Теория супер струн или эффект наблюдателя

Я выхожу из лифта в уже привычный коридор Неврологии. Ищу глазами робота Мокси, который запомнился мне утром, создав какую-то футуристическую атмосферу на этаже. Я уверена, что этот эффект существует только для меня, другие давно привыкли, а я знала про таких роботов только в теории, и сама никогда не видела. Но Мокси нигде не видно. Скорее всего, его вечером паркуют в аптеке заряжать аккумулятор. На посту я спрашиваю, можно ли мне пациента из 807 палаты вывезти на прогулку. Дежурная медсестра шелестит бумажками медицинских предписаний, потом проверяет что-то еще на экране компьютера и только после этого дает мне разрешение погулять с Леви. Я подхожу к палате и вижу, что полицейского поста больше нет — человека нет и стула нет. Значит, решили, что пациент не опасен — в охране не нуждается, и других охранять от него не нужно. Это хорошая новость. Ртутный столбик термометра моего и без того хорошего настроения поднимается еще на три деления. Фанат внутри радостно хлопает в ладоши, и я мысленно шиплю на него: «Тише, веди себя прилично». Я стучусь в дверь, но ответа не слышу. Может его нет там? Увезли на какие-то обследования? Это странно, потому что в шесть часов вечера диагностика работает только в скорой помощи. Подождав немного, я приоткрываю дверь и просовываю голову, чтобы взглянуть, там он или нет. Ничто не могло подготовить меня к тому, что произошло дальше. Хорошо, что я уже несколько лет занимаюсь тайским боксом, и у меня хорошая реакция. Я успела захлопнуть дверь, а иначе осталась бы без головы. Мне в голову летел айпед. Ошалевшая, я стою в коридоре и созерцаю закрытую дверь. Лямка рюкзака съехала у меня с плеча, и рюкзак свалился на пол. Что сейчас произошло? Он запустил в меня айпедом? Или он не знал, что это я, и швырнул айпед в открывающуюся дверь? Или он просто швырнул айпед? В любом случае, похоже, у него окончательно отъехали мозги. Видимо, нам на самом деле нужен доктор Пайк, если он сможет понять что-нибудь в психике ожившего персонажа аниме. Если Леви будет отмачивать такие фортеля, его упекут в лечебницу строгого режима, и вытащить его оттуда я не смогу. И все-таки, что там произошло? Кто или что могло его так взбесить? И где же его хваленая выдержка и хладнокровие, даже в бою, под пулями и против дюжины противников? Но, что бы там ни было, он не должен так вести себя. Этому надо положить конец. Я стою и думаю, что мне делать дальше. Заходить в дверь я больше не решаюсь. Я не боюсь его, но устраивать скандал в неврологии, где его наблюдают, как пациента с диссоциативным расстройством, было бы крайне неосмотрительно. Нам и так повезло, что никто не прибежал на грохот хлопнувшей двери. Наверное, подумали, что сквозняк. Пока я собираюсь в кучу, открывается дверь, и Леви в своем кресле появляется в дверном проеме. Он кидает мне мрачный взгляд, потом быстро смотрит направо и налево и, не увидев ничего подозрительного, разворачивается на 180 градусов и уезжает назад в палату. Я слышу ледяное «заходи», которое он бросил, не оборачиваясь, и через открытую дверь вижу, как он подобрал айпед, валявшийся у стены. Подняв рюкзак с пола, я вхожу в палату и закрываю за собой дверь. Леви сидит, отвернувшись, и смотрит в окно. Плечи напряжены, спина прямая, будто он проглотил железный прут. В руках он сжимает злополучный айпед. Даже если этот айпед пережил лобовое столкновение с дверью и падение на пол, потому что у него дорогой и очень качественный кейс, то сейчас ему точно придет конец — Леви разломает его на куски пальцами. Глядя на него, я лихорадочно пытаюсь понять, что произошло. Айпед как-то связан с его вспышкой? Он прочитал что-то про нашу жизнь, что возмутило его до глубины души? Похоже, мне придется отвечать перед ним за весь наш мир. И тут пошло-поехало. Леви резко разворачивается в кресле, и его живой серый глаз впивается в меня, а незрячий — все так же безучастен. Я снова чувствую себя на допросе: тонкий лед доверия между нами тает в один момент. Он не предупреждает — бьет сразу: — На твоей машине, — «твоей» он выделяет голосом, — я прочитал отвратительный гнусный поклёп на меня. И если это прочёл я, то это может прочесть кто угодно. Уф… Я была права. Но это не про наш мир. Он прочел что-то фанатское про себя, потому что я не вычистила историю поиска в браузере, а все пароли сохраняются автоматически. — Что ты прочел? — я стараюсь говорить спокойно, без раздражения. Хватит и того, что он на последнем градусе бешенства. Из нас двоих кто-то должен сохранять разум. Я принимающая сторона, меня не ломает от адаптации в чужой вселенной, а значит, это я должна сохранять хладнокровие сейчас. — Кто-то пишет, что я был с какими-то женщинами, с кем-то сношался во все дырки в общественном месте. С женщинами, про которых мне ничего не известно, — он стискивает зубы и пальцами сжимает злосчастный айпед, словно хочет выдавить из него воду. — Автора этого пасквиля зовут Улыбака123. Он твой знакомый? Почему это на твоем компьютере? Теперь я знаю, что произошло. Я получаю уведомления на новые фанфики по АОТ. Леви нажал на ссылку и прочитал фик с прошлой недели. А это было четыре страницы громкого секса между тремя персонажами: Леви, ОЖП 1 и ОЖП 2. Леви — альфа самец, с неуемным либидо — нещадно драл двух девиц в разных позах и на разных поверхностях. Описания этого действа были до того гротескными — например, от возбуждения у Леви «звенели яйца» — что я прочитала это как пародию на тысячу фиков про Леви, где он изображен как неотразимый, трусослетательный мужчина. Я должна отразить удар. — Я не знаю, кто такой Улыбака123. Мой компьютер показывает все публикации в интернете в открытом доступе, — я не уверена, что он понимает, что это значит, но главное, чтобы понял, что я не имею к этому отношения. — Леви, мне очень жаль, что ты начал узнавать наше общество не с лучшей стороны. Его взгляд исподлобья может порезать, как финка. Недаром в «Без сожалений» Фэлон, командир отряда, в который Эрвин определил Леви, Фарлана и Изабель, визжал от его взглядов: «Как ты смеешь так смотреть на старшего по званию!» Потому что когда Леви так смотрит, понимаешь — сначала взгляд, потом — нож. — Если ты не знаешь, кто он, тогда помоги мне его найти и заставить убрать эту клевету. Он не удовлетворен моим ответом и ждёт от меня действий — я немедленно должна начать поиски Улыбаки123, чтобы его или ее настигло заслуженное возмездие. — А потом, я скормлю ему его … уши. Эти «уши» меня посмешили. Я уверена, что он хотел сказать совсем другое слово, но сказал именно «уши». Леви мне всегда представлялся человеком резким и не стесняющимся в выражениях, но реальность оказалась куда сдержаннее. За исключением того злополучного утра с яйцами в микроволновке, я ни разу не слышала от него нецензурщины. И даже тогда я слушала «концерт» из коридора, а потом не сказала ему. Так что мат от уха до уха в его голове я не услышу, потому что он хочет, чтобы его видели не как неотесанного хама из трущоб, а как человека приличного и достойного уважения. Чтобы не нависать над ним в разговоре, я сажусь на стул и жестом предлагаю ему подъехать ко мне. Мне стыдно, что он нашел такой текст про себя, не пробыв здесь и недели. Но наш мир — не розовая вата, и он должен понимать, что здесь происходит. Леви подъезжает, и я говорю: — Ты же знаешь, что такое газеты и пресса вообще… — Ты считаешь, что я дерьмовый идиот? — он перебил меня и бросил в мою сторону убийственный взгляд. — Я знаю, что такое газеты. За такую публикацию в газете я бы нашел автора и скормил его титанам. Я бы выпустил его погулять за стенами. Только я думаю, что такую грязь и низость ни одна газета не напечатает. Врагу не пожелаю оказаться в плохишах у Леви Аккермана, но в этом он ошибается. Что публикуют, зависит от газеты, но это мы обсуждать сейчас не будем. Хорошо, что он не знает, что люди создают чат-боты с его персоной, и что они с этими ботами творят. Он бы сон окончательно потерял. Я терпеливо жду, пока он выпустит пар. — Ты прав. В обычных газетах такое не напечатают. Ты познакомился с помойной ямой нашего общества — соцсетями и подобными платформами. Это не газета, это как надписи на стене в сортире. Можешь написать, что хочешь, и тебе ничего не будет, потому что никто никогда не узнает, что это сделал ты. Если тебя не поймают с поличным. Леви смотрит на меня, и я вижу, как его глаза сужаются в те самые бронебойные щелки, которые вызывают трепет у врагов и у фанатов, но по разным причинам.. Я выставляю руки вперёд в жесте «успокойся, не бросайся на меня, я ни в чем не виновата». Я вижу, что он изо всех сил сдерживается сейчас, чтобы не начать все крушить. Я вспоминаю третий сезон — его выпученные глаза и рот, разинутый в крике «Ке-е-енни» так широко, что кишки были видны. Вот такой градус бешенства он сдерживает сейчас. Другой человек на его месте уже давно орал бы благим матом, потрясал кулаками и брызгал слюной. — Мне очень жаль, что ты это увидел. — А если б не увидел и не знал, тогда всё можно? Я вздыхаю. Мы на новой территории. Хотим мы или нет, Леви знаменитость. А меня никогда не касалось эта проблема. Я не знаменитость. Я никому не нужна и никому не интересна. Никто не стал бы писать про меня фанфики или таблоидные сплетни. Как живут эти люди, когда про них пишут бог знает что, их вылавливают, врываются в гостиничные номера, чтобы получить информацию, которая может стать путёвкой в жизнь какому-нибудь деятелю жёлтой прессы? Я не знаю, как они защищают свою частную жизнь и свое достоинство. Как они учатся не обращать внимания на всякие низости, сплетни, которые про них пишут? — Ну конечно нельзя. Но ты подумай сам. Представь, что ты для них не живой человек, как для меня, а сказочный герой. Ты для них сказка. И в своих сказках они фантазируют о любви и интиме… Леви снова перебивает меня: — Что это за фантазии такие? Если у тебя в голове грязные мысли, держи их при себе. Кто дал право этим грязным свиньям публиковать такое обо мне? В вашем обществе живут одни извращенцы? Его последнее заявление стало для меня очень неоднозначным. С одной стороны, я понимаю его возмущение. Я бы не хотела прочитать такое о себе. Но в то же время, мне как человеку современному и либеральному, очень не нравится его отношение к этому. От его слов разит цензурой, ханжеством и двойными стандартами для мужчин и женщин. Женщина, проявляющая интерес к сексу, считалась бы похотливой самкой, распущенной и порочной, кому не место в порядочном обществе. А мужчина, посещающий публичный дом пару раз в неделю, особенно без огласки, считался бы добропорядочным джентельменом. Разумеется, я не обвиняю Леви, потому что люди в то время имели другой менталитет, но мне стоит задуматься, что нужно сделать, чтобы этот менталитет со временем поменялся. Внезапно он говорит: — Я хочу уйти отсюда. Если это тот новый мир, за который мы проливали кровь, то оно не стоило того. Оно не стоило ни одной жизни, ни одной капли крови, ни одного сожженного сердца. Вы все извращенцы, вам всем место в сумасшедшем доме или в тюрьме Он опускает голову. Возможно, что другой на его месте сейчас бы заплакал. Но капитан Леви Аккерман не плачет. Не тот человек. — Я хочу вернуться домой, — его голос звучит глухо. У меня сжимается сердце от его слов и горечи его тона. Мне хочется обнять его, но я не решусь на такое, особенно после того, что он сегодня прочел. Чтобы не получилось: не протягивай руки, а то протянешь ноги. Ограничусь словами: — Леви, я бы очень хотела помочь тебе вернуться домой, но я не знаю, как это сделать. Я уже говорила тебе. Я не знаю, как ты попал сюда. Это физически невозможно. Произошло что-то, чему нет объяснений в современной физике или биологии. Тебе придётся пока жить здесь. Мне очень жаль. Мне вдруг приходит в голову, что для него всё это — не отдельный инцидент, а продолжение одного и того же шока. Как страшный сон, когда тебе кажется, что ты проснулся, и монстры тебя не достанут, а оказалось, что ты только провалился в кошмар еще глубже. Сначала он узнал, что его мир ненастоящий. А теперь понял, что в нашем мире он фантазия; не субъект, а контент, не живой человек, а «персонаж, с которым можно всё». Его острая реакция, прилетевшая мне в голову, — это не просто злость, это стыд. Но он не ханжа и не моралист. Он человек, выросший в бедности и насилии, с жёстким кодексом достоинства, у которого честь — единственный капитал. Он воспринял все это как унижение, даже надругательство, и наглое вторжение в личные границы. А на унижение Леви отвечает всегда одинаково — ножом. Господи, только бы не ляпнуть, что я сама читала эротические фики и фантазировала о том, что я бы почувствовала с ним. Если мои руки будут на его плечах, его лице, в его волосах… Он тогда наверняка эти руки мне отрежет, как Зику. Ох. Он смотрит в пол. Мне кажется, что он хочет раствориться и исчезнуть. Мысленно я говорю ему, что и у меня бывает такое чувство, когда хочется исчезнуть. Но почему-то мы продолжаем идти вперёд. С надеждой, что завтра будет новый день, и будет лучше. А Леви, который прошел тридцать три круга Дантова Ада, когда их всего девять, должен уметь это, как никто. А может, попробовать объяснить ему по-другому? Попытка — не пытка! Шуточка в стиле Леви заканчивается тремя смайликами, у которых глаза смотрят в разные стороны. — Леви, я говорила тебе, что ты очень знаменит в нашем мире. Теперь ты сам убедился. Фанаты пишут про тебя истории и стихи, рисуют и делают свою анимацию. Ты будешь натыкаться на это. Попробуй увидеть в этом комплимент. У многих — ты любимый персонаж, сильнейший солдат человечества, отважный герой. А еще тебя часто изображают неотразимым мужчиной, перед которым не может устоять ни одна женщина. А то, что ты прочел, это пародия, шарж, на те работы, где ты не живой, а картонный, идеальный герой, каких не бывает. Это гротеск, сарказм, вполне в твоем духе. Черный юмор. — Где здесь юмор? Это оскорбление. Грязь и мерзость, — а после этого он вдруг добавляет что-то, что я не ожидаю услышать. — Я хочу посмотреть это аниме, то которое создал Исаяма. Про мой мир. Я хочу знать, что в вашем мире известно про нас. Чтобы знать, что ожидать в дальнейшем. Сделай так, чтобы я смог посмотреть. Вот тут он удивил меня. Я согласна. Конечно, он должен знать. Но раньше он не хотел смотреть, потому что не хотел видеть своих мертвых живыми. Слишком больно. Значит теперь, он немного привык, и чтобы получить, как ему кажется, стратегически ценную информацию, он готов смотреть. Это очень созвучно мне. Я сама долго не могла смотреть видео, где были мама и папа. Мои родители любили снимать нашу жизнь. На память, чтобы сохранить что-то, что без этого исчезнет и забудется. Они снимали праздники, дни рождения, наши поездки, и есть видео с их свадьбы. Все эти видео были на дисках, а диски были мною убраны в шкаф на самую высокую полку, где я не могла наткнуться на них случайно. Но прошло много лет, и сейчас я рада, что они у меня есть, и я не забыла лица моих родных и их голоса. Для него АОТ станет таким семейным видео. Это хороший план. Конечно, он должен знать. *** Нам повезло, что никто не зашел в палату за те двадцать минут, что мы «обсуждали» авторские интерпретации Атаки Титанов. Нас бы накрыли с поличным. Мы не говорили громко, ведь Леви не повышает голос, когда злится, наоборот, он становится тише, язвительней и опасней. Но впредь мы должны быть более острожны — не называть имен и не вести себя как старые знакомые. Хорошо, что полицейский пост сняли, иначе наш провал был бы неизбежен. Будем соблюдать камуфляж. — Джонни, тебе ужин приносили? Он смотрит на меня хмуро, но уже не убийственно. — Приносили. Женщина, Розали. Сказала, что она из Пуэрто-Рико. — Ты ел? А мальчика Чейза в обед не обижал? — Не обижал и ел. Еда — дерьмо, но ел. Мне все равно. Значит, ужин нужен только мне. Он, с его контролем веса, больше есть не будет. — А погулять хочешь? Здесь хороший парк, с дорожками. Сможешь поездить и кресло новое опробовать. Ты же хотел баланс проверить. Мороженое тебе купим, а мне купим поесть, воздухом подышим и обсудим без свидетелей все, что сегодня было. «Помимо знакомства с фанатской литературой», — добавляю я про себя. Леви одобрительно кивает. Мне показалось, что он обрадовался моему предложению, хотя по нему не поймешь. Но он больше не похож на громовое копье, которое вот-вот рванет. Я вижу, что ему очень хочется покинуть эту комнату, хотя бы на время, потому что здесь он пленник, даже если его больше и не охраняют. Но его беспокоит больничная рубаха. Он подъехал к зеркалу и с раздражением проверил, что все завязки завязаны, и рубаха не разошлась сзади. Он цыкает, глядя на себя в зеркало: — Вот дерьмо, я как баба, без штанов и в платье на завязках. Это уже другая рубаха — ему сегодня дали все чистое, и этим он должен быть доволен, но рубаха, распахивающаяся на спине, его бесит. Особенно после того, что он сегодня прочитал и понял про наш мир, он не намерен показывать никому ни миллиметра своего тела, и, возможно, хотел бы приобрести балаклаву или противогаз. Не могу сказать, что я его осуждаю, и кое-какие средства маскировки у нас имеются. — Леви, накинь куртку сверху. Там прохладно, и больничную рубаху прикроет, — я достаю куртку из сумки, в которую сложили его вещи, и протягиваю ему. Он берет куртку, продевает руки в рукава и застегивает все пуговицы до самого подбородка. После этого я даю ему темные очки, кепку и перчатки, которые он надевает на руки, чтобы крутить колеса. Он должен быть доволен. В этом наряде даже он похож на пугало, самое обычное больничное пугало, тем более, что сегодня у него щетина. Он не брился со вчерашнего дня, потому что бритвенные принадлежности ему не дали, как и другие острые и режущие предметы. Я вспомнила, что даже пластиковый нож не приносили во время завтрака. Я вдруг понимаю, что эта рубаха все время подспудно напоминала мне — когда Кенни находит его после смерти Кушель, Леви нарисован в длинной, до щиколоток, простой рубахе из грубого полотна. Может ли больничная рубаха стать триггером детской травмы? По собственному опыту, я знаю, что триггером травмы может стать все что угодно, даже отдаленно напоминающее травмирующие события. Я поговорю завтра с врачом, чтобы разрешили носить свою одежду и дали безопасную бритву побриться, хотя бы в присутствии персонала. Мы готовы. Подъехав к двери, чтобы выезжать из палаты, Леви поднимает руку и проводит ладонью по дверной поверхности, а потом пальцами нащупывает небольшую вмятину от айпеда, который он метнул в дверь. Я иду за ним, и вижу это. Не поворачиваясь ко мне, он говорит негромко, своим обычным низким голосом, который я люблю: — А у тебя хорошая реакция. Ты дверь быстро закрыла. Это он так просит прощения? Ну допустим… — Не швыряйся айпедами, Леви. Покалечишь кого-нибудь, у кого нет такой реакции, как у меня, — я перевожу этот инцидент в шутку. Я знаю, что он не хотел ударить меня, и я хочу показать, что я не злюсь на него, и он не должен многословно извиняться. Леви цокает и бросает на меня косой взгляд. Мы покидаем палату, проходим к лифтам и спускаемся на второй этаж. Врачебный кафетерий - только условно врачебный. Там могут есть посетители, администраторы и даже больные, если они могут туда спуститься. Это большая столовая, и мы с Леви проходим в зал с едой. Я быстро смотрю, что у них есть, и беру себе сэндвич на круассане с салатом из тунца и кофе. После этого я показываю Леви, где холодильник с мороженым. Это безусловно не бар с мороженым, со ста разновидностями этого лакомства, но с десяток разных брендов у них есть. Леви подъезжает холодильнику и рассматривает мороженое за стеклянной дверью. Я беру побольше салфеток, чтобы руки вытирать, если потечет. Эрен в Путях послал ему то, что он любит — простое ванильно-сливочное мороженое в вафельном рожке. Я вижу, как заблестели его глаза. — Чай взять тебе? Он мотает головой. Леви отказался от чая! Значит, мороженое — больший магнит. Похоже, настроение сейчас значительно улучшится. Я посылаю во вселенную смайлик, который улыбается чуть шире обычного. Из здания мы выходим в больничный парк. Леви не катится рядом со мной. Он сразу уехал вперед — испытывать свое кресло. Я с восторгом наблюдаю за ним. Как красиво он двигается! Даже в кресле, даже одетым как больничное пугало, он не выглядит жалким. Изящный и грациозный даже в кресле, он не едет — он летит, мощно толкаясь сильными руками. Вот он разгоняется и резко останавливается, чтобы проверить тормоза на хорошей скорости. Потом пробует повороты вправо и влево, а затем делает пируэт, такой же как в тот день, когда привезли это кресло. Я очень надеюсь, что он доволен: кресло безотказно выполняет все его маневры. И если у него сейчас хорошее настроение, то после мороженого станет еще лучше. В парке царит осень, и пахнет осенью — днём шел дождь, и в воздухе стоит запах мокрой опавшей листвы. Так пахнет только осенью. Кто-то хорошо спланировал этот парк. Аллеи из взрослых деревьев с кронами, смыкающимися над дорожками, создают впечатление шатра из пестрой ткани, сотканной из всех осенних красок и текстур. Пока он ездит, я хожу по дорожкам в поисках места, где можно устроить импровизированный пикник. Я не хочу сидеть на мокрой скамейке, и мы решаем устроиться в беседке, где под навесом сухо. Нам повезло, что здесь никого нет, а значит можно обойтись без маскировки. Леви вкатывается в беседку по пандусу, а я вхожу по ступеням. Я слышу его довольное хмыканье: — Хорошо для калек устроено. Даже почти не чувствуешь себя дерьмом. «Светлое будущее» получает зачет. Если Леви признал, что меньше чувствует свои ограничения, то это даже не комплимент, это — победа. Он паркует свое кресло рядом с лавочкой, где сажусь я, и ставит кресло на тормоз, чтобы не откатывалось, а потом снимает перчатки и очки. Я выдаю ему рожок с мороженым и салфетки. Дальше мы мирно и молча едим — каждый свое, и каждый в своих мыслях. Когда он съел приблизительно половину от своего рожка, я начинаю различать на его лице признаки аккерманской улыбки — уголки рта чуть поднялись вверх, и взгляд скользнул вниз. Вот так Исаяма нарисовал его улыбку. Леви улыбается — будто тайком, не встречаясь глазами, словно стесняется этой улыбки и прячет ее от мира. Милота! Где-то внутри фанат делает маленькое победное сальто — и тут же притворяется, что его здесь не было. А вокруг нас осень, как маститый живописец, разложила свои краски: золото, мёд, тёплая охра, глубокий бордо и прозрачные зелёные остатки лета. Свет просачивается сквозь кроны, как сквозь старинные витражи, и листья светятся изнутри, будто в них задержалось солнце. Я достаю телефон и делаю фотографию. Я люблю фотографировать осень. Есть в этом что-то, объединяющее меня с Вселенной. Мне приходит в голову мысль: может и он захочет фотографировать? Занятия искусством полезны для психики; есть вот даже арт-терапия. А заодно я отдам ему телефон, который купила для него. Я показываю Леви осеннюю фотографию на экране. Он смотрит молча и долго. А потом смотрит перед собой. А потом ещё раз на экран. — Хочешь фотографировать сам? — я вынимаю из коробки новый телефон и отдаю ему. — Телефон — это не только звонки. Это фотоаппарат, экран для видео и книг, радио. Ты можешь читать новости, делать заметки или записывать свои наблюдения голосом. Когда я упоминаю радио, он поднимает на меня взгляд, и я читаю удивление в его здоровом глазу, а больной глаз как всегда ничего не выражает. Почему его удивило упоминание радио? Немного поскрипев мозгами, я соображаю: в его время радио использовалось только для передачи информации на расстоянии, в основном военными. Беспроволочный телеграф. Тогда еще не было радио индустрии. Он не знает, что есть сотни радиостанций, каждая со своей тематикой и аудиторией, что можно слушать музыку, новости, передачи обо всем на свете, радио спектакли. И все это можно делать с телефона. Я расскажу ему потом. Все сразу невозможно. Он держит телефон в руках. Я показываю, как запустить камеру. Он слушает внимательно и касается экрана там, где я показываю, а потом говорит — своим негромким низким баритоном, почти без интонаций, от чего слова звучат еще больнее: — Фотография сохраняет момент. У меня не было карточек тех, кто мне был дорог и умер до того, как Парадиз открылся миру. Потом у меня появились фотографии друзей. Теперь их больше нет. От его слов мое сердце рвется на части. Я так сочувствую ему и ничем не могу помочь этому горю. Разве что предложить будущее вместо прошлого? Может быть, он захочет создавать новую историю? И начать можно прямо сейчас. — Леви, здесь очень красиво. А уже через несколько дней все листья облетят, и деревья будут стоять голые, с чёрными мокрыми стволами. Будет промозгло, холодно и мрачно. А ты можешь сохранить эту красоту навсегда. Сделай фотографию. Найди, что тебе нравится, и сделай снимок. Или десять. И они сохранятся в твоем телефоне. А если захочешь — мы их напечатаем, чтобы были настоящие фотографии. Вставим их в рамки, и ты сможешь их повесить на стену или поставить на стол. Леви водит телефоном, примериваясь, что снять, но так и не делает ни одного кадра. Он кладет телефон на колени и поворачивается ко мне: — После Дрожи Земли, все было сожжено, разрушено и вытоптано титанами Эрена. Мир не был красив, — он машет рукой, указывая на парк. — Для тех, кто остался жив, мир стал кошмарным бредом. Тогда тоже делали фотографии, но не для красоты, а для памяти. Чтобы люди помнили, как это было. Чтобы такое никогда не повторилось. Он смотрит вперед. Он не видит соборную красоту нью-йоркской осени, его взгляд направлен вдаль или внутрь, в свою память, в свою скорбь. Вот тебе и арт-терапия. Мне нужно срочно что-то придумать, чтобы вернуть его улыбку или хотя бы прогнать эту тень с его лица. Я напряженно думаю, и триумвират из Вселенной, Эрена в Путях и моего собственного мозга, генерит мне идею, которая может поднять дух именно ему — человеку, который летал, как Икар. Я снова достаю телефон, который уже успела убрать в карман. — Леви, я сейчас что-то покажу тебе. Он смотрит настороженно: — А у меня не зазвенят от этого яйца? Фу! Грубиян! Но зато честно. Фанат внутри тихо хихикает, закрывая ладошкой рот. Он теперь будет очень осторожен. Как в той сцене в конце третьего сезона, когда они наконец вышли к морю. Все мальки и Ханжи рванули к воде, хватая и рассматривая все, до чего могли дотянуться. Осуществилась их мечта, и это был самый счастливый момент во всей истории за десять лет! Один Леви остался стоять на берегу, застегнутый в китель до самых бровей, и кричал Ханжи, чтобы ракушку не трогала, потому что она может быть ядовитой. — В нашем мире нет УПМ, но ты все равно сможешь летать. Сам, не так как на самолете или дирижабле. Чтобы было ощущение полета. Я думала, что он сейчас оживится, заинтересуется, но я не вижу на его лице никаких эмоций. Он просто ждет, что я скажу дальше. Это потому, что Леви боится разочарований. Жизнь слишком часто обманывала его. Он не надеется раньше времени, чтобы не разочароваться. — Есть два вида летательных аппаратов, которые позволяют человеку взлетать и парить в воздухе без использования двигателей. Это парапланы и дельтапланы. Показав несколько фотографий, я запускаю видео. Я человек нелетающий, но даже у меня захватило дух — человек парит над землей, как птица, как орел, гордый и свободный, без усилия удерживаемый воздухом. И тут я вижу, что его проняло. Он подается вперед, чуть не носом уткнувшись в экран, и взглядом следит за дельтапланеристом, парящим над ущельем. В этом полёте нет победы над гравитацией, нет рывка и борьбы — только скольжение, тихий договор с ветром: ты не сопротивляешься, и он держит. Как будто небо само подхватывает и несёт. Земля отступает вниз, теряет резкость, превращается в узор из линий и пятен, а всё лишнее остаётся где-то далеко, вместе с тяжестью и страхом. Видео заканчивается, и дельтапланерист улетает с экрана. Леви с минуту сидит молча и о чем-то сосредоточенно думает, а потом машет рукой: — Я хотел бы так летать, а что толку? В этом дерьмовом, хм… хотел сказать, замечательном кресле взлететь я не смогу, а главное не смогу приземлиться, чтобы не разбиться в куски. Вот, что значит опыт! Сразу понял, что то проблема не во взлете, а в посадке. — Леви, ты сможешь летать с инструктором, без кресла. Для этого есть специальные подвесные крепления. А когда снова будешь ходить, сможешь летать и сам, — я внимательно смотрю на него. — Хочешь попробовать? Я могу это устроить, когда из больницы выйдем. Я нахожу еще одно видео и показываю, как человека из кресла пересаживают в специальный подвесной крепеж, и как потом тандем из инструктора с пассажиром взлетает и парит над землей. — И есть еще что-то для тебя, на будущее. Я сегодня договорилась, чтобы ты мог ходить на занятия в университете. Любые, какие тебе интересны. Ты сможешь изучать наш мир, Леви. Историю, науки, политику, бизнес, искусство. Все, что захочешь. Колумбия — это очень хороший университет. Уверена, тебе будет интересно. Вот теперь я вижу на его лице оживление и заинтересованность. Он не выглядит мрачным пессимистом сейчас. Он понял, что у него есть будущее. Я оказалась права! Он хочет снова летать. И он хочет стать кем-то в нашем мире, в своей новой жизни. У него появились цели, ради которых стоит постараться. А значит, наш разговор был не зря — чтобы жить, нужно знать, зачем жить. А теперь мы меняем галс и ложимся на другой курс. Наш сеанс психотерапии переходит в военный совет. Нам нужно обсудить стратегию и тактики того, что мы будем делать в больнице. *** Сначала он рассказывает мне, что с ним было днем: — Когда ты ушла, пришел врач Фридман. Спросил про мое самочувствие, и не вспомнил ли я, кто я такой, — Леви усмехается, но без веселья, а потом продолжает докладывать мне, как на штабной планерке, информативно и сухо — Я сказал, что помню, что я служил в армии, но конкретно ничего не помню. Он сказал, что мою ногу покажут хирургу-ор… — пауза, он пытается вспомнить незнакомое слово, — топеду. А еще сказал, что пригласят хирурга … — снова пауза, пока он вспоминает нужное слово, а потом быстро произносит его без искажений, — офтальмолога, чтобы показать глаз. Сколько у вас разных хирургов. Где людей столько взять, чтобы всем было, кого резать? Я смеюсь: — Леви, ты сам хирург — ты титанов резал как самый настоящий хирург. И Зика вырезал из его титана с хирургической точностью. И тебе всегда находилось, кого резать. Зря я это сказала. Я забыла, что Леви был потрясен, когда узнал, что все эти годы, убивая титанов, он убивал людей, или обычных, или патриотов Элдии, которых казнили на Парадизе. А в четвертом сезоне, как настоящий ангел смерти, он перерезал всех солдат своего отряда, кого Зик обратил в титанов своим криком, и таким образом избавил их от мучений. И только Зика Леви кромсал без угрызений совести, потому что в его понимании Зик совершил тяжкие преступления против человечества и заслуживал кары. Леви смотрит на меня тяжелым мрачным взглядом. Я уже знаю, что он скажет. И я не ошиблась. — Амина, наш мир был дерьмовым болотом, где никто ничего не знал. Я убивал титанов, думая, что спасаю человечество от чудовищ, а оказалось, что все это время я убивал людей, таких как я сам, кого сделали монстрами. Меня тошнит от всего этого до рвоты. И эту фразу, про тошноту до рвоты от человеческого невежества и вранья, из третьего сезона, я тоже помню. Ох. Несколько раз «Ох». Не ахахах, а охохох. Он несколько секунд молчит, а потом продолжает свой рапорт за сегодняшний день: — В обед пришел Чейз и принес еду. Был какой-то суп и какой-то бутерброд, и много листьев в миске с каким-то овощами. Чейз принес мне чай. Я поел и сказал спасибо. Ты довольна? — Довольна, — отвечаю я. — Леви, Чейз хороший мальчик. Он добрый, он сочувствует тебе и всем, кто оказался в больнице, и старается помочь. Будь с ним подружелюбнее, чтобы он не боялся тебя. — А что меня бояться? Я никого не трогаю, и помощь мне не нужна, как и сочувствие. Я вздыхаю. Он будет отстаивать свое право на независимость и невмешательство до конца, как суверенное государство охраняет свои границы. Может это и правильно. Подумаю об этом позже. — А что было потом? Он потирает рукой переносицу, видимо пытаясь вспомнить точно, что было дальше: — Потом приходила куратор Стаут из социальной службы. Я напрягаюсь. Вот тут у нас могут быть неприятности. — Сказала, что мне будет назначен адвокат. Я спросил, в чем меня обвиняют. Она сказала, что адвокат нужен, чтобы оформлять документы по … идентификации, — он немного споткнулся на этом слове. — Вот черт. Язык сломаешь. — А социальный работник — это врач? — неожиданно спрашивает он. — Нет. Чиновник. Она будет следить, чтобы тебе все делали правильно и не выписали на улицу. Будь осторожен с ней. От нее зависит, чтобы нам дали все нужные документы. Она отвечает за твое дело. Он кивает, что понял. Начинает темнеть, и холодает. Нам надо возвращаться в здание. Мне кажется, что Леви замерз. Он как-то подобрался или сжался в своем кресле. У него голые ноги в этой дурацкой больничной рубахе. Но он, разумеется, не пожалуется. — Леви, у меня завтра лекции с утра, и я приду в обед, а потом после работы, часов в шесть, как сегодня. Продолжай делать все, что ты делал до этого. Врачей слушай, ни с кем не ругайся, веди себя тихо и апатично. Спи побольше или отдыхай. С адвокатом будем разговаривать вместе. Если придут, скажи, что хочешь разговаривать в моем присутствии. Он мрачно кивает. Ему нравится все это не больше, чем мне. Он тоже не любит вранья. Будем считать, что мы не врем, а проводим секретную операцию по легализации Леви в нашем мире. Я выхожу, а он выезжает из беседки, и мы по дорожке идем назад в здание. На лифте, к которому он теперь почему-то относится спокойно, мы поднимаемся в неврологию и возвращаемся в его палату. — Леви, ты еще хочешь смотреть Атаку титанов? — Да. Покажи мне, как это сделать. Я начинаю объяснять, как работает стрим с Амазон Прайм Видео, откуда он будет смотреть, потому что аниме куплено у меня на Амазоне. Мы уже готовы начать смотреть первый эпизод первого сезона, как раздается стук в дверь, и в палату входит вчерашняя девушка-ассистент. Та, что с феромонами. Похоже, у нее ночные смены на этой неделе. Она держит в руках одеяло и какие-то коробки. Она так светится улыбкой, словно сегодня День Святого Валентина, и Леви здесь не пациент, а ее парень, встречающий женщину своей мечты букетом роз. — Джонни, сэр, я принесла вам теплое одеяло. Вы на улице гуляли, а там холодно. Она подходит к Леви, сидящему в своем кресле рядом с кроватью, накрывает его колени и подтыкает одеяло сбоку. А потом выкладывает на тумбочку две коробки с чаем. — Вы чай любите. Я принесла разный. Попробуйте и скажите, какой вам понравился. Я принесу еще, — она раскрывает коробки, и становятся видны разноцветные чайные пакетики. — И я могу на ночь принести теплого молока или чаю с медом. Позовите меня, если что-то нужно вот этой кнопочкой на пульте. Меня зовут Мэделин. Она протягивает Леви пульт пациента и показывает, какой кнопкой вызывается ассистент. Обалдевший от такой бесцеремонности Леви молча берет из ее рук пульт. Очаровательно улыбнувшись, Мэделин выходит из палаты. После нее остается слабый запах каких-то цветочных духов. Я смотрю ей вслед. И Леви смотрит ей вслед. Похоже, у меня появилась конкурентка. Я чувствую это печенкой. Леви ей в отцы годится, он в кресле, с одним глазом и располосованным лицом. Она, как и все здесь, считает, что он потерял память. И ничто из этого ее не останавливает. Я не думаю, что она оказывает услуги, не предусмотренные больничным протоколом, но если я забочусь без флирта, то она заботится с флиртом. А когда Леви выпишут, феромоновая Мэделин начнет флирт без заботы? И сколько их здесь таких? Я вспоминаю, как Зик предположил, что Леви не любили девушки, из-за мрачного, угрюмого вида, а Леви ответил ему, что вовсе не был обделен дамским вниманием. Вот это я сейчас и наблюдаю — эффект Аккермана: притяжение женщин в радиусе одной мили. Я решаю это не комментировать. В конце концов, кто я такая, чтобы стоять у него на пути, если ему кто-то понравится? Я нашла его и помогаю ему, но это не значит, что он принадлежит мне. Если он решит приударить за Мэделин, я ничего не скажу. Я хочу, чтобы ему было хорошо. Даже если это не со мной. А одеяло действительно теплое. У них на этаже есть автоклав, в котором греют эти тонкие хлопковые одеяла и приносят горячими пациентам, кому холодно. Такие приносили бабуле. Она сильно похудела в конце, и ей было холодно все время. Ее так грели. А один раз приносили и мне, когда я замерзла ночью на топчане в ее палате, где я спала. Я потерялась в своих мыслях и не заметила, что все это время Леви смотрел на меня. И мне становится стыдно, как будто он мог прочитать мои мысли. Возможно, что я даже краснею, хотя с уверенностью сказать не могу, потому что я себя не вижу. — Амина, ни одна женщина в этом госпитале не услышит, как звенят мои яйца, — вдруг говорит он, и его слова ударяют в меня электрическим разрядом в 220 Вольт, а густой, низкий тембр его голоса, как и раньше, вызывает мгновенный всплеск гормонов. Я чувствую, что у меня затвердели соски. Хорошо, что на мне куртка, которая это скроет. Господи, что он со мой делает? Его юмор меня доканает. Леви несколько раз тихо усмехается: — Я в этом мире чужой. Я не стою на своих ногах, как в прямом, так и в переносном смысле. Я повис на твоей шее, как камень, и ты помогаешь мне, с риском для себя. Я не говорю тебе спасибо каждые полчаса, но это не значит, что я не благодарен или не понимаю. Знай, что я ценю все, что ты делаешь для меня. И в нашем тандеме третий будет лишним. Он замолкает, а я стою в оторопи. Я не знаю, что ему ответить. Но Леви не ждет моего ответа. Он объезжает кровать и поправляет подушки, укладывая их так, чтобы он мог сидеть, опираясь спиной. Затем он паркует кресло под углом и перекладывает одеяло с колен на кровать. После этого он снимает куртку, свои туфли и носки и сам пересаживается на кровать. При этом разлетаются полы его рубахи сзади, на секунду открывая все, что ниже пояса. Но в этот раз он не приходит в бешенство. Он спокойно поправляет рубаху, и, уже сидя в кровати, накрывает ноги одеялом. Я вспоминаю, что он не стеснялся Ханжи, когда она ухаживала за ним после ранения. Фанат внутри меня падает на колени и мысленно шепчет: «Он доверился. Всё. Можно умирать». Леви устроился удобно сам, без чьей-либо помощи. Он сидит, опираясь на подушки, тепло укрыт, и его лицо спокойно, даже безмятежно. Он чуть поднимает верхнюю треть кровати, чтобы сидеть повыше, с помощью регулятора на пульте пациента. Теперь все точно, как он хочет. Или не все? Он зачем-то опускает руку вниз, к своему креслу, и тянет что-то из кармана сбоку. С удивлением я вижу кленовый лист — желто-красный и идеальной формы, как на канадском флаге. Я не заметила, как он его подобрал. — Я принес осень с собой, — говорит он негромко и, взяв телефон, фотографирует лист, лежащий у него на коленях, а потом кладет его на тумбочку. Его первая фотография! О Боже! — Амина, уже поздно и стемнело. Хотя у вас всегда светло. Иди домой и будь острожна. Я не могу проводить тебя, поэтому позвони мне, когда будешь дома. И покажи мне еще раз, как делать и принимать звонки. Леви протягивает мне телефон, и я начинаю показывать ему. Ртом я выдаю инструкции про сотовый телефон, а в голове у меня звенит восторгом и переливается всеми цветами радуги мое открытие: «Он беспокоится обо мне! Я небезразлична ему!» А после этого я прощаюсь и ухожу домой. И уже дома переживаю еще один трип, или катарсис — потому что звонок, на который отвечает капитан Разведкопуса Леви Аккерман, возможен или в сумасшедшем доме, или под ЛСД. Сообщив, что я добралась домой без приключений и пожелав ему спокойной ночи, я явственно слышу в телефоне Guren no Yumiya. Леви смотрит АОТ! Это тоже трип. Покормив кота, я устраиваюсь спать. И уже на пороге сна мне приходит в голову, что вопреки всему, мое свидание с Леви Аккерманом все-таки состоялось. Ну чем вам не свидание? Мы погуляли в парке, вместе поели, поговорили «за жизнь», построили планы на будущее, он хотел проводить меня домой, но не мог, в силу обстоятельств, и беспокоился обо мне. Мы не держались за руки, не целовались, не ходили в кино, и между нами не было интима. Но я чувствую, что сегодня вечером в наших отношениях что-то изменилось. Я больше не ощущаю себя за тройным кольцом его стен. Он впустил меня — по крайней мере, я внутри Марии, а может быть даже внутри Розы. Попаду ли я когда-нибудь в Сину, покажет время.