Теория супер струн или эффект наблюдателя

Сегодня пятница. Леви пробыл в больнице двенадцать дней, и сегодня его должны выписать. Я поеду забирать его из больницы после трех часов. Сейчас я на работе. Вокруг меня непривычная тишина и пустота. Никого нет. Моя аминогруппа в полном составе вылетела на конференцию в Торонто. А я отдала свой постер Нику Коллинзу, моему коллеге из Университета Техаса в Остине, с кем у нас совместный проект. Он вывесит мой постер и постоит рядом, на случай если будут вопросы. Это не идеально, но коллеги выручают друг друга, потому что человек может заболеть сам, может заболеть кто-то в семье, могут быть две конференции в одно и то же время и так далее. Так что Техас полетит в Канаду, а я останусь с Леви. Последние десять дней были совершенно безумными. Столько всего произошло, что не только рассказать, но даже вспомнить все очень сложно. Я металась между больницей и университетом, а когда приходила домой, замертво валилась спать. Мой кот Леви был очень обижен — все это время с ним мало проводили времени. Потому что все моё внимание было сосредоточено на другом Леви. Кота я, конечно, кормила, но серьезного внимания Их Величеству не уделялось. За это время к Леви Аккерману, не Леви-коту, дважды приходил следователь. Это было ожидаемо, но во второй раз я задергалась. Мариса Стаут прислала госпитального юриста присутствовать во время этих визитов. Леви признан временно недееспособным, и больничный адвокат следил, чтобы его права не нарушались. Леви сказал мне, что полицейского звали Рауль Эстрада. Что он не «допрашивал», а просто разговаривал и задавал вопросы, на которые Леви в основном отвечал: «не помню, не знаю». С отвращением сказал, что вранье уже поперек горла стало. Что ему давно не приходилось быть в таком дерьме. Все это болезненно откликается во мне. Вот так превратиться из боевого командира и героя войны, всеми уважаемого, даже почитаемого человека, в проходимца без имени, вынужденного врать, чтобы выжить. Ох, Эрен, натворил ты дел. Помочь-то Леви в конце концов помогут, но какой ценой? Посылая его сюда, ты должен был быть уверен, что он справится, вывезет все, что на него навалилось. Как он вывозил раньше то, что сломало бы хребет любому другого человека на его месте. Я надеюсь, что ты не ошибся и не переоценил предел его прочности. Судя по всему, встречи со следователем прошли для нас без последствий, иначе и ему, и мне уже предъявили бы обвинения в подлоге и мошенничестве. Скорее всего это потому, что ни на него, ни на меня нет никакого компромата. Даже подозревать нас в сговоре они не могут, потому что нас ничто не связывает, что они могут раскопать. Мы никак и нигде не пересекались до этой истории. Но я знаю, что расслабляться рано. Далее. По совету того же больничного юриста, который оказался молоденькой, тщедушной рыженькой девушкой в очках и щедрой россыпью веснушек на лице, я подала документы на временное со-опекунство. Основным опекуном является штат Нью-Йорк, а я становлюсь со-опекуном или представителем Леви с ограниченным набором полномочий. По этому договору я, как человек с установленной личностью, смогу дать согласие на лечение для человека под моей опекой. Без свидетелей я объяснила Леви, что это — формальность, которая нужна, чтобы его лечить. Он пожал плечами и сказал, что в его дерьмовой ситуации это ничего не меняет, что по бумажке или без бумажки он зависит от меня. Больше он ничего не сказал, и его голос был спокойным и ровным, без яда, но я услышала, как его тяготит эта зависимость. В присутствии юриста Леви подписал этот документ не именем, которого у него еще нет в нашем мире, а временным идентификационным номером, присвоенным больницей. И документ пошёл в социальные службы больницы и штата. Также, я подала заявление, чтобы его разместили у меня после выписки. Всей этой бумажной войне конца и края не видать. Как будто живешь в одном из кошмаров Кафки, и безликая равнодушная государственная машина перемалывает тебя в труху, а что осталось выплевывает и впечатывает сапогом в грязь. Если бы на моем месте был кто-то другой, менее опытный в работе с бюрократами, у него бы просто опустились руки, и он не знал бы, что делать. Так что Эрен, похоже, выбрал очень правильного человека, к кому послать Леви за помощью. Общими усилиями между мной, Стаут и больничным юристом мы подготовили все, что нужно для оформления постоянной инвалидности, что дает Леви бесплатную медицину в нашем штате. Продвинулся и процесс установления личности. Нам назначена дата судебного слушания, во время которого произойдет одна из двух вещей — или Леви «вспомнит» свое имя, или выберет для себя «новое» имя. Ему дадут номер социального страхования и удостоверение личности. Психиатр Пайк и другие врачи будут давать показания и рекомендации. И сразу после этого будет запущен процесс оформления инвалидности. А пока у него будет помощь по временному статусу. Это хорошо. У него будут свои средства, и не будет ощущения полной зависимости от меня. Это должно поднять ему настроение, хотя он, разумеется, не захочет быть пенсионером. Но это все временно, пока он ищет, чем ему заняться. Параллельно с бумажной волокитой я готовилась к возвращению Леви из больницы. Возможно, что я что-то упустила, но об этом я уже не узнаю, пока он не настучит мне по голове. Я мысленно загибаю пальцы, перечисляя все, что мне удалось сделать. Шторы во всей квартире были постираны, и пылесос Румба выпускался чистить комнату Леви несколько раз. Но если ему мало, он может и сам запускать Румбу столько, сколько захочет, пока не добьется чистоты, соответствующей его стандартам. На прошлой неделе я заказала гладильную доску. Такую, чтобы ее высоту можно было регулировать под любой рост, от взрослого, до ребёнка. Если он хочет гладить, пусть гладит. Когда доска пришла, я распаковала её и убедилась, что по росту ему подойдет. Ещё, как он просил, я купила крем и щетку для чистки обуви и зубную пасту без вкуса и запаха. Надеюсь, что это то, что он хотел. Уж очень мне не хочется видеть его кислый, разочарованный взгляд, недвусмысленно говорящий, что за сто лет прогресс был только к худшему. Далее, я выписала для него ту самую телескопическую швабру из рекламы и моющее средство, которое, по заверениям производителя, «отмоет даже звезды с неба». Пусть радуется. Чистоплюй злосчастный. Последним штрихом я купила ему такие же фитнес часы, как у меня. По его взгляду я поняла, что он хотел такие, хоть и не сказал ничего. Это будет мой подарок ему на возвращение. В прошлую пятницу, пока я была на работе, моя домашняя помощница Флора согласилась побыть у меня в квартире, когда приходили ремонтные люди, чтобы создать «инфраструктуру автономии» для человека с ограниченной мобильностью. Теперь гостевая ванная комната может похвастаться новенькими, блестящими никелированными поручнями, за которые Леви будет удобно держаться. С той же целью я провела реорганизацию в квартире: в его комнате я переложила вещи в шкафу, чтобы ему было удобно доставать из кресла, и то же самое сделала на кухне. Так что, у проверяющих из социальных служб претензий к нам не будет. По вечерам, после работы я приезжала к Леви, и мы выходили в парк погулять. Мы обсуждали все, что произошло за день и координировали планы на следующий день. Про аниме мы больше не говорили ни разу. Леви ездил по дорожкам и что-то фотографировал, но мне почему-то не показывал. За эти дни стало значительно холоднее, и я привезла для него свитер и шарф. Я подумала, что ему должен понравиться большой и теплый шарф. Носил же он шейный платок в манге и в аниме! И я не ошиблась. Он с видимым удовольствием намотал шарф на шею. Каждый день я привозила мороженое из креативного кафе. Сказала там, что вожу мороженое в больницу для друга, который его любит, и они очень старались сделать для Леви не просто порцию, а маленький шедевр. За это время он перепробовал вкусов достаточно, чтобы написать статью в кулинарный блог про мороженое. Но его предпочтения не изменились — по-прежнему ему больше всего нравится самое простое ванильно-сливочное мороженое в вафельном рожке. Мне пришлось разочаровать мальчишек в кафе, сказав им, что не в коня корм. Но они не обиделись, а сказали, что вкусы у всех разные, и они давно привыкли. Пригласили нас с Леви прийти к ним, когда его выпишут. После этого стали делать для него белое ванильно-сливочное мороженое в рожке с разными посыпками. Я распечатала кадр из аниме с Кушель и отдала ему. Он долго смотрел на рисунок, а потом выдал мне длинный список, кого еще напечатать. Леви перечислил все имена по памяти, ни разу ни запнувшись, а мне пришлось записать, чтобы никого не забыть. Он попросил напечатать ему Эрвина, Кенни, Ханжи, Фарлана, Изабель, Эрена, Армина, Микасу, Жана, Хисторию, Сашу, Конни, Пиксиса, Габи, Фалько, Оньянкапона и всех из отряда Леви, кто погиб, защищая Эрена от Женской особи. А потом, еще попросил напечатать Марло Фройденберга, Райнера Брауна и даже Энни Леонхарт. Когда я все принесла, он вынул рисунки из папки, просмотрел и аккуратно сложил назад. Он ничего не сказал, и выражение его лица не изменилось. Но что-то мне подсказывает, что мы только что создали иконостас. Позже я увидела, как он еще раз взял в руки эту папку с рисунками, и его лицо стало собранным и строгим — как у человека в почётном карауле, и он склонил голову, словно этим хотел почтить память ушедших. Внезапно я осознала, что даже те, кто был жив, когда он исчез из их мира, уже давно мертвы. Для них прошло сто лет. Леви, видимо, думал о том же самом. Странная и горькая ирония: мы делаем вид, что он ничего не помнит, тогда как он несет в себе память целого мира. *** Мои мысли прерывает телефонный звонок. Я поднимаю трубку. — Это лаборатория нейродегенерации? Мне нужна доктор Амина Джойс. — Я вас слушаю. — С вами говорит инспектор Рауль Эстрада. 24-й полицейский пресинкт. Я следователь по делу о человеке без документов, которого вы нашли. Мне нужно поговорить с вами. Когда я могу приехать? У меня начинает колотиться сердце. Я чувствую прилив адреналина. Рауль Эстрада это следователь, который приходил к Леви. Я ожидала этот звонок или визит без звонка. Вся моя деятельность по помощи Леви должна быть подозрительна для полиции, вот и выясняют. Хорошо, что позвонили вперед, значит, у них есть вопросы, но нет улик. — Приезжайте во время ланча, если вас устроит, — я стараюсь говорить спокойно. Он соглашается и вешает трубку. Ровно в двенадцать часов пополудни в лабораторию входит Рауль Эстрада. Он в штатском, на плече ремень компьютерной сумки, оружия нигде не видно, но вид у него официальный и непроницаемый. Он уверенно идёт между лабораторными столами и приборными стойками к стеклянной перегородке, отделяющей мой закут от лаборатории. По его манере держаться, я могу сказать, что для него привычно доминировать пространством. Он ни разу не посмотрел по сторонам. Ему чужда и неинтересна научная среда. На фоне наших центрифуг он выглядит как инородное тело — словно чей-то чужой мир внезапно пересёкся с нашим. Я не знаю, что ожидать от его визита, но одно мне кристально ясно — это вторжение. Броненосно-Колоссальный титан Эстрада пошел на прорыв стены Амина. Я должна быть предельно осторожна. Мой внутренний фанат лежит в засаде и собирает информацию, наблюдая приближение врага. Эстрада — высокий, подтянутый мужчина немного за сорок. У него тёмные волнистые волосы, зачёсанные назад, смуглая кожа и карие глаза цвета крепкого кофе. При теплом цвете глаз, в его взгляде нет ни единой тёплой искры. Он подходит к стеклянной перегородке моего офиса. Посмотрев на табличку с именем, достает удостоверение и одновременно обращается ко мне: — Доктор Джойс, добрый день. Где мы можем поговорить? Голос у него спокойный, низкий, почти бархатный, но уже с приветствия становится понятно, что со мной разговаривает представитель закона при исполнении. Я думаю, что услышав эти интонации, люди невольно выпрямляются и начинают тщательнее подбирать слова. А еще — этот профессионально-холодный взгляд, который фиксирует тебя, как цель. Я встаю из-за стола. — Здравствуйте. Пойдемте в кафетерий. Составите мне компанию на ланч? У нас тут аппаратура везде. Даже сесть негде. Он кивает, и мы выходим из лаборатории, и направляемся в кафетерий, который находится в соседнем здании. Эстрада идет за мной. Время обеденное, людей вокруг полно, шумно. Прислушиваться к нашему разговору никто не будет. Я беру себе сэндвич и чай, а он сэндвич и кофе. Мы находим столик, ставим на него еду и садимся. — Доктор Джойс… — Амина, пожалуйста. Он соглашается и кивает. — Амина, нам сообщили, что вы подали заявление, чтобы из госпиталя его выписали к вам. Я хочу поговорить с вами об этом. Времени он не теряет. Сразу к делу. Мне надо очень хорошо думать, прежде чем что-то сказать. — Что именно вы хотите знать? — я стараюсь смотреть ему прямо в глаза, уверенно и без страха, чтобы он не думал, что мне есть, что скрывать. Прежде чем ответить, он несколько секунд молча изучает меня. Мне кажется, что он способен смотреть прямо в душу. Глаза у него карие, очень темные, но его взгляд напоминает мне взгляд Леви — острый и проницательный. Разница в том, что Эстрада смотрит двумя глазами, а не одним, и оба режут, как скальпель. — С вашей стороны это очень опрометчиво — поселить у себя мужчину, про которого вы ничего не знаете. Про которого никто ничего не знает, включая его самого, — он делает паузу и пристально смотрит на меня. Этот человек привык видеть людей в ситуации лжи и страха и умеет не только слушать слова, но и читать лица. Он не задал мне вопрос. Это важно. Я не обязана ничего говорить, пока меня не спросили. Я не вступаю в разговор. Я просто жду, что будет дальше, и «держу» лицо. Пригодилась практика игры в покер с друзьями. Не дождавшись от меня реакции, он продолжает: — Странно, что вы не понимаете этого. Если, конечно, это правда, что до этого вы не были знакомы, и он на самом деле потерял память. Вот теперь мне надо что-то сказать. Интересно, у всех следователей такой тяжелый, гипнотизирующий взгляд или только у него? Я ощущаю себя на допросе. Он подозревает, что я знаю больше, чем говорю, и ждет, пока я где-нибудь проболтаюсь. Этого не должно произойти. Он не должен пробить мою защиту. Будем считать, что я тоже солдат Разведкорпуса и буду стоять насмерть, защищая своего капитана. Я пожимаю плечами, изображая святую невинность: — Я нашла его, а потом навещала в больнице, и мы познакомились. Он кажется мне хорошим человеком, попавшим в беду, и я хочу помочь. Семьи у меня нет. Я могу выделить время для хорошего дела. — Зачем вам это? Вы непохожи на сердобольную дамочку из какой-нибудь церкви, где бездомных супом кормят. Государство будет платить за него, но вам же не нужны инвалидские копейки. Он — в кресле, беспомощный как ребенок. Ему нужен уход и лечение. Ему нужна операция по пересадке бедра. Все это очень сложно и дорого. А ради чего? Под его подозрительным, изучающим взглядом мне сложно сосредоточиться. Но я знаю, что мне надо сказать. Я продумала это заранее и уже репетировала в больнице. Посмотрим, как легенда пройдет с полицией. Я развожу руками: — Вы правы, я не из церкви. Я из науки, — я стараюсь говорить спокойно и даже дружелюбно. — Вы же видели мою работу — я ученый по расстройствам памяти. Я руковожу лабораторией. У вас человек, который потерял память. Я нашла его. Не смейтесь, но мне кажется, что это перст судьбы. Господи, я говорю архаизмами, как Леви. — А вы не боитесь? — Его? — И его, и того, что когда память вернётся, он окажется женат с тремя детьми? Не буду же я ему рассказывать, что у Исаямы в манге почти нет романтических линий вообще, и у Леви точно нет романтической линии. — Я ничего не боюсь. Как специалист по памяти, я понимаю его состояние лучше врачей. И поэтому знаю, что делать, и действительно могу помочь. Эстрада больше не смотрит на меня. Он разворачивает свой сэндвич и одну половину кладет на тарелку, а вторую начинает есть, приминая хлеб пальцами, чтобы сэндвич влезал в рот. Я знаю, что мне нельзя терять бдительность. То, что он занят бутербродом, может быть уловкой, и на самом деле он наблюдает за мной. Он жует свой сэндвич, а я свой, и некоторое время мы не разговариваем. Я стараюсь держаться спокойно, невозмутимо, но это молчание давит на меня. Мне кажется, что он применяет одну из тактик манипуляции свидетелем — человеку становится неудобно от длинных пауз в разговоре, и он начинает говорить, зачастую себе во вред. Я не поддамся на это. Он пришел говорить, вот и пусть говорит, а я подожду. Он почти доел свой сэндвич, вытер руки салфеткой и произнес: — Джон Доу указал вас как доверенное лицо в его деле. Теперь вы будете его официальным представителем. Опять та же тактика. Это не вопрос. Он ничего не спросил, но он снова смотрит на меня и ждет, что я начну объяснять, почему меня указали как доверенное лицо. Не собираюсь. Не его дело. И он не может меня заставить. Видимо убедившись, что от меня ничего не добьешься, он вздыхает и начинает говорить сам: — Весь этот случай очень странный. Мы ничего не нашли на него — ни в наших базах данных, ни в Интерполе. Отпечатки пальцев ни с чем не совпадают. Фотографии ни с чем не совпадают. Травмы ни с чем не совпадают. Каких только данных мы ни просмотрели. Такое количество травм, нелеченый перелом бедренной кости, из-за чего он в кресле. Как такое могло произойти в наше время? А ещё в его теле нашли множество металлических осколков, как будто он подорвался на гранате. На громовом копье, если мы хотим точности в фактах. Разумеется, это я говорю про себя. А в разговоре с Эстрадой я киваю головой по ходу его рассказа, показывая, что я внимательно слушаю. Он продолжает рассуждать вслух: — Откуда это всё? Он военный? Его нет ни в одной армейской базе данных. Это спецоперации ЦРУ? Нам ответили на запрос, что агента с такими признаками у них нет и не было. И что у них никто не пропадал в последнее время. Я стараюсь не реагировать как человек, замешанный в чем-то, а реагировать, как человек, ничего не знающий, но заинтересованный. — Мы дали объявления в газеты, новостные порталы и соцсети с его фотографией и описанием. Может быть, откликнется кто-нибудь, кто его знает. Ага… откликнутся. Габи, Фалько и Оньянкапон могли бы откликнуться. Ведь Леви исчез из их мира. — Конечно, кто-нибудь найдется, — я говорю с оптимизмом, притворяясь нормальным человеком, который вовсе не пытается обмануть государство и устроить оживший персонаж из аниме в нашем обществе. Но я не испытываю угрызений совести — от государства не убудет, а Леви будет получать помощь, пока не встанет на ноги. — Такого не может быть, чтобы совсем никто его не знал. Не с Луны же он свалился! Про себя: «С Луны было бы более вероятно». Эстрада продолжает говорить и одновременно вглядывается в мое лицо в поисках реакции, что я знаю больше, чем говорю ему: — Есть и другие странности. Например, он говорит очень странно. В ответ на это я поднимаю бровь. Никогда раньше такого жеста у меня не было. Наверное, от Леви приклеилось. Но мне сейчас не до иронии. Я не должна отвлекаться. — Как человек неотсюда. — Не из Нью-Йорка? Он морщится, подбирая слова. Я знаю, что он хочет сказать. Я даже немного сочувствую ему. Где найти слова, чтобы рассказать о том, что наделал Эрен в Путях? — Он не знает элементарных вещей, которые знает каждый ребенок. Но при этом интеллект не нарушен. На ненормального не похож. Иммигрант? Акцента нет, и говорит очень правильно, хоть и странно. Очень маленького роста, субтильный и в кресле, но в то же время есть ощущение, что очень сильный физически. Эстрада делает паузу, и я понимаю, что он сейчас скажет — что Леви похож на человека из другого мира. Ему трудно, просто невозможно это произнести. Здравый смысл восстает против такого! К тому же он должен это озвучить не только для себя, но и для другого человека, который мысленно или на самом деле покрутит пальцем у виска. Нужно быть смелым, чтобы такое сделать. И, похоже, Рауль Эстрада не робкого десятка, потому что он, почти не запнувшись, произносит: — Он похож на человека не из нашего мира или не из нашего времени. Я изображаю удивление. — Подождите с выводами о моей больной голове, — неожиданно он улыбается, и я вдруг чувствую к нему симпатию. Мне кажется, что он не просто пришел сюда, чтобы вытащить из меня информацию. Я вижу, что он на самом деле хочет помочь Леви и пытается понять, что с ним произошло. — Я долго ломал голову, как такое может быть, и подумал, что он Амиш, сбежавший из общины. Они могут быть такие, выпавшие из жизни. Вот так гипотеза! А наш следователь, инспектор Рауль Эстрада, очень умен! Нашел правдоподобное объяснение фактам, которым объяснения нет, кроме самодеятельности Эрена в Путях. Амиши… «Жить в мире, но быть не от мира». Амиши — это религиозное сообщество, живущее в изоляции, отгородившись от всего мира. Как Парадиз за стенами. Отвергая погрязший в грехе и пороках современный мир, они живут без электричества, автомобилей и интернета, опираясь на ручной труд, фермерство и ремёсла. Цель их жизни — спасение души, а главные ценности — скромность, трудолюбие, взаимопомощь и духовная чистота. Ближайшее к нам сообщество Амиш находится в Пенсильвании. Я никогда не была там, но конечно про них знаю, в том числе по фильму с Харрисоном Фордом «Свидетель», где главный герой-полицейский попадает в Амиш деревню, защищая свидетеля. Полицейский сначала считает их сумасшедшими, но постепенно проникается их культурой и философией ненасилия. Я предлагаю: — Пошлите запросы с его фотографиями в Амиш общины. — Пошлем. Но есть и другие странности. Вот мы практически нашли бомжа на улице, а от него пахнет, как будто не только его одежду, но и его самого простирали и просушили с отдушкой. Стрижка модная, одежда похожа на новую и вид небомжовый ни разу. Он снова смотрит на меня, считывая мою реакцию. Я стараюсь держать покерфейс. Не зря с друзьями столько в покер играла! Думала — потерянное время, а вот и нет. Никогда не знаешь, где тебе что-то пригодится. — А еще он сказал, что помнит одиннадцатое сентября, и как смотрел на огни памяти в этом году. Браво, Леви! Сказал что-то, что откликнется в каждом нью-йоркце. — Хм… это уже не про Амишей. — А когда мы просматривали вас, то видели, что ваши родители были перечислены в числе жертв 9/11. Он, не стесняясь, говорит мне, что меня тоже проверяли. Но я не против. На меня также нет никакого компромата. — В общем, нет человека с такими признаками, который был бы в розыске или вообще. Он нигде не всплыл. Кроме одного. Я напрягаюсь. Где он мог всплыть?! Эстрада достает из компьютерной сумки ноутбук и ставит на стол. Компьютер загружается, и я вдруг вижу на экране картинку с Леви Аккерманом из АОТ. Он изображен с повязками на лице, закрывающими глаз, шрамами, рукой без двух пальцев, сидящим в инвалидном кресле. — Я просто ради эксперимента заложил его данные в искусственный интеллект и получил вот это. Я в шоке. Это попадание не в бровь, а в глаз. Но я беру себя в руки и изображаю полное непонимание. — Что это? Я не понимаю. — Это персонаж из очень известного японского аниме Атака Титанов. Зовут Леви Аккерман. В конце истории капитан разведки Леви Аккерман пережил серьезные ранения и имел вот такой вид в финале. Его описание на 100% совпадает с травмами, которые обнаружены у мужчины, которого вы нашли. А внешность — сами видите. Я надеюсь, что он не слышит, как у меня забилось сердце. Всё-таки они очень умные. Сыскные люди, как сыскные псы. Все раскопают, все разроют. Надо попытаться дать ему понять, что я считаю это полным бредом. Простите меня, детектив Эстрада! Вы очень умны, но сейчас я выставлю вас сумасшедшим. — Вы хотите сказать, что человек, которого я нашла, персонаж аниме? — я смеюсь. — Он выглядел и выглядит вполне настоящим, не нарисованным. Следователь устало смотрит на меня. Наверное на нем висит десяток дел одновременно, и у него работы до горизонта. Впрочем, как и у меня. — Я не знаю, что я хочу сказать. Я только вижу факты, что человек, которого мы нашли, совпадает с описанием персонажа по имени Леви Аккерман из аниме Атака Титанов. Запустим дурочку. И будем запускать до тех пор, пока он не отстанет. — Вы хотите сказать, что кто-то изувечил его специально, чтобы он был похож на персонаж из аниме? Его пытали? Отрезали пальцы? Сломали ногу? Нашпиговали металлом? Неудивительно, что он потерял память. Удивительно, что он вообще жив. Я перевожу дух и продолжаю: — Вы хоть понимаете, какая это всё чушь и бред сумасшедшего? Полный абсурд. Гораздо более вероятно, что он бывший военный. Он похож на военного. — Леви Аккерман бывший военный, — Эстрада задумчиво прокомментировал мое последнее заявление. Я отмахиваясь от него, как от назойливой мухи. — Вероятно, он был в спецоперациях в какой-то горячей точке. Был тяжело ранен и впал в кому. Возможно, долго был в коме, а очнулся, когда никто уже не ожидал. Такой человек может не понимать, что с ним происходит. Вот он и ушел оттуда, где жил. И мы его нашли. А никто не признается, потому что операции, в которых он участвовал, были сверхсекретными. О его существовании никто не должен знать. Вы же понимаете, что наше правительство — это ещё тот жучок. Кто их знает, где и что они делают по всему миру. Я играю под консервативную дуру, с хорошей степенью паранойи, которая подозревает правительство во всех смертных грехах, таких как поголовная слежка, отлов на эксперименты, скрывание инопланетян и так далее. Как полицейский, то есть человек, работающий на правительство, он должен на дух не переносить таких как я, кто их обвиняет в держимордстве и заговорах против народа. Он должен почувствовать, что от меня не может быть опасности, как от человека, который что-то здесь плетёт, потому что я гремучая дура. Он разочарованно вздыхает и разворачивает компьютер экраном к себе. — У меня нет никаких объяснений. Надо рассказать ему об этом. И спросить, может ли он это как-то объяснить. Амина, держи себя в руках! Я смеюсь. — Давайте спросим. Представляете, мы с вами заходим в его палату и спрашиваем: «Скажите пожалуйста, вы случайно не мультяшный персонаж из японского аниме?» Вот интересно, что он нам ответит. Следователь вздыхает еще раз. — В любом случае ему надо рассказать об этом. Он должен придумать себе новое имя, раз свое он не помнит. Может, захочет назваться Леви Аккерманом. Я понимаю, что эту скользкую тему мы проехали. Я говорю: — Мне очень жаль этого человека. Я чувствую ответственность за него, потому что я его нашла. У него никого нет. Его должны сегодня выписать, и я заберу его к себе. Я буду помогать ему, с его согласия. Может быть, он что-нибудь вспомнит, если с ним разговаривать. Он пожимает плечами. — Мы закончили свои проверки и вряд ли еще что-нибудь найдем. Следующий его выпад я не ожидала. Я уже подумала, что он свернул свою операцию по выведению меня на чистую воду, но я ошиблась. — Амина, вы уверены, что ничего не можете рассказать мне, кроме того, что мы уже знаем? Все-таки почему вы хотите взять его к себе жить и согласились быть его представителем? Он снова сверлит меня глазами не хуже Леви и держит паузу очень умело, заставляя меня задергаться. Но я ничего не могу рассказать ему. Это не моя тайна. Теперь моя очередь пожимать плечами: — Боюсь, что мне нечего добавить. Как вы сами сказали, он не бомж и не сумасшедший. С ним что-то случилось, и ему нужна помощь, чтобы он смог вернуться к своей жизни. И вдруг мне кажется, что я ошиблась. Что Эстрада пришел сюда не за тем, чтобы проверять меня на вшивость, а чтобы попытаться убедить меня не совершать огромную ошибку. Он беспокоится обо мне? Думает, что я полоумная одинокая женщина и любыми путями ищу себе мужа? Он смотрит на часы и начинает собираться. Похоже, наша аудиенция закончена. — Вот мой телефон. — Мне вручается визитка. — Звоните, если что. Хочу сказать вам напоследок: у нас на него ничего нет; он очень маленького роста, щуплый и в инвалидном кресле, но почему-то я уверен, что он может убить одним пальцем. И я не хотел бы расследовать женский труп с отрезанной головой, найденный на сто десятых улицах. Он старается вставить мозги влюбленной дуре. И в этом он прав, но ему не известно, что здесь все гораздо сложнее. — У меня нет оснований запрещать вам. И его мне жаль. Просто будьте осторожны. Я знаю, что могу пострадать. Могу остаться с разбитым сердцем. Или уже осталась. Если Леви и правда воспринимает меня как Ханжи, значит он видит во мне только друга. Романтикой тут и не пахнет. Впрочем, непрухой на личном фронте меня не удивишь. На этом мы и расходимся. *** В три часа я приезжаю в больницу. Они сказали, что выпишут после трех. И как в воду глядели: после трех — это с трех часов и до бесконечности. В реальности выписка почти всегда превращается в медленную, выматывающую пытку. Леви этого пока не знает. Он думает, что мы сейчас уйдем отсюда. В палате мы укладываем его вещи в сумки. За двенадцать дней здесь он оброс вещами, как и любой на его месте. Особенно тщательно он пакует чашку и блюдце, заворачивая в несколько слоев салфеток, чтобы не повредить. Заметив, что я залипла, глядя, как он возится с чашкой, как с живым существом, Леви огрызается: — Тебе делать нечего? Что глазеешь? Я не люблю, когда чашки бьются. Это не то же самое, что люди мрут, но не люблю. Я машу рукой, давая понять, что я вовсе не глазею, а случайно взглянула. Что уже и взглянуть нельзя? Он отворачивается и начинает аккуратно складывать в сумку свои блокноты, которых у него уже три, записи на стикерах, айпед, наушники, зарядное устройство. Я складываю его одежду, которую приносила ему сюда. Все, кроме белья. Это он никому не позволяет трогать. Только сам. В последнюю очередь Леви аккуратно застилает свою кровать. Ему неудобно делать это из кресла, но он тянется, объезжает несколько раз вокруг и в конце концов добивается идеально ровно застеленной постели. — Зачем? — спрашиваю я. — Они сейчас придут менять белье для другого пациента. Он бросает мне ВЗГЛЯД. — Не оставляю после себя дерьма и беспорядка. Аргумент весомый. С ним не поспоришь. Мы уложились в три сумки. Пока мы все складывали, к Леви приходили прощаться разные люди, с которыми он здесь познакомился. Приходила куратор Стаут и пожелала Леви выздоровления и удачи в дальнейшем. Приходила молоденькая юристка Кейтлин и, смущенно улыбаясь, сказала, что будет представлять нас в суде и продолжать консультировать в дальнейшем, если нужно. Пришёл будущий шеф-повар гурманского французского ресторана Чейз и, обняв Леви, пригласил нас прийти на кулинарное шоу с его участием. Чейз принёс булочки, которые сам испек по французскому рецепту специально для Леви. Эти булочки невероятно вкусно пахнут, и у меня начинает выделяться слюна. Леви говорит ему спасибо. Пожав ему руку и пожелав здоровья, Чейз уходит. Я думаю, что мы оба будем скучать за ним. А вот за Мэделин мы скучать не будем. Потом приходили медсестры, а врачи приходили ещё утром. Когда мы собрались, нас выставляют из палаты, которая уже нужна для другого пациента, и усаживают в коридоре недалеко от поста медсестёр. — Сейчас принесут документы на выписку, — говорит медсестра. Это «сейчас» оказывается тягучим, как жевательная резинка. Проходит двадцать минут. Потом тридцать. Потом приносят не те бумаги. После этого не могут найти врача на подпись. Кто-то ушел домой со смены, не передав информацию. Компьютер завис. Робот Мокси ещё не привёз лекарства из аптеки, которые нам дают домой. Мы слышим уже в десятый раз: «Нужно подождать». Леви сидит в кресле, руки скрещены, спина прямая, лицо каменное. Он одет для улицы. Это ожидание ощущается унизительным: человек готов уйти, а его держат. Я балансирую между раздражением и контролем, а он бесится молча. Он ненавидит ожидание. Ненавидит сидеть и ничего не делать. Ненавидит зависеть от чужих решений. Но если просто ждать — бесит, то как назвать то состояние, в которое я проваливаюсь, когда понимаю, что у Леви начала болеть спина? Он молчит, но я вижу, как у него напряжена нижняя челюсть, и заострились черты лица. Руки сжаты в кулаки. — Леви, сильно болит? — я думаю, что надо потребовать вернуть нас в палату, чтобы он мог лечь. — Они всегда так? — он игнорирует мой вопрос. — Дерьмо система. — Часто, — отвечаю я честно. — Я сейчас что-нибудь придумаю. Он поднимает бровь, а потом машет рукой. Он не верит, что может быть лучше, и будет стоически терпеть то, что есть. И уж тем более не будет никого ни о чем просить. Ох, Леви. Я подхожу к медсестре на посту. Я знаю, что именно она ни в чем не виновата, поэтому я постараюсь не сорваться на ней. — У него сильные боли, — говорю я. — Ему нужно лечь, или хотя бы дать спазмолитик или обезболивающее. Медсестра сочувственно смотрит на Леви. — В палату вернуть не могу, там уже следующего пациента ждут. А на спазмолитик я должна получить разрешение лечащего врача. Сейчас я сделаю запрос, — она набирает что-то в компьютере. — Подождите, пожалуйста. Дайте ему пока воды попить. Воды попить… От боли, которую он способен терпеть молча, другой человек визжал бы, как недорезанная свинья. Сколько еще ждать? К счастью, всё решается относительно быстро. Минут через десять приезжает Мокси и привозит все лекарства, которые дают нам домой, и отдельно синюю пилюлю, которую надо принять сейчас. Леви трогает робота рукой. Видимо, давно хотел. Мокси мигает нам цветными диодами, желает хорошего дня и уезжает. И я тоже его потрогала. Как побывала в мире Звездных Войн! Облегчение наступает минут через пятнадцать после приема лекарства. Я вижу, что его понемногу отпускает, а еще минут через десять он начинает дремать. Голова опускается на грудь, руки расслабленно лежат на коленях. Его дыхание выравнивается, плечи чуть опускаются. Интересно, он храпит во сне? Храпа я не слышу, только тихое посапывание. Его лицо наконец расслабляется, и я вдруг понимаю, что вижу его таким впервые: вот так, спящим со склонённой головой, он выглядит удивительно мирным и молодым. Фанат внутри меня тихо умирает от умиления. Если Леви потревожат, он пойдет в рукопашную. Но нас не тревожат. Леви спит, проходит ещё время. Я уже сбилась со счёта. Час? Полтора? Мне кажется, что я пустила здесь корни. В какой-то момент я понимаю, что устала не меньше него и тоже хочу заснуть. У меня тяжелеют веки. И почему-то одновременно зверски хочется есть. Может ли человек одновременно хотеть есть и спать? Очевидно, может. Мне очень хочется сожрать одну из булочек, которые принес Чейз для Леви, но я решаю этого не делать. Смайлик с глазами, скошенными к переносице, выражает мое отношение ко всему, что сейчас происходит. Наконец появляется нужный человек. Потом ещё один. Бумаги перекладывают с места на место. Леви будят, просят ещё раз показать удостоверение. Сверяют идентификационный номер. Переспрашивают фамилию — которой нет. Леви смотрит на них так, будто мысленно вычеркивает каждого из списка живых. Мне кажется, что он проснулся только наполовину. От сна под лекарством быстро проснуться невозможно. — Почти всё готово, — говорят нам в очередной раз. Почти — самое ненавистное слово. А когда, наконец, ставят последнюю подпись и выдают нам нашу копию, это ощущается не как радость, а как опустошение. Будто из тебя выжали всё, а потом разрешили уйти. — Всё. Вы свободны, — говорят ему. Свободны… Слово звучит символично и слишком пафосно для больничного коридора. *** Домой нас привозит госпитальный микроавтобус, оборудованный для перевозки людей с ограниченной мобильностью, и уезжает, оставляя нас у подъезда. Леви сам набирает код замка, и дверь открывается. Надо же! С первого раза запомнил. Вот это память у беспамятного! Много-много смайликов. Он заезжает, а я захожу внутрь. Я несу две сумки с его вещами, а третья у него на коленях. Мы поднимаемся на лифте на пятый этаж. Лифт в моем доме маленький, не такой самолетный ангар на тросах как в больнице, и Леви напрягается. Все-таки у него есть клаустрофобия. Он ничего не говорит, но выкатывается из лифта, как только двери стали открываться. Вот мы и дома. Мне даже сложно в это поверить. Когда я открываю дверь квартиры, нас встречает кот. Мой Леви сверкает голубыми глазами в полутемном коридоре, коротко мяукает и, не раздумывая, направляется к креслу. Обнюхивает колёса, подлокотники, потом запрыгивает к Леви на колени — решительно, с видом хозяина, вернувшего себе утраченное добро. — Ну здравствуй, тезка, — говорит Леви тихо, почти ласково. Кот отвечает ему мурлыканьем такой мощности, будто внутри включили генератор. Леви кладёт руку ему на спинку и чешет между ушами. Теперь у него на коленях и сумка, и кот. — Добро пожаловать домой, — говорю я. — К твоему возвращению я тут кое-что приурочила. Он поднимает голову и смотрит на меня, пока кот толкается головой ему в руку: дескать: «Не забывай чесать меня! Я тут главный». Я заношу сумки с вещами в его комнату, и он заезжает вслед за мной. Вот сейчас самое время рассказать ему про все, что я здесь сделала к его приезду. — Леви, замок в твою комнату я врезать не стала. — Он не сразу вспомнил, про что это, а вспомнив, парирует мой подкол цыканьем и ледяным взглядом. — Зато я постирала шторы и комнату пылесосила несколько раз. Если мало — Румба в твоём распоряжении. — Без замка обойдусь. А в дверь стучи, если она закрыта, — Леви подъезжает к разложенной гладильной доске. — Нашла таки детскую. Дотошная ты женщина. Что есть то есть. Дотошность — это одно из главных качеств ученого. Можем считать, что он сделал мне комплимент. Леви проводит рукой по доске, проверяя высоту. Похоже, ему подошло. Я получаю зачет. — Если захочешь гладить. — Захочу, — говорит он без колебаний. После этого я вручаю ему телескопическую швабру. — Та самая, — говорю я. — Из рекламы. И моющее средство, которое, по словам производителя, оттирает всё. Даже звёзды с неба. А дальше я наблюдаю, как Леви изучает швабру. Он несколько раз раздвигает и складывает ручку, потом проверяет, как работает шарнир, которым ручка крепится к перекладине, как это все гнется под разными углами и становится совершенно плоским, чтобы доставать грязь даже из самых узких щелей. Боже мой! Что я вижу? Леви в любви. Он тихо улыбается, и его прикосновения к швабре, напоминают ласку. Очевидно, он влюблён в эту швабру. Вот к чему надо ревновать, а не к Мэделин. Может, я зря её купила? Наконец он отставил швабру в сторону. Дверь в ванную комнату открыта, и Леви обращает внимание на новые поручни. — У меня были такие в больнице. Я смеюсь: — Без этих поручней мне бы не дали разрешение, чтобы ты здесь жил. Они еще придут проверять, что здесь все устроено удобно и безопасно для тебя. И что я тебя ни в чем не ущемляю. Леви бросает мне косой взгляд и заезжает в ванную, где внимательно осматривает поручни. Берётся за них, проверяет, насколько надёжно закреплены. — Удобно, — говорит он после паузы. — Хорошее дополнение. Это звучит как высокая похвала. В этот момент раздается звонок в дверь. Это принесли наш ужин — желтый тайский карри, который понравился ему. Я выхожу в коридор его забрать и отношу на кухню. По всей квартире распространяется вкусный запах. Леви приезжает в кухню. Я вижу, что он голоден. Все-таки они нас в больнице очень долго мариновали с выпиской. Леви заинтересованно нюхает воздух. — Желтый карри? — спрашивает он. — Он самый, — я раскрываю коробку, и запах становится еще сильнее. Леви сглатывает. — Никакой госпитальной баланды. То, что он мне ответил, я не ожидала услышать. — Пусть баланда, зато не объедал никого, и никому не был обязан, — его сухой, как наждачная бумага, голос режет меня по-живому. Откуда это? У него же вроде только что было хорошее настроение? Он со шваброй обнимался. Неужели он так остро чувствует свою зависимость, что не может перестать об этом думать ни на минуту? У меня сжимается сердце. Я открываю рот сказать в очередной раз, что все это временно, но он перебивает меня: — Помолчи. Опять скажешь, что это все временно. Я не хочу быть нахлебником даже временно. Сколько ты потратила на меня денег? Я не комнатная собачонка и не мальчик на содержании. Не смей мне больше ничего покупать. Его слова добили меня. Я чувствую, что очень устала. В последнее время я жила в режиме форс-мажора. Видимо ресурс иссяк. У меня даже нет сил возразить ему. Мне нужна небольшая передышка. Я не робот. Мне тоже бывает нужна помощь. Мне так хотелось, чтобы хоть на один вечер здесь был дом, а не фронт. Стараясь взять себя в руки, я отворачиваюсь и отхожу к окну. Я не хочу расплакаться перед ним, жалко и некрасиво. Умом я понимаю, что он злится не на меня, а на всю эту ситуацию, в которой он оказался, беспомощным и бесправным, и без его согласия. Но я ничего не могу поделать со своей реакцией. У меня сегодня был тяжелый день. Разговор с Эстрадой выжал меня насухо. Меня никогда раньше не допрашивали. Я не рассчитывала, что и вечер будет весь в стекле. Я думала, что мы будем праздновать, что Леви будет рад вырваться из больницы, а оказывается, до радости нам как до звезды. Я смотрю в окно и вдруг слышу шорох его колес, который замирает рядом со мной. Я оборачиваюсь. Мне кажется, что он никогда раньше так близко не подъезжал. Он смотрит мне прямо в глаза, что для него редкость, так как он в основном избегает прямых взглядов и смотрит в сторону. Сознание того, что он очень близко, ударяет в меня внезапно, как и его запах. Эстрада сказал очень точно — его как будто простирали с отдушкой. Я начинаю плавиться. Что он делает со мной? Разумеется, он подъехал не ради интима. Леви сейчас рядом со мной, чтобы поддержать меня, как он поддерживал своих солдат. Как он поддерживал Эрена, Армина, того разведчика, имени которого я не помню, кому Леви отдал нашивку с куртки Петры Рал, и того солдата, который, умирая, спросил его, принес ли он пользу человечеству или погиб зря. Теперь он хочет поддержать меня. — Амина, — под его серьезным и тяжелым взглядом медленно умирают мои романтические чувства, — я тебе благодарен за все, что ты делаешь. Но теперь я тебе должен, и этот долг душит. Не могу быть должником. Я хочу возразить, но он не дает. — В больнице я изучал, что вы едите. Смотрел видео про то, как у вас готовят еду. Меня Чейз научил. Он сам … как это… ведет канал и учит, как по-французски готовить. Несмотря на то, что я расстроена, его слова заставляют меня улыбнуться. Как-то это неправильно звучит. Говорить можно по-французски или понимать, а готовить по-французски нельзя, можно готовить по французским рецептам. — Вот ты транжиришь деньги на рестораны, да еще на двоих, — я слышу в его голосе неодобрение. — Это никуда не годится. Ты не богата, чтобы сорить деньгами. Я буду нас кормить. Я умею готовить и научусь готовить, что ты любишь. Дай мне немного времени. Что не потратил — то заработал. Сэкономил, значит заработал. Буду делать завтрак, обед тебе с собой, чтобы не покупала ничего… на кампусе, — он вспомнил слово! — и ужин. Ну что же, внесем дополнение в инфраструктуру автономности: отставить заботу, которую он принимает за унизительную жалость, и начать деловые отношения «по уставу». — Леви, ты не должен ничего отрабатывать. Но я понимаю, о чем ты говоришь. Пока ты не найдешь себе дело, будешь в нашем гарнизоне поваром. Гарнизонный повар — это очень уважаемый человек! Я вижу на его лице тень улыбки, только уголком губ. Его глаза опущены, и он смотрит вниз. Мне кажется, мы договорились. Он улыбнулся, и мне стало немного легче. — Ну ладно, давай есть, а то все остынет. Будем радовать наши вкусовые рецепторы. — А-аа? Что будем радовать? — он поднял голову от удивления. Тьфу ты. Конечно, он не знает про рецепторы. В его время этого еще не знали. — Это чувствительные к вкусам клетки во рту, которые в мозг посылают сигнал про разные вкусы. Сам рот вкусы не распознает. Их распознает мозг. Он некоторое время смотрит на меня, как на человека немного сумасшедшего, и машет рукой. — Умная слишком. Или я совсем дурак. Давай на стол накрывать, а то живот подвело. Где там булочки, которые мальчишка испек? Вот сейчас мы и начнем новую жизнь, где нет «спасителей» и «спасенных», и у каждого — свои обязанности. Я говорю деловым, по моему мнению, тоном. — Я переставила посуду и все остальное так, чтобы ты везде мог доставать сам. Раз ты теперь у нас руководишь кухней, можешь начать прямо сейчас. У меня ассистент пациента в бюджете не предусмотрен. Я говорю это не только чтобы пнуть феромоновую Мэделин, но чтобы Леви чувствовал себя не ущербным, а самостоятельным. Человеком, который отвечает за свою жизнь и держит её под контролем. Здоровые люди этого не ценят, а без этого жизнь превращается в непроходящее унижение. Для Леви зависимость от других — пытка. — Мне не нужен ассистент, особенно такой, за которым еще убирать нужно. Он проезжает по кухне, открывая шкафы и выдвигая ящики. Потом проводит взглядом по полкам и столешницам и одобрительно кивает. А после этого мы вместе быстро выставляем на стол все, что нужно для ужина. Пока Леви выстраивает все ровно и симметрично, я кладу еды в миску для кота. На карри кот не претендует, не его вкусняшка. И так втроем мы начинаем есть. Карри очень радует мои вкусовые рецепторы. И Леви ест с удовольствием и даже больше, чем обычно, но в этот раз он присматривается к блюду, обращая внимание на ингредиенты и нюансы вкуса и текстуры. Похоже, он будет учиться его готовить. Надо купить ему все ингредиенты. А еще — карри острый, и он запивает его водой со льдом. Мне кажется, что он быстро превращается в одного из нас. В их время лед был редкостью, холодильники были только в очень богатых домах. В основном, у людей были погребы, а морозильных камер не было в природе. Напитки со льдом были дорогими, и люди не были приучены к этому. После еды Леви делает нам чай. Перенюхав несколько сортов, из тех, что я купила к его приезду, он выбирает японский чай сенча. Золотисто-зеленый настой с травянистым ароматом и чуть сладковатым вкусом Леви разливает в тонкие чашки. Мы пьем его с булочками, которые оказались настолько же вкусными, насколько они чудно пахли. Пока мы пьем чай, я замечаю, что он устал. Не физически — глубже. Черты лица заострились, и тени под глазами — совсем лиловые. Как будто его долго держали в напряжении, а теперь отпустили, но силы заканчиваются. — На выходных, — говорю я мягко, — мы будем отдыхать. Гулять и изучать Нью-Йорк. Не спеша. У меня есть план, но можем пойти, куда ты захочешь. Он кивает. — Посмотрим. Я ничего не знаю здесь. Пойдём, куда ты предлагаешь. И надо сходить на базар. — Куда? — вот одно из слов «неотсюда» — не «рынок», не «магазин», а именно «базар». Базар для меня — это что-то типа рынка специй в Тегеране. — Ну где у вас можно продукты купить. Продуктовую лавку? — он морщится и злится, что сказал не то слово. — Сходим за продуктами. Посмотришь, как устроен наш базар, — я смеюсь. — Составь список того, что тебе нужно. — У тебя нет ничего, — он хмыкает. — Поэтому мне нужно все. Список составлю. Далее, мы закладываем посуду в посудомойку. Леви сам нажимает кнопку и несколько секунд слушает, как машина чавкает. Все. В кухне больше делать нечего, и мы уходим. Кот уходит вместе с нами. Леви едет к себе в комнату и приглашает меня пойти вместе с ним. Он разворачивает кресло и останавливается у окна. За окном — улица, фонари, подсвеченные деревья. Сегодня нет ветра, и свет тёплый, мягкий. Листья на тротуаре лежат неровными пятнами, будто город еще не успел их собрать. Леви смотрит туда долго. На его лице — покой. Хотя он прожил в больнице дольше, чем здесь, сейчас именно это место ощущается домом. Перед тем как попрощаться с ним на ночь, я отдаю ему фитнес-часы: — Леви, это не подарок и не предмет роскоши. Это медицинский прибор. Он показывает время, считает, сколько ты двигаешься, может делать разные замеры. Большинство людей имеют такие, чтобы следить за своим здоровьем. Вот пусть и у тебя будет. — Ну ладно. Раз я развалина, и это — медицинский прибор, возьму. И больше не покупай мне ничего. Когда у меня будут свои средства, я все куплю себе сам. Он застегивает силиконовый ремешок на запястье. Самые обычные фитнес часы у него на руке выглядят как «командирские». Как и должно быть у командира. Я тихо млею. Кот ушел спать к нему, маленький предатель. Так что два Леви спят вместе, а я — в гордом одиночестве. И все-таки сегодняшний день — это победа. Мы добились того, что хотели. Леви имеет документы, пусть временные, пусть не имя, а номер, но его уже не арестуют на улице как нелегального иммигранта. И второе: мы знаем, что его вылечат. Это займет время, но у нас уже есть и план, и врачи. Два дня назад приходил его смотреть пластический хирург. Не такой, какой перекраивает лица, подрезая носы и подбородки будущим голливудским звездам, а такой, который делает пластику после ожогов. Сказал, что с помощью лазерной шлифовки можно убрать до восьмидесяти процентов рубцовой ткани. То есть шрамы не исчезнут, но не будут бросаться в глаза и не будут мешать глазу открываться и закрываться. Леви не рассчитывал на такое и, по-моему, был рад. Вот об этом я и буду думать на ночь — о том, чего мы добились. А о том, что я одна, и мне холодно, я постараюсь не думать. Обняв себя руками, я проваливаюсь в сон.