Теория супер струн или эффект наблюдателя

Понедельник, утро. Я проснулась по будильнику, а не от взрыва. Мне не нужно мыть окна. Никто не раздаёт распоряжений, не брюзжит, не кидается льдом и не прожигает меня мрачным взглядом. И от этого мне … пусто. Спала я плохо. Всё время думала о том, что происходит в больнице. Я знаю больничный протокол. Пациентов проверяют каждые три часа: будят, измеряют давление, температуру, уровень кислорода в крови. В шесть утра, когда открывается лаборатория, берут кровь на анализы. Я знаю это не потому, что такая умная, а потому что ухаживала за бабулей. Сама я дальше травмпункта с мелкими повреждениями никогда не попадала, а бабуля падала, у неё случались микроинсульты, и несколько раз мы оказывались в том же госпитале, где Леви сейчас. Я ночевала с ней — и потому знаю этот дебильный протокол наизусть. А Леви и без всего этого плохо спит. Ох, он будет зол, когда его начнут будить каждые три часа. Особенно если ему дали снотворное. Интересно, что они там за ночь успели наслушаться от «милого, беспомощного, израненного Джонни», который из-за кажущейся тщедушности вызывает у людей желание обнять его и защитить от всего на свете. Хотя на самом деле защищать надо вас — от него. Мысленно я отправляю строчку злорадных смайликов всем госпитальным особям женского пола, которые пытаются комфортить Леви и заигрывать с ним. Давайте! Погладьте питбуля, чтоб он вам руку откусил! Сложив свой рабочий рюкзак, я кладу в него айпед для Леви и, быстро попив кофе и побросав в себя мюсли с йогуртом, убегаю в больницу. В метро, листая новости, я нахожу репортаж про вчерашние события: фотография Леви и просьба ко всем, кто его узнает, обращаться в полицию. И в этот момент у меня в мозгах что-то щёлкает, и мое восприятие ситуации резко меняется. Как будто до этого вся история существовала в невесомости — в голове, в воображении, в личном пространстве, где мы были одни, где можно было строить планы, не оглядываясь. А теперь словно включили гравитацию, и всё, что висело в воздухе, где-то между фантазией и надеждой, с глухим стуком притянуло к земле. Это больше не «мой» Леви. Не только мой. Теперь он — новость, чужая фотография в чужих лентах. Теперь в эту историю будут вмешаны сотни людей: полицейские, социальные службы, случайные читатели, фанаты, идиоты, доброжелатели. Люди, которые ничего о нём не знают, но уже имеют к нему доступ. Мне становится не по себе. Потому что всё, что я делаю, внезапно обретает вес и инерцию. Потому что это уже не просто помощь человеку, которого я нашла. То, что раньше казалось правильным и естественным — помочь, защитить, не дать ему исчезнуть, — теперь выглядит как тонкий лёд между заботой и нарушением закона. Я вдруг кожей ощущаю, что если что-то пойдёт не так в этой ситуации с реальными юридическими и социальными последствиями, то это плохо кончится для нас обоих. Мне больше не хочется читать новости, и я ловлю себя на странном желании — повернуть время вспять, выключить гравитацию и вернуть всё обратно в ту зону, где мы были одни. Где история принадлежала только нам и не требовала объяснений. Мне нужно справиться с этим чувством. Гравитацию не выключают по щелчку. История уже вышла из головы в реальность. И теперь назад дороги нет. Остаётся надеяться, что фанатов AoT, желающих позвонить и опознать капитана Разведкорпуса, не найдётся. *** В восемь утра, как только стали пускать посетителей, я вхожу в больницу через главный вход и по знакомому маршруту из желтых квадратных флажков под потолком иду к лифтам в нейрологию. На входе в отделение я сталкиваюсь с медсестрой, дежурившей вчера ночью. Она собирается уходить домой после смены. Полицейского, который был здесь вчера, нигде не видно. Зато у поста сидит женщина лет пятидесяти, в очках и в синем пиджаке с бейджем куратора социальной службы госпиталя. Она пьёт кофе из бумажного стаканчика и что-то печатает на ноутбуке, лежащем у нее на коленях. Понятно. Это для Леви выделили социального работника. Медсестра узнала меня, кивнула и подвела к женщине с ноутбуком, а после этого попрощалась и ушла. — Доброе утро, — продолжая печатать, куратор смотрит на меня поверх очков. — Доктор Джойс? — Да. — Мариса Стаут. Социальная служба госпиталя. Это вы указаны как контактное лицо пациента, найденного на сто десятых? — Да. Это я нашла его. Стаут кивает. Она закончила печатать и закрывает крышку ноутбука. А дальше она начинает говорить, как человек, который за день объясняет одно и то же десяткам людей — скороговоркой, без раздражения, но и без участия. — Мы начали процесс выяснения личности. Полиция еще вчера сняла отпечатки пальцев и направила запросы в базы. Посланы также образцы ДНК, и помещены фотографии в розыск. Пока совпадений нет, и никто не обращался. Он зарегистрирован как лицо мужского пола с неустановленной личностью. Джон Доу. Его уже тут все зовут Джонни. Это мне известно со вчерашнего дня. Какие они тут все сердобольные! Или очень озабоченные? Или это стандартный эффект Леви на женщин? Стаут продолжает информировать меня: — Приблизительный возраст — тридцать пять–тридцать семь лет. Амнезия пока сохраняется, но состояние стабильное, угрозы жизни нет. — И что дальше? — спрашиваю я. Ответ на этот вопрос мне приблизительно известен, но одно дело, что сказал искусственный интеллект, и совсем другое, что скажет куратор социальной службы. — Мы оформляем временное наблюдение. Назначаются лечащий врач, невролог и психиатр. Юридически пациент считается временно недееспособным до установления личности. Это стандартная практика. Я слушаю и чувствую, как где-то под грудиной начинает шевелиться возмущение, когда говорят о живом человеке языком медицинской бюрократии. Недееспособный. Лицо мужского пола с неустановленной личностью. — Я могу навещать его? — я задаю самый главный на данный момент вопрос. — Конечно, — она пожимает плечами. — Он не под арестом. Вы — контактное лицо. Он вас запомнил. Если он согласен, можете приходить в часы посещений, приносить вещи, книги. Неизвестно, сколько он здесь пробудет. Если рядом будет человек, которого он узнаёт, и которому небезразлична его судьба, это пойдёт на пользу. Хуже, когда вообще никого нет. Она делает пометку в компьютере. — Меня назначили его куратором, и завтра назначат юриста. — Юриста? — переспрашиваю я. — Да. В подобных ситуациях пациенту назначают адвоката от социальных служб — не уголовного, а гражданского. Он представляет интересы человека, если нужно подписывать медицинские формы, документы на идентификацию, оформление пособия. — Когда его выпишут? — я задаю следующий нужный вопрос. — Всё зависит от заключения психиатра. Если память не восстановится, но он стабилен и способен заботиться о себе, мы оформим временный номер социального страхования и поможем с размещением. — Размещением? — Да, у нас есть партнёрские программы — приюты, социальные центры. Будет назначена временная государственная пенсия. Я делаю вдох. — А если частное лицо предоставит жилье? Я физически ощущаю, как что-то меняется в ее взгляде. До того, как я задала свой вопрос, Стаут говорила официально, но корректно. А сейчас она смотрит на меня с холодным недоумением, и ее тон полностью утратил доброжелательность. — Вы это серьезно? Это же человек, а не игрушка, и не хомяк в аквариуме из зоомагазина. Зачем вам такая ответственность? Тем более он инвалид. Я понимаю, что она видит в своей работе много нелицеприятных ситуаций. Мотивы опекунства и предложений помощи могут быть очень скользкими. Ее подозрительность объяснима, и она напоминает мне одного мрачного капитана разведки. Но я должна ее поставить на место, иначе она начнет вставлять нам палки в колеса, и Леви и вправду отправится в приют. И я знаю, как это сделать. — Не инвалида, а человека с ограниченной мобильностью, — я чеканю, глядя ей прямо в глаза. Она очень удивлена. Не ожидала урока в политкорректности. У нее могут быть серьезные неприятности, если я пожалуюсь в социальную службу госпиталя. Конечно, я не буду этого делать, но она об этом не знает. — Если он даст согласие, — ее тон суше сушняка, и губы поджаты, — у нас не будет оснований препятствовать. А вам я очень рекомендую подумать, прежде чем брать на себя такую ответственность. Теперь она точно видит во мне врага народа. — Учтите, что госпиталь вам его не подарит в личное пользование, — от этого заявления я чувствую себя извращенкой, — а заключит с вами контракт от его имени на аренду жилья. Вам будут платить по установленной государством ставке, и мы будем проверять, выполняете ли вы все условия. Она очень злится и, видимо, подозревает меня во всех смертных грехах сразу. На самом деле, я вовсе не хочу с ней ссориться. Мне по душе, что она защищает Леви. Она нужна нам как союзник. Я говорю примирительно: — Я просто хочу помочь. В моей квартире можно разместить одного человека со всеми удобствами. Я биохимик и занимаюсь расстройствами памяти. Я знаю, что это такое лучше других. У меня нет семьи и обязательств. У него никого нет. Если родственники не объявятся, я готова и буду рада помочь. Я нашла его, и мне небезразлична его судьба. Я надеюсь, что Стаут может прочесть искренность в моих словах и интонациях. Ведь то, что я говорю, — это чистая правда. Она долго и внимательно смотрит на меня через очки, а потом произносит сухим, официальным, но уже не угрожающим тоном: — Хорошо. Тогда этот вопрос рассмотрим позже, когда будут результаты обследования. С этими словами она убирает ноутбук в компьютерную сумку и встаёт. — Я оставлю вам свой номер. Если память у него начнёт возвращаться — позвоните сразу. Даже если это будут обрывки. Это может быть важно. — Позвоню, — говорю я. Она кивает и уходит по коридору, оставляя за собой запах дешёвого кофе. А я остаюсь с ощущением, что это был только первый раунд. *** Я подхожу к палате — и меня встречает неприятный сюрприз: у двери стоит стул, и на нём сидит полицейский. Вот тебе и утро доброе! Я-то думала, он ночует на посту с медсёстрами, пьёт кофе и обсуждает погоду, а он, оказывается, здесь — на карауле. Вот такой у него, значит, наряд. Нехорошо. Леви с его ненавистью к полиции конечно бесится от присутствия полицейского под дверью. А этот, судя по всему, сидел здесь всю ночь: вдоль стены выстроились шеренгой бессонницы шесть пустых стаканчиков из-под кофе. Я уже видела такое раньше. Зимой, два года назад, когда мы с бабулей лежали в больнице, привезли бездомного с обморожением — и у его палаты всю ночь дежурил полицейский. Тогда я впервые поняла, как выглядит государственная забота в ночную смену: холодный коридор, кофе из автомата и человек на стуле. Я объясняю, что пришла проведать Джона Доу, что я контактное лицо, и мне разрешено посещение. Он окидывает меня коротким, равнодушным взглядом — таким, в котором ясно читается: ему всё равно. Я не выгляжу опасной или подозрительной, и не выгляжу проблемой. Полицейский сообщает мне, что ночь прошла спокойно, что через час его сменят, и что у пациента сейчас психиатр. Я тянусь к ручке двери — но в этот момент дверь открывается сама, и из палаты навстречу мне выходит пожилой мужчина в голубой больничной форме. Мы почти сталкиваемся в дверях, и он первым заговаривает со мной: — Вы доктор Джойс? — Да. Он протягивает мне руку и представляется: — Джошуа Пайк, психиатрия. Вы указали себя контактным лицом этого пациента? Я пожимаю его руку и подтверждаю то, что он сказал. — Он выразил желание видеться с вами в дальнейшем. Пойдемте сядем где-нибудь поговорить. Мне очень хочется увидеть Леви поскорее, чтобы убедиться, что с ним все в порядке. Но отказаться от разговора с врачом и бежать в палату было бы подозрительно. Особенно на глазах у полицейского. Мы идем по коридору в холл перед лифтами, где стоят диванчики и столики. Сюда пациенты и посетители могут выходить из палат пообщаться. Вот здесь мы и будем разговаривать. Пайк садится на диван, а я — в кресло напротив него. Он высокий и большой, как Эрвин. У него голубые глаза и внимательный взгляд, а волосы, вероятно, были светлыми до того, как поседели. Даже сидя, я ощущаю, насколько он выше и больше меня, и по его манере сразу понятно: он работает в этом госпитале давно и чувствует себя здесь как дома. — Пациент не выглядит агрессивным или склонным к саморазрушению. У нас нет причин изолировать его. И нет причин опасаться, что он может навредить вам или кому-то еще. Так что, если вы можете, приходите и разговаривайте с ним. Это будет полезно. Кто знает, что может всколыхнуть его память. Мы будем продолжать обследовать его. Если состояние будет стабильным, через несколько дней выпишем. Я слушаю и внимательно наблюдаю за ним. От заключения психиатра сейчас многое зависит. По роду своей деятельности я знаю психиатрию достаточно хорошо: расстройства памяти — это её прямая территория. Мне известно, что психиатры бывают очень разные. Есть те, кто по сути наркологи — они разбираются в биохимии мозга не хуже меня и работают с психотропными препаратами. А есть и другие, у которых с мозгом отношений нет вовсе: они занимаются психо-гребаным-анализом по Фрейду, сводя всё к подавленной сексуальности, фаллическим символам и влечению к матери в младенчестве. «Вы видели в детстве слона в зоопарке с длинным хоботом? Вот отсюда и все ваши проблемы». Таких «специалистов» я ненавижу. Интересно, к какой категории относится доктор Пайк? Судя по возрасту — старой закалки с замесом на Фрейде, но тут можно и ошибиться. — Я буду приходить. Надеюсь, что это поможет хотя бы снизить стресс и улучшить настроение, — я делаю паузу. — Вам удалось что-нибудь узнать? — Странный случай, — задумчиво говорит Пайк, почесывая подбородок. — Пациент помнит какие-то детали из своего прошлого, но не помнит ничего, что помогло бы нам понять, кто он такой. Все травмы, или ранения, наводят на мысль, что он бывший военный. На МРТ видны последствия обширной черепно-мозговой травмы. В записях сказано, что его ранениям три-четыре года. Можно предположить, что он был в коме и очнулся с амнезией. Но длительная кома вызывает атрофию мышц, так как человек не двигается, а он не выглядит слабым. Пайк делает паузу. Я не вступаю в разговор, дожидаясь, пока он продолжит. Мне нужно понять, какой он ставит диагноз. Вокруг нас — обычная больничная суета. Вот провозят по коридору человека на каталке. Потом проходит врач, уткнувшийся в ворох медицинских карт. А затем лифт торжественно изрыгает Мокси — робота-доставщика лекарств, который пищит, мигает светодиодами и деловито катится к посту. Он везет лекарства из больничной аптеки для пациентов неврологии. Мокси похож на внебрачного родственника R2-D2 из «Звездных войн», которого устроили работать в медицину. Проводив его глазами, Пайк продолжает говорить: — Я склоняюсь к диссоциативной фуге с ретроградной амнезией, — он рассуждает вслух, видимо пролистывая в голове разные диагнозы. — Это редкое состояние. Человек теряет память о себе и своём прошлом, но сохраняет навыки, речь, интеллект и способность запоминать новое. Чаще всего это реакция на тяжёлую травму или стресс. Иногда люди оказываются очень далеко от дома и не помнят, как туда попали. Я отвечаю ему: — Я знаю про такое. Я биохимик и занимаюсь памятью в Колумбии. Пайк кивает и улыбается мне. У него хорошая улыбка, улыбка умного человека, а не мракобеса фрейдистского толка. — Значит, мы коллеги. Тогда вы знаете, что это не шизофрения и не деменция, когда разрушается мозг, и человек постепенно превращается в овощ. Да, этот врач такой как я, из тех, кто работает с мозгом, а не с символами. Он не будет тащить Леви на гипноз и копаться в «подавленных импульсах». И его диагноз вполне подходит для наших целей — диссоциативное расстройство по типу фуги — с таким диагнозом и оформляют новые документы. Мне хочется вздохнуть с облегчением, но я сдерживаюсь и вместо этого говорю: — Надеюсь, что ему можно помочь. Кто знает, какие травмы пережил этот человек. Я принесла айпед с интернетом для него. Пусть читает, смотрит и слушает хотя бы новости. Возможно, что-то всколыхнет его память. Пайк одобрительно кивает и смотрит на часы. Он готов завершить со мной. Его ждут другие пациенты. — В настоящее время ваш Джон Доу не выглядит потерянным. Он понимает, что происходит вокруг него, отвечает на вопросы логично. Его интеллект не пострадал. Он даже показался мне человеком умным и с чувством юмора. Он не представляет угрозы для себя и для других. Прежде чем уйти, Пайк оставляет мне визитку и просит сообщить, если память начнёт возвращаться, и если произойдёт ещё что-то значимое. Я забираю карточку, и он уходит. А я наконец-то смогу увидеть Леви. *** Вернувшись к палате, я вижу пустой стул рядом с дверью. На стуле висит куртка с нашивкой «U.S. Marshal», аккуратно повешенная, как доказательство того, что представитель закона здесь всё-таки был. Сам представитель, видимо, вышел — за кофе, или в туалет, или по делам маршальской службы, которые простым смертным не разглашают. Я никогда не понимала, зачем в этой стране столько видов правоохранительных органов. Есть нью-йоркская полиция NYPD, есть шерифы, есть маршалы, есть ФБР, есть дорожный патруль — и это, как я подозреваю, не полный список. Кто за что отвечает, выясняется постфактум и обычно в момент, когда уже поздно задавать вопросы. У нас, судя по куртке, дежурит маршал. Точнее, дежурит его куртка, и, если верить логике происходящего, именно она сейчас и представляет закон. Интересно, если я сейчас сделаю что-нибудь незаконное — это уже будет считаться сопротивлением представителю власти? Куртка молчит. Нашивка «U.S. Marshal» строго смотрит на меня. Возможно, что именно так у нас всё и работает. Человек — вторичен. Главное — форма с нашивкой. Я прохожу мимо, стараясь не делать резких движений. На всякий случай. *** Я стучусь в дверь и, услышав сухое и короткое «войдите», открываю дверь в палату и вхожу. Интересно, он уже весь медперсонал здесь заставил стучаться, чтобы войти к нему в палату? Разумеется, такое отношение может быть только к нему, а к другим заходят со стуком, но не дожидаясь разрешения. Ох Леви. Войдя в палату, я застаю его сидящим на кровати, а рядом стоит его кресло. Когда он видит меня, его лицо едва заметно меняется. Возможно, другой человек ничего бы не увидел, но я очень хорошо знаю его мимику, поэтому я считываю облегчение. Он ждал меня. Конечно, сейчас я единственный якорь для него в этом мире, где он абсолютно чужой. Без меня он потерян, хотя, разумеется, никогда не признается в этом. Я говорю ему «доброе утро», кладу на тумбочку айпед и зарядку и начинаю рассказывать все, что узнала сегодня. Я стараюсь говорить так, чтобы, если нас кто-то слышит, у них сложилось впечатление, что мы почти не знаем друг друга. Начинаю я с того, что называю свое имя и напоминаю ему, что это я нашла его вчера. Он кивает и говорит, что назвал бы свое имя, но не может, потому что не помнит. Мы договариваемся говорить «на ты». — Ты знаешь, что тебя здесь уже окрестили Джонни? — Джонни что? Я понимаю, что сказала слово, которое ему не известно, — окрестили. Разумеется, с христианством он не знаком. Решила в религиозные подробности не вдаваться. Дело в том, что отношение к религии у Леви резко отрицательное. Он презирал невежественных людей, молящихся стенам, и ненавидел священников, которые служили системе, обманывающей и подчиняющей людей, а сам он не верил ни в стены, ни в богинь, ни в чертей. — Это значит — дали имя. — Тск. — Не цыкай. Это ненадолго. — А почему всем дают одно и то же имя? У что них имена кончились? От неожиданности я прыскаю со смеху. — Это протокол такой. Это значит, человек с неустановленной личностью. Не будут же они к тебе обращаться «неопознанный мужчина приблизительно тридцати семи лет отроду»? Это долго и неудобно. Я тоже буду называть тебя Джонни, чтобы не было подозрений. И откликайся, пожалуйста. Он хмуро кивает. — Значит буду пока Джонни. Ночным горшком не назвали, и на том спасибо. Похоже я сама сейчас зацыкаю и зацокаю. — Леви… — Джонни. Мы в разведке инкогнито. — Есть, капитан. — Несносная женщина. Ты точно как Ханжи. Только очков у тебя нет. Это хорошо, что я напоминаю ему Ханжи. Они были большие друзья. Значит, он все-таки доверяет мне. Леви отворачивается и смотрит в окно. В палате очень светло. Наша сторона здания выходит на восток, и низкое утреннее солнышко, заглядывая через окно в палату, заливает бледную кожу Леви теплым розоватым светом и бликует золотисто-розовым на белом постельном белье. И вдруг вся сцена выглядит так, будто её нарочно поставили для фан-арта. Я зависаю. Фанат внутри орёт, падает на колени и требует немедленно сделать скриншот. Я делаю вид, что просто дышу и не пялюсь. — Как ты спал? Они будили тебя каждые три часа? Он машет рукой. — Я не спал. Так что неважно. Конечно он не спал. Он всю ночь сидел в засаде и слушал, что там полицейский делает за дверью. Я хочу сказать, что это плохо, и надо поспать днём, но не успеваю. Раздается стук в дверь, а потом молодой мужской голос из коридора с энтузиазмом объявляет, что приехал завтрак. Дверь открывается, и сначала въезжает тележка, а потом входит толкающий тележку молодой человек. Леви хмуро разглядывает это явление. Но парень ничуть не смущен, что его не встречают улыбкой. Видно привык, что в больнице у людей не самый позитивный настрой. — Доброе утро. Я Чейз. Я развожу еду утром и в обед, а вечером Розали придет. В его тележке в специальных пазах один над другим составлены подносы с едой. Я насчитала десять подносов. Значит, это на десять пациентов, а потом он снова поедет на кухню за следующей партией. Чейз ловко придвигает к кровати высокий столик на колёсах — буквой «Г», с выдвижной консолью для лежачих пациентов, чтобы человек мог есть сидя или полулежа. — Сэр, — говорит Чейз с улыбкой в тридцать два зуба, — ваш завтрак. Он очень милый, приветливый и позитивный. Поднос с едой опускается на консоль столика, которая выдвинута над кроватью так, чтобы Леви мог есть, не вставая. Тарелка с чем-то накрыта куполообразной крышкой, чтобы еда не остыла. — Завтрак в постель, сэр! Как в пятизвездочном отеле. Сервис Риц! — Чейз эффектным жестом снимает крышку с тарелки, и нашим глазам предстает — овсянка. От горячей каши идет ароматный парок, и к каше поданы в пластиковых коробочках: сливочное масло, орехи, тростниковой сахар, мед и какой-то джем. Кроме каши на подносе разложены столовые приборы, лежит салфетка, стоит пластиковая чашка с кофе, два поджаристых тоста, ломтик сыра Чеддер, мисочка нарезанных кусочками свежих фруктов, где сверху я вижу ананас, и стаканчик с апельсиновым соком. — Приятного аппетита! Вы кушайте, а я через полчаса тарелки заберу. А если что-то еще нужно, скажите мне. Мне очень нравится мальчик Чейз. Я чувствую, что он добрый и сочувствующий, и ему нравится работать в больнице и помогать людям. Он старается создать бодрый настрой и хорошее настроение. Совсем не каждому человеку приятно ухаживать за другими. И больные редко позитивны. Откуда им быть позитивными? Но есть люди, которые умеют гасить негатив, для кого в этом призвание — помогать, поддерживать делом и словом. Вот Чейз из таких. Я перевожу взгляд на Леви. Он смотрит на поднос, но почему-то не берёт ложку. Что-то не так. На его лице — раздражение и ни тени благодарности. Похоже, мальчик зря старался. Чейз спрашивает: — Сэр, вам помочь приподняться, чтобы есть было удобней? Давайте под спину подушку подложим, — он уже тянется к одной из подушек, чтобы помочь Леви устроиться поудобней. Но не тут-то было. — Не прикасайтесь ко мне, — голос Леви режет как металл, и Чейз замирает с подушкой в руках. — И уберите это. Я не ем в постели. И в уборной на толчке я тоже не ем. Отодвиньте стол, я пересяду в свое кресло и буду есть как человек, а не как свинья. Чейз растерянно смотрит на меня, взглядом спрашивая, что он сделал не так. Ничего, бедный мальчик, просто у кого-то обстоятельства сложные и характер уж очень скверный. Да, мне придётся за него краснеть. Вежливость — это не про него. Но я понимаю, откуда идет его раздражение. Завтрак в постели для Леви — не сервис, а напоминание о том времени, когда он не мог двигаться самостоятельно и полностью зависел от других. И о том, как он не хотел так жить. Ох. Я поднимаюсь, отодвигаю стол и подвигаю кресло вплотную к кровати, под углом — так, чтобы ему не пришлось тянуться. Леви коротко кивает и, не глядя на меня, приподнимается на руках. Он сдвигает себя к самому краю кровати — резко, без лишних движений, очень точно. Одной рукой он упирается в матрас, другой — хватается за подлокотник кресла. На мгновение замирает, собираясь, а потом резко поднимает таз, перенося вес на руки и плечи, и одним коротким движением пересаживается в кресло. В этот момент больничная рубаха предательски распахивается сзади, и на секунду становятся видны боксеры Levi’s, которые я купила для него. Разумеется, он приходит в ярость. Пытаясь запахнуться, он ёрзает на сиденье, дёргает полы рубахи и шипит себе под нос что-то про наплыв дерьма в окружающей реальности. В конце концов рубаха побеждена, и Леви выпрямляется и замирает, снова превращаясь в собранную, закрытую фигуру. Бедный Леви — гордый и скрытный. Я даже представить не могу, насколько унизительным должно быть для него всё это. Он объезжает кровать, и теперь его кресло стоит перед столом с завтраком. Но Леви не приступает к еде. Он обращается к Чейзу: — Вы можете идти. Мне помощь не нужна. Зайдите через полчаса забрать тарелки, — а потом, чуть помолчав, он добавляет: — Спасибо. Меня все устраивает, только я хотел бы чай, вместо кофе, — его голос явно стал мягче. Мальчик Чейз, который немного расстроился, теперь воспрял духом, улыбнулся и кивнул Леви: — Сейчас принесу. Здесь на этаже есть и чай, и кофе. Вы не волнуйтесь. У нас тут хорошо. Просто вы еще не привыкли. Кушайте и отдыхайте. Он выходит из палаты, а Леви сдвигает все предметы на подносе в идеальную симметрию и только потом берет ложку, брезгливо протирает ее салфеткой и начинает есть. — Ну что, съедобно? Сам сказал, овсянка лучше толокнянки. Подойдет? И будь с персоналом повежливее, они же хотят тебе помочь. Он промокает рот салфеткой, прежде чем ответить мне. Я уже знаю, что с набитым ртом он не говорит. — Мне не нужна их помощь, как и твоя. Иди на работу, или ты теперь решила не работать? Вот так. И я получила по мозгам. В палате становится тихо, и за окном слышно, как гудят машины на сто шестидесятой. В этот момент дверь открывается, и Чейз приносит стаканчик с чаем. Поставив его на поднос, он уходит. А Леви брезгливо нюхает этот чай и бормочет под нос, что сюда настрогали прутьев от метлы. Но все-таки делает глоток. Леви прав. Мне надо на работу. У меня гибкий график, и, по большому счету, я сама себе начальник, но не может же лектор опоздать на собственную лекцию! Я начинаю собираться. — Я приду вечером, после работы. Принесу тебе телефон, чтобы ты мог связаться со мной в любое время. Будь осторожен. Делай все, что говорят. Ни с кем не ссорься и ничего не бойся. Он бросает мне взгляд, полный негодования. Он хочет сказать, что он ничего не боится, ни Бога, ни черта, ни Эрена в Путях, но у него во рту каша, и с набитым ртом он говорить не будет, чтобы кашей не плеваться. И пока он старается эту кашу проглотить, чтобы сказать мне пару ласковых, я быстро ретируюсь к двери. — Веди себя хорошо! — и я выскакиваю за дверь, чтобы последнее слово осталось за мной. *** Я вернулась в свой обычный режим. Денек обещает быть не скучным. Уже наметилось несколько амбразур, которые надо будет затыкать своей тушей. Обычный понедельник завлаба. Еще в метро я получила двадцать сообщений от разных людей и университетских служб, с вопросами по работе, мероприятиями, на которых я должна присутствовать на этой неделе, каких-то жалоб и напоминанием про дедлайн — сегодня до пяти часов подать в деканат расписание занятий на следующий семестр. Никогда не могла понять, почему расписание на весну надо подавать в начале осени, но меня никто не спрашивает. Администрация университета, великая и ужасная, пекущаяся о нашем благе денно и нощно, выдумывает правила, смысла которых людям с ученой степенью не понять. Для этого надо иметь мозг администратора. Недаром про тех, кто перешел из науки в администрацию говорят, что они переметнулись на темную сторону или на сторону вселенского зла. Но сегодня я не чувствую боевого настроя, чтобы идти совершать подвиги во имя научного прогресса. Я пью кофе и собираюсь с мыслями в моей каморке в лаборатории. Есть там такое небольшое место, отделенное стеклом от основного помещения, где я сижу, когда мне надо работать с компьютером или бумагами, а не с приборами. Моя территория размером с кладовку для швабр, но мне больше и не требуется: письменный стол помещается, полка для книг и статей тоже, а остальное — излишества. Формально у меня есть ещё один офис, «парадный», где я провожу официальные встречи и веду консультации со студентами. Но бываю я там редко, потому что моя настоящая работа происходит здесь — в лаборатории нейродегенерации, в подвальном этаже нашего здания. Здесь нет окон, и всегда горит свет. Почему нас разместили здесь, известно только господу Богу. Возможно, что Эрену в Путях тоже известно, вот только спросить у него я не смогу. Я бы очень хотела иметь окна в лаборатории, но мне выбирать не приходится — в нашем корпусе такое перенаселение, что хорошо, что вообще дали место. И все время грозятся ко мне кого-нибудь подселить. Мне грустно без Леви. Три дня, которые мы провели вместе были как … Мне сложно подобать слова. Яркими? Сумбурными? Необычными для моей жизни, давно превратившейся в рутину? Безусловно, карьера ученого — это не та же самая рутина, что карьера офисного клерка. Я постоянно решаю новые задачи, езжу по миру на конференции и симпозиумы, взаимодействую с большим количеством людей. Я горю своей работой, и мне совсем не скучно. То, что мы делаем, по-настоящему важно и со временем переведет деменции в раздел «изжитых» болезней. Но правда также и то, что рано или поздно все приедается и превращается в отупляющую обыденность, если одни и те же действия повторяются по кругу, и принципиально нового ничего не происходит. А тут меня просто вырвало из моего привычного мира и вбросило куда-то, названия чему я не знаю. Нет на картах такого места. Я знаю только, что в этом «где-то» представления об устройстве времени и пространства радикально не совпадают с моими. Может я провалилась в кроличью нору, как Алиса? Или улетела в черную дыру, где пространственно-временная метрика разрывается и уходит в бесконечность? А что если это одно и то же? Тогда назовем это «где-то» - Сингулярность Леви. И еще одно событие вселенского масштаба произошло в моем микрокосме — впервые за очень долгое время забилось мое несчастное сердце. Забилось не там, где обычно — в безопасном пространстве фантазий — а где-то снаружи, в реальности, впервые с тех пор, как мой первый и единственный бойфренд на третьем курсе внезапно отчислился, чтобы пойти работать и жениться на девушке, ждущей от него ребёнка. Вот это был урок для меня. Из тех, что не забываются и не требуют повторения. Я выучила все что можно о несовпадении представлений о времени, пространстве и человеческих ценностях, о том, как по-разному можно понимать слово «вместе», и как кто-то может жить сразу в двух историях. Для него встречаться и спать с двумя женщинами было в порядке вещей, в то время как мне такое и в голову не приходило. И выбор он сделал не в мою пользу. После такой «Дрожи Земли» в моей жизни, я взяла паузу в отношениях с мужчинами на неопределенное время, что оказалось несложно, так как времени на личную жизнь все равно не было. Одновременно, у меня развилась какая-то форма эскапизма, с заменой реальных, существующих людей, которые могли оказаться такими же предателями, как мой Алистер, на героев из книг и фильмов. Человек, который не существует, абсолютно недоступен, а значит — безопасен: он не соврёт, не предаст и не уйдет, оставив после себя воронку. Уверена, что я не оригинальна в этом, но я и не претендую. А десять лет назад со страниц Исаямовской манги, а потом и из аниме, ворвался в мои фантазии мир, в котором люди сражались с человекоподобными монстрами за право жить. Исаяма тонкий художник, и его персонажи почти живые — кажется, что у них есть вес, температура и прошлое. Это тогда впервые посмотрел на меня с экрана холодным взглядом миндалевидных серых глаз мрачный тип, который рубил титанов в капусту, спасая людей направо и налево. Хмурое лицо, без тени улыбки. Замкнутый, часто грубый, предельно жестокий к врагам, Леви ничем не похож на романтического героя, но его невозможно представить предателем. Я не верю в романтику. Жизнь не переливается всеми цветами радуги, если, конечно, ты не на гей-параде в месяц Прайда, когда радуги действительно повсюду. В остальное время она, жизнь, как мог бы сказать сам Леви, щедро фонтанирует то дерьмом, то кровью, а иногда и тем и другим сразу. У меня нет настолько мрачного взгляда на мир, но иллюзий тоже нет — и, возможно, поэтому его взгляд мне ближе, чем любой розовый фильтр. В нём есть ясность и холодная честность: мир плох, люди слабы, выборы болезненны — но это не повод ничего не делать. Рядом с таким человеком не станет легче, но станет понятнее, где ты стоишь и за что отвечаешь. Теперь я понимаю, почему меня так тянуло к нему все эти годы. Дело не только в его внешности и харизме. А в том, что он — про выживание без самообмана. Про ответственность без аплодисментов. Про защиту, за которую не ждут благодарности. И так у меня развилась гиперфиксация на капитане Разведкорпуса Леви Аккермане. У меня и половины земного шара, как женщин, так и мужчин. *** Кофе закончился, и я вылезаю из своей щели, чтобы начать выполнять все, что нужно на сегодняшний день. И, занимаясь делами, я все время проверяю телефон, чтобы не пропустить звонок из больницы, если там что-то произойдет. В середине дня я отправляюсь к проректору по академической работе. Это администратор очень серьезного уровня, вице-президент университета по учебной и научной части. Я знаю ее, потому что мы несколько раз работали в одних и тех же комитетах университетского сената. Я хочу поговорить с ней, чтобы Леви дали разрешение у нас посещать занятия. Он сказал мне, что хотел бы учиться, и сейчас мы будем это осуществлять. Позвонив и испросив аудиенции еще утром, я получила пятнадцать минут в час дня. И теперь я направляюсь в административный корпус для этого разговора. Колумбия — университет очень либеральный, а значит, щедрый на социальные программы: помощь малоимущим студентам, поддержка школ — особенно в бедных районах, домов престарелых, больниц и всевозможных инициатив «на благо общества и отдельных граждан». Так что помощь Леви вполне можно вписать в эту категорию — как вклад в общественное благо, даже если сам объект помощи совсем недавно прибыл сюда из нарисованного мира. Разумеется, эту деталь мы аккуратно опустим. *** В приемной секретарь, или, как теперь политкорректно говорить, административный ассистент, просит меня подождать. Я сажусь на стул перед закрытой дверью в кабинет и слышу оттуда неразборчивый бубнеж на повышенных тонах. Кто-то с кем-то выясняет отношения. Секретарь тактично делает вид, что ничего не слышит. Хорошо, что меня это не касается. Иногда полезно иметь знакомства в высоких кабинетах, хотя в целом от начальства лучше держаться на расстоянии вытянутой руки. А лучше — двух. Примерно по принципу: Боже, храни нашего Президента. И храни его как можно дальше от нас. Но доктор Лиз Уильямс — редкое исключение. Она не из тех администраторов, которые в глаза не видели ни лаборатории, ни аудитории, зато с упоением плодят циркуляры и предписания, выполнение которых либо парализует работу, либо просто невозможно. Лиз пришла в администрацию из науки, а не из бухгалтерии. У неё за плечами успешная академическая карьера, у нее мозг, привычный к данным, а не к демагогии, и яростное неприятие планов по превращению университета в бизнес-центр. Она здесь не для того, чтобы считать прибыль, а чтобы напоминать, зачем вообще существует университет. Да, ей скоро на пенсию, и, вместо того чтобы тихо доживать, она решила устроить последний, но принципиальный бой за образование и науку с теми, кто на все приклеивает ценники, и у кого в глазах денежные знаки вместо зрачков. Впрочем, я не хожу в плохишах даже у тех, для кого университет — это бизнес, потому что регулярно приношу в университетскую казну миллионные гранты от NIH и NSF. Нейродегенерация нынче тема востребованная, и нас финансируют хорошо. Мои мысли прерывает звук резко распахнувшейся двери: из кабинета проректора быстрым шагом выходит мужчина средних лет и, даже не кивнув секретарю, скрывается в коридоре. Кто он, я не знаю, но очевидно, что он только что получил взбучку. Теперь моя очередь. Я вхожу в кабинет. Лиз стоит у окна и смотрит на улицу, на кампус. Дыхание у неё неровное — кто-то только что серьёзно потрепал ей нервы. Не оборачиваясь, Лиз говорит сквозь зубы: — Увеличьте бюджет спорту на 30 процентов, а деньги возьмите из академии, — она демонстрирует средний палец. — На вот, выкуси. Не будет такого, пока я в этом кресле. Вот боевая тетка! И не стесняется при мне откровенничать. Знает, что я союзник. Респект. — Амина, добрый день, будь он неладен. Что там у тебя? — Здравствуйте, у меня запрос на социалку. — Кому? И тут я рассказываю ей о человеке, с потерей памяти, похожем на бывшего военного, в инвалидном кресле и со следами ранений, у которого никого нет. Объясняю, что я нашла его на улице и стала контактным лицом, что он в больнице, и что я буду помогать ему и дальше. Показываю фотографию Леви, которую сделала, когда его забирала скорая помощь. В конце объясняю, что полиция ничего не может найти на него, и пока никто не обращался с опознанием. — Вот для кого нужна социалка. Чтобы он мог приходить к нам на занятия по интересам, вольнослушателем, не на дипломные программы. Обучение стимулирует память. Возможно, это поможет ему вспомнить, кто он есть. Лиз долго смотрит на меня. Мне надо выдержать ее взгляд и не стушеваться. Похоже, мне удалось. Она вздыхает. — Сердобольная ты девочка. В прошлом году деньги выбивала на повышение зарплаты аспирантам с учетом инфляции, в этом году пристраиваешь инвалида с амнезией. Ладно. Оформляй документы. Разрешение дадим. Пусть ходит и слушает, что хочет. Может, и правда что-то вспомнит. Только чтобы никаких жалоб, что ему что-то недодали, как инвалиду! С этим разбирайтесь сами, и я тебе этого не говорила. Хороший она человек, хоть и резкий. Дала разрешение на помощь без волокиты и выяснений. Я уложилась в пятнадцать минут, которые мне выделили, и, поблагодарив Лиз, покидаю кабинет. В коридоре я дохожу до лестницы и поворачиваю за угол. И там, где меня уже никто не увидит, приваливаюсь спиной к стене и так стою несколько минут, стараясь размеренно дышать. Хорошо бы еще, чтобы колени не подгибались. От пережитого стресса меня немного потряхивает. Мне никогда не приходилось столько врать. Ненавижу вранье. Одна надежда, что это скоро кончится, когда мы получим документы. Ох Леви, на что я иду ради тебя! Фанат внутри вытягивается в струнку и отдает салют, прижав кулак к сердцу. В голове вспыхивает сцена из четвертого сезона: Ханжи спасает тяжело раненого Леви, когда Флок Фостер хочет его добить контрольным выстрелом в голову. Пока Фостер отвлекся на Зика, Ханжи хватает Леви, прижимает к себе и прыгает с ним в реку. Пули секут воздух и воду, но течение уносит их прочь. Спасая Леви, Ханжи рискует своей жизнью и оказывается вне закона. Я не прыгаю в реку под пулями, но, помогая Леви, тоже оказываюсь по ту сторону правил. *** Дальше я все делаю на автомате. Лекции для «мальков», то есть для моего бакалаврского курса по микробиологии, я могу читать даже во сне. Расписание я составила, взяв макет с прошлого года. Встречу провела по интернету с партнерской лабораторией в Новой Зеландии и проверила все, что сделали за день мои ассистенты. Теперь я могу уйти. Ничего не ела с утра. Желудок напоминает об этом неприличными звуками и ощутимой резью. Куплю что-нибудь по дороге в больницу и вместе поедим. А может быть что-то купить в больничном кафетерии? Я ела там, когда приходила к бабуле. Это не ресторан отеля Риц Карлтон, но у них совсем не дурно. И даже есть мороженое. Леви будет доволен. Та еда, которую кухня готовит для пациентов, только условно съедобна. Бабуля ее не ела. Я приносила для нее еду из врачебного кафетерия. Решено. Так и сделаю, чтобы не терять времени. А может мы сможем туда спуститься вместе с Леви и там поесть? Вывезти его из палаты и погулять, хотя бы по больничным коридорам, было бы неплохо. Если мне разрешат. А если нет, тогда я куплю еды в кафетерии и принесу ему в палату. По пути я останавливаюсь в мини-марте Walgreens, где покупаю для Леви предоплаченный сотовый телефон системы TracFone. Программирую туда свой номер, а его номер забиваю себе. Все. Связь обеспечена. Не будем обмениваться сигналами цветного дыма. Будем звонить друг другу, как и положено в двадцать первом веке. Со мной происходит что-то странное. Я иду в больницу, прекрасно понимая, что впереди нас ждут неприятности, бюрократия, чужие подозрения и длинный, утомительный путь без гарантий на счастливый финал. Разум подсказывает, что всё это — плохая идея, и список аргументов против можно писать мелким шрифтом на несколько страниц. Тогда почему я ловлю себя на том, что шаг ускоряется сам собой? Что плечи расправляются. Что внутри — не тревога, а какое-то нелепое, почти подростковое ожидание. Сентябрь, между прочим. Осень. Люди носят пальто и жалуются на погоду, а у меня в голове почему-то апрель. Почему мир вдруг стал ярче? Почему я почти бегу, будто опаздываю на что-то важное? Я говорю себе, что это адреналин. Стресс. Эффект спасателя. Психологическая компенсация. Всё что угодно — только не то, о чём я думаю на самом деле. Потому что если честно… Мне кажется, что я иду на свидание. Господи… Я кажется, влюбилась. Не по-фанатски, как раньше, а по-настоящему. И, что хуже всего, мне это совсем не кажется ошибкой.