один пятнадцать. Я рассчитывала поехать с ними, но мне не предложили. Видимо, по протоколу это не положено. Я поеду своим ходом. Значит, Леви некоторое время будет с ними один. Я надеюсь, что он справится. Главное, чтобы был осторожен и не сболтнул лишнего. Но он болтать и не будет. Пусть притворяется, что ему нехорошо, ведет себя спокойно и молчит побольше, как мы договорились. И вдруг я вспоминаю сцену из «Без сожалений», где Леви дал себя поймать Эрвину. Они бы никогда его не поймали, если бы он сам это не подстроил. Это было его задание — попасть в Разведкорпус, выкрасть документ и убить Эрвина, а взамен Леви и его друзья получали пропуск в безбедную жизнь на поверхности и лечение в клинике для Яна, бывшего члена их банды. Вот и сейчас, Леви дал себя поймать, потому что я сказала, что так надо. Он доверился мне, и теперь он на задании. Для него это — как экспедиция за стены. Он предельно собран. Его острый ум и интуиция разведчика включены на максимум. Я уверена, что каждый его нерв сейчас натянут как струна, каждая мышца напряжена для мгновенной реакции. Но об этом знаю только я. Благодаря его легендарному самообладанию, никто другой не догадается! Я смотрю на него до тех пор, пока не закрываются двери машины. Он выглядит невозмутимым, немного усталым и равнодушным. Он не выглядит агрессивным или напуганным. Он похож на человека, которому все равно, что происходит, и очень хочется спать. В нем нет ничего угрожающего, свой взгляд-рентген он прячет под полузакрытыми веками, и его маленькая фигурка в кресле вызывает жалость. Как обманчива внешность! Он сказал, что умеет отрезать головы и в кресле. Я очень в это верю. Надеюсь, что они не дадут ему повода. Вся кавалькада с сиренами уезжает к северу, на Бродвей, и я ловлю такси, чтобы ехать за ними в больницу. Даже в такси я слышу, как вой сирены отражается от стен домов, а потом затихает вдали. *** Я приезжаю минут через двадцать. Такси останавливается у длинного фасада госпиталя на 168-ой улице. Синий неоновый знак Приемное Отделение горит над стеклянными дверями, и свет от него делает асфальт ещё темнее. Скорая, что увезла Леви, стоит сбоку у въезда в приемный покой, фары погашены, и мотор заглушен. Я вхожу внутрь и иду по белому коридору с низким потолком и гулом кондиционеров. Несколько каталок припарковано у стены, на одной кто-то спит, прикрывшись курткой. За стойкой регистрации сидит медсестра, перед ней — три монитора и кофе из Старбакса. Рядом с постом — двери с матовым стеклом внутрь приемного покоя. Дальше начинается медицина. Я подхожу, называю своё имя и спрашиваю: — К вам только что привезли мужчину, без документов. Его нашли на сто десятых, у входа в дом. Он в инвалидном кресле, с травмами и амнезией. Это я нашла его и приехала за скорой. Могу я его увидеть? Медсестра быстро просматривает экран. — Да, поступил. Зарегистрирован как Джон Доу, без документов, на вид лет тридцати пяти. Состояние стабильное, отправлен на обследование в нейрологию. — Где это? Она зачем-то поднимает руку вверх, и я с недоумением слежу за ее рукой. — Посмотрите, видите флажки подвешены под потолком? Они показывают, как в разные отделения попасть. Красные сердечки — кардиология, синие ромбы — радиология, желтые квадраты — нейрология, а вилка, скрещенная с ложкой — кафетерий. Идите по флажкам. Я смотрю в потолок и нахожу желтые квадраты. Прямо как дорога из желтого кирпича в Изумрудный город! Только в конце меня не ждет встреча с Волшебником из страны Оз в Изумрудном городе, а ждет меня Леви, которому сейчас очень нужна моя помощь. — Придете к правильным лифтам и поднимайтесь на четвёртый этаж. Там вас проведут к нему, когда он будет готов к приёму посетителей. Я благодарю её и направляюсь в тот коридор, где начинаются указатели с желтыми квадратами. Я иду и стараюсь держать себя в руках. Если мне не сказали ничего плохого, значит пока все в порядке. Я должна быть очень осторожна. От меня зависит, чтобы его не раскрыли, потому что здесь и сейчас он абсолютно беззащитен. О том, какие неприятности могу быть у меня от иммиграционной службы, я стараюсь не думать. *** В приёмной нейрологии тихо. Я называю «имя» пациента постовой медсестре. Та кивает, предлагает мне присесть и объясняет, что пациента с дезориентацией привезли в сопровождении полицейского, и сейчас врачи занимаются его осмотром. Я смогу его увидеть, когда они закончат. Я сажусь на пластиковый стул у медсестринского поста и жду. Проходит час. Я начинаю дергаться, но говорю себе снова и снова, что если бы что-то случилось, то здесь был бы кавардак. Если ничего не происходит, значит, все идет по плану. Хотела почитать книжку на телефоне, но я так взвинчена, что не могу сосредоточиться на чтении и закрываю книгу. Теперь я просто жду, отсчитывая секунды ударами пульса в висок. Как он там один, в чужом мире, под наблюдением полицейских и врачей? Как он отвечает на вопросы? Я надеюсь на его знаменитую выдержку и силу воли. Я знаю, что он умный человек, способный относиться к жизни философски, без истерики и со своеобразным чувством юмора. Что он умеет за себя постоять не только кулаками. Способен кого угодно на место поставить одним взглядом и парой едких фраз. Даже если глаз у него теперь один. И вот около полуночи появляется врач. Молодой, в белом халате, с бейджем «Марк Фридман, ординатор, нейрология». Он выглядит усталым, но внимательным. Говорит мягко, приветливо, умело. Врачей учат, как правильно разговаривать с пациентами и родственниками, чтобы не было паники, и люди знали, что делать. — Вы Амина Джойс? Это вы его нашли? — Да. На улице, около моего дома. Я выходила из подъезда, а он был рядом с дверью. Его толкнуло, и я схватилась за кресло, чтобы он не скатился на проезжую часть. Потом он спросил меня, где он находится, и тогда я поняла, что надо вызывать скорую помощь. Что вам удалось узнать о нем? Доктор Фридман не отвечает на мой вопрос. Я понимаю, что он не должен ничего говорить мне о Леви. Я не родственница, и вся информация о пациентах конфиденциальна. Но видимо, он принимает решение сделать исключение в нашем случае. — Мы должны сохранять конфиденциальность данных о пациентах, но, похоже, кроме вас у него сейчас никого нет. Спасибо вам, что не оставили его. Я киваю. Все разговоры с врачами и полицией были мной продуманы заранее. Я выдаю одну из своих заготовленных реплик: — Доктор, это удивительное совпадение! Я биохимик из Колумбии и занимаюсь нейродегенерацией при расстройствах памяти, а тут судьба подбросила мне человека с амнезией! Я хочу помочь. Я нашла его совершенно беспомощным. Я чувствую ответственность за него. Что если такое произошло бы со мной? Хочется думать, что меня тоже не оставили бы в канаве. Я немного драматизирую. Остается только надеяться, что моих актерских талантов достаточно, чтобы произвести правильное впечатление на одного уставшего врача. Видимо, это сработало — доктор Фридман принимает решение включить меня в команду по спасению Леви. — Пока мы знаем очень мало. Почти ничего. Его привезли в сознании, но он дезориентирован. Не помнит, кто он, как оказался в том месте, где вы его нашли. Не помнит практически ничего из своего прошлого, кроме того, что раньше жил где-то у моря. — У моря? Это же может быть где угодно — от Калифорнии до Орегона. Врач вздыхает. — Будем надеяться, что когда объявят розыск, его кто-нибудь узнает, и мы сможем вернуть его в его жизнь. Прежде чем продолжить, Фридман заглядывает в планшет, перелистывает записи. — КТ головы не показало кровоизлияния или отёка, но есть следы старой травмы. Похоже на контузию или черепно-мозговую травму средней тяжести. Это может объяснять амнезию. Знал бы он, что Леви подорвался на громовом копье! — Кроме того, у него обширный рубец на правом бедре, похоже, после глубокого проникающего ранения или хирургического вмешательства. Шрам старый, мышцы не атрофированы, но очень ослаблены. Это объясняет, почему он в инвалидном кресле — правая нижняя конечность практически не функционирует. Я киваю и слушаю, будто это просто медицинский отчёт, а не фрагменты человеческой биографии. — Также, — продолжает врач, — ампутация двух пальцев на правой руке, повреждение правого глаза, возможно, из-за травмы или ожога. Есть шрамы на лице, на предплечьях, на спине. Он делает паузу, а потом задумчиво добавляет: — В общем, много старых повреждений. Несколько лет назад он пережил что-то страшное. Это могли быть ранения в результате участия в боевых действиях, но мог быть и взрыв газа на стройке. А может быть, он бывший пожарный, и на него обвалился потолок в горящем доме. Врачи и полиция будут долго гадать, откуда эти травмы, и я единственная, кто знает, что он не ветеран, не жертва катастрофы, а человек, которого вообще не должно быть в этом мире. Фридман еще раз смотрит в планшет. — Сейчас состояние стабильное: давление и пульс в норме, дыхание ровное. Мы взяли анализы. Наркотиков не обнаружили. Сделали МРТ и завтра утром проведем консультации с нейропсихологом и психиатром. — Он что-нибудь говорил? — Только, что не знает, где находится, и попросил не выключать свет, — врач чуть улыбается. — Сказал, что не любит, когда темно. Я чувствую, как сжимаются пальцы, но я стараюсь выглядеть доброй Самаритянкой, посторонним человеком, который просто хочет помочь. — Можно его увидеть? Доктор смотрит на экран. — Сейчас его переведут в палату наблюдения, и к нему можно будет зайти ненадолго. Он, кажется, устал. Мы дадим лёгкое седативное. Завтра утром к нему придёт психиатр, чтобы оценить состояние памяти и когнитивные функции. А потом придет социальный работник, чтобы начать оформлять все документы для случая потери памяти. Он делает паузу, словно решая, стоит ли говорить дальше: — Если у него никого нет, вы можете указать себя как контактное лицо. — Конечно, — говорю я. — Я хочу помочь. — Тогда заполните вот эту форму. Я хочу остаться здесь на ночь. Плевать, что это выглядит подозрительно. Мне очень неспокойно. — Могу я остаться здесь на ночь? Я беспокоюсь за него, хоть я и чужой ему человек. К моему удивлению, Фридман не только не против, но даже рад моему предложению. — Оставайтесь, если можете. Он помнит вас. Что вы его нашли. Он про вас спросил. Видеть знакомые лица помогает пациентам с амнезией чувствовать себя в безопасности. — Да, — тихо говорю я. — Я останусь. Он дает мне бланк, который я должна заполнить, и я начинаю отвечать на вопросы, а он уходит, оставив после себя запах дезинфектора. На форме заголовок — Контактная информация. Первым делом указываю фамилию и имя — Амина Джойс, Ph.D. В следующем пункте — мой телефон, адрес и место работы. Отношение к пациенту — никакого. Нашла его на улице. У меня есть ощущение, что, отвечая на последний вопрос, я вру. Но почему? Ведь я действительно нашла его на улице три дня назад и не имею к нему никакого отношения! Вру я только в том, что я не знаю, кто он такой. Но об этом меня никто не спрашивает. Так что на последний вопрос могу даже на детекторе лжи ответить. Только чтобы не спрашивали, как его зовут! Вот тут я проколюсь. Подписав заполненную форму, я отдаю ее медсестре и просто сижу, глядя в стекло поста, где отражается пустой коридор и моё лицо. *** Минут через пятнадцать на пост приходит полицейский и говорит, что будет дежурить здесь, а я могу пройти в палату. Это ожидаемо. Они ещё некоторое время будут проверять всё, что связано с Леви. Я говорю, что врач разрешил мне остаться здесь на ночь, потому что Джон Доу помнит меня, что я нашла его, и знакомое лицо хорошо действует на пациентов с потерей памяти. Может даже помочь ему вспомнить, кто он такой. Полицейский кивает. Медсестра наливает ему кофе, и они устраиваются на посту коротать ночь. Я иду к Леви в палату, стучусь и, дождавшись ответа, захожу, стараясь не шуметь. Он полулежит, опираясь на подушки, голова развернута к двери. Ему прицепили датчики на грудь, рукав для замеров давления на предплечье и прищепку для замера пульса и кислорода в крови на палец. Свет приглушён, на стене мигает кардиомонитор — зелёная линия медленно ползёт по чёрному экрану, отстукивая ровный, упрямый ритм. И я как будто могу видеть и слышать его бьющееся сердце в тишине этой комнаты. Какой восторг! — Ты в порядке? — спрашиваю я тихо. Он кивает. Лицо из расслабленного становится сосредоточенным. — Пока да. Все ушли минут десять назад. Один полицейский остался снаружи. — Знаю, — говорю. — Я видела. Мы говорим негромко, почти шёпотом, чтобы никто не услышал через приоткрытую дверь. Я присаживаюсь на стул у изголовья. В палате пахнет чем-то медицинским, как в лаборатории после уборки. — Я говорила с врачом. Пока все, как и ожидалось. Как тебе удалось держаться всё это время? Он чуть поворачивает голову ко мне. Я чувствую, что он, разговаривая со мной, все время слушает, что происходит в коридоре. Еще дома мы обсуждали вопрос слежки и прослушки. Я уверена, что если на него не нашли никакого компромата и оставили в обычной больнице, то видеонаблюдения за ним не будет. Поэтому можно разговаривать по-настоящему, когда мы одни, но не громко, и следить, чтобы никто в это время не зашел. — Ты сказала «ничего не помнить» — я ничего и не помню. Спрашивали, кто я, откуда. Потом спросили, что я вообще помню. Сказал, что помню, что люблю чай, желтый тайский карри и мороженое. Они посмеялись. Я промолчал. На это улыбаюсь и я — еле заметно. — Отлично. Только не переигрывай. Просто будь апатичным и усталым. Он смотрит в потолок. — Повторяй то, что мы решили. Ты не уверен, где был. Помнишь, что когда-то жил у моря, но где — не знаешь. Всё смутно. Не додумывай деталей. Дальше они будут наблюдать, делать тесты, потом через несколько дней отпустят. Не раздражай их. Веди себя вежливо. Спокойно. Если полицейский зайдёт — не сверли его глазами. — Я не сверлю, — говорит он сухо. — Я оцениваю ситуацию. — Вот именно. Не оценивай. Пусть видят твою потерянность. Вспомни, как ты чувствовал себя, когда оказался в нашем мире. Сейчас ты уже немного привык. Он делает короткий вдох, и я вижу, как напрягаются мышцы под больничной рубахой. — Что это у меня на руке? — он спрашивает про «рукав» для замеров давления. — Каждые пятнадцать минут надувается и на руку давит. Потом сдувается. И пищит. Он недоволен. Это естественно. Но он здоров, а если человек на самом деле болен, то вся эта аппаратура мешает спать и раздражает до черта. Неизвестно, есть ли от нее польза, а вот вреда точно много, потому что без сна человек не выздоравливает. Прибор начинает накачивать воздух, а потом медленно спускать под аккомпанемент противного электронного писка. — Леви, это нужно, чтобы следить на твоим давлением, пульсом и кислородом в крови. То, что должно быть в норме, у человека для жизни. Сейчас я попрошу медсестру отключить этот писк, чтобы ты мог спать. Я думаю, завтра утром с тебя это снимут. Я нажимаю на пульте кнопку вызова. Через пару минут в палату входит молодая девушка, не медсестра, а помощник. Они называются «ассистенты пациентов». Я объясняю, что нужно выключить сигнал, чтобы пациент мог спать. Она кивает и что-то отключает на мониторе. Писк прекращается. — Спокойной ночи, Джонни! — говорит она с улыбкой, почти нежно, и уходит. Мне хочется сесть на попу. Я в шоке. Девушка явно испускала феромоны. Чертов Аккерман! Он что, намазан для женщин?! Теперь все отделение будет его обхаживать? «Спокойной ночи, Джонни!». Фифа! И еще задом покрутила, как Мерелин Монро. Может, я потому так злюсь, что я сама так не умею? Не дал мне Создатель кокетства ни грамма. Он же мой мужчина! Мой краш! Вселенная послала его ко мне! Кокетства во мне нет, а ревности - сколько угодно. Одно хорошо, что Леви, похоже, она не интересна. Он злится из-за всех датчиков, нацепленных на него. И все ему здесь непривычно и раздражает. — А как со всем этим в сортир ходить, они подумали? — Надо будет, позови их и скажи, чтобы отцепили. Потом назад подключат. Но это еще не все. Есть еще один пункт для раздражения — больничная одежда. — Что это за дрянь на мне? Завязки какие-то сзади, полы распахиваются, и жопа торчит. Он очень недоволен и дергает одну из завязок на плече. До других достать он не может, потому что они сзади, и он на них лежит. Большой пластиковый пакет с его собственной одеждой и обувью стоит рядом с тумбочкой. Насчет этих больничных рубах (назвать их халатом язык не повернется) он конечно прав. Эти рубахи удобны для врачей, чтобы до пациента можно было достать в любом месте в любое время, но для самого пациента — это орудие пытки и унижения. Действительно, такие рубахи, которые на завязках сзади, имеют мерзкую особенность распахиваться при ходьбе и открывать спину и все, что ниже. — Ты только что открыл главный недостаток нашего общества, — я смеюсь и показываю рукой на его рубаху — больничная одежда. Удобно для врачей, мучение для пациентов. Я думала, что мне придется долго уговаривать его потерпеть, но он вдруг пожимает плечами. — Неважно. Было время, когда я не имел и такого. Мои лохмотья едва прикрывали тело, а башмаки просили каши. Я очень мерз. Поэтому я не жалуюсь. Здесь тепло, и все приветливые, заботливые, хотят помочь. Кровать эта, — он похлопывает рукой по кровати, — мне никогда не было так удобно. Можно поднять голову, — он нажимает на кнопку пульта управления и верхняя треть кровати поднимается. — А можно ноги, — он снова нажимает кнопку, и поднимается нижняя часть кровати. — Я рада, что тебе удобно. Я завтра привезу тебе планшет с интернетом, чтобы ты не скучал. Сможешь читать и смотреть, что захочешь. — Спасибо. — Я останусь с тобой на ночь. Мне принесут раскладное кресло. Устроим здесь бивуак. Только костер разводить не будем. Он качает головой. — Не надо. Это подозрительно. Я справлюсь сам. Иди домой, отдыхай. Кота покорми. И я посплю. В сон тянет. Он зевает и закрывает рот рукой. Никогда его не видела зевающим. Он всегда бдительный — внимательный, готовый к действию, как взведенная пружина, недоверяющий никому и ничему. — Тебе дали снотворное. Поспишь хорошо хоть раз за сто лет. Он чуть улыбается. Я поднимаюсь со стула. — Спокойной ночи, Джон. Я приду завтра утром. Он выгибает бровь, а потом вспоминает и машет мне на прощание рукой.