Теория супер струн или эффект наблюдателя

Я сплю, и мне снится, что звонит телефон. В моем сне я нахожусь в отеле, на конференции, и мне звонят, потому что я заказала побудку, чтобы точно не проспать. Во сне я поднимаю трубку, и приветливый мужской голос говорит мне «доброе утро» и желает хорошего дня. Пора вставать, несмотря на то, что доклад у меня после обеда. Стоп. Какой доклад? Я не поехала на конференцию. Я не в отеле, я дома, в своей кровати, в своей спальне. Телефон продолжает настырно звонить. С трудом разлепив глаза, я поднимаю трубку уже не во сне, а по-настоящему и слышу совсем не приветливый, а раздраженный голос Леви Аккермана, который мгновенно приводит меня в чувства: — Амина, завтрак готов и остывает. Греть не буду. Тащи свою тощую задницу в кухню. Он не ждёт, пока я что-нибудь отвечу, и кладет трубку. А я сижу на кровати, и меня кроет. Мне только что позвонил по телефону капитан Разведкорпуса острова Парадиз Леви Аккерман! Дело в том, что Леви не звонил мне ни разу. Я звонила ему, чтобы сказать, что я приезжаю, или что я добралась домой. Но сам он мне не звонил. Вероятно, по этой причине меня снова колбасит, и мне кажется, что все это происходит в моей больной голове, а не на самом деле. А ведь должна уже была привыкнуть. Почему меня снова шарахнуло сейчас? Может, со сна и от неожиданности? Интересно, он уже привык, что он здесь, или его тоже периодически кроет, как и меня? Я смотрю на часы на телефоне. Время — 7:30 утра. Мне повезло, что он не разбудил меня в пять, чтобы с рассветом «идти на базар». С него станется. Я уже чувствую, что Леви будет дрессировать меня сегодня. И все-таки, какое это счастье — не просыпаться в гробовой тишине пустой квартиры! И кто еще может похвастаться, что проснулся от побудки Леви Аккермана? Даже если эта побудка — не сказанное приятным голосом «доброе утро», а пинок сапогом. Зато — все в характере. Никакого ООС. Внезапно я понимаю, что все еще сижу в постели, а он меня ждёт в кухне с горячим завтраком, который он приготовил. Он уже пару раз готовил здесь, до больницы, но сегодня — его дебют как нашего повара! Я не могу опоздать на его премьеру! Я вскакиваю с постели и несусь в ванную комнату. Если завтрак остынет, этот одноглазый черт сложит мне его за шиворот, чтобы подогреть. Все утренние дела я совершаю очень быстро и минимально, совсем не так, как ухаживают за собой по утрам настоящие леди. Я не мажусь кремами, не делаю макияж и прическу и даже не смотрю в зеркало, на что я похожа в первых попавшихся джинсах и майке. Я не дама с Юга из Унесенных ветром, я янки из Нью-Йорка, где никому ни до кого нет дела. Зато я выскакиваю из спальни в рекордно короткие сроки и бегу на кухню, откуда даже в коридоре вкусно пахнет. Он сказал: «Тащи свою тощую задницу в кухню». Эта не самая вежливая фраза привела меня в восторг. Боже мой! Ведь он такой только с друзьями — не холодный педант, ядовито-вежливый до ледяного ожога, абсолютно закрытый и будто обкрученный колючей проволокой — а вот такой: немного манерный, язвительный, цыкающий, с юморком про дерьмо и задницы (а может быть, про говно и жопы) и очень заботливый. Где я уже слышала про тощую задницу? Ага! Вот оно! Он сказал это Ханжи про Эрена, когда они экспериментировали с его способностью превращаться в титана. Леви мрачно отметил, что титаны Эрена были мелкие, не полностью сформированные, и наружу торчала его тощая задница. Эксперимент пришлось прекратить, когда у Эрена пошла носом кровь, и Леви опустился на одно колено, чтобы подать ему свой белоснежный платок. Так что, может, я и не в романтике, но, похоже, уже в друзьях. И на данном этапе, меня это очень устраивает. Я врываюсь на кухню, где меня ждут два Леви. Леви-кот сидит на отдельном стуле рядом с моим стулом и наблюдает, как Леви Аккерман поварешкой накладывает овсяную кашу из кастрюльки в тарелки, а потом посыпает сверху тростниковым сахаром, семечками и кусочками орехов и сушеных фруктов. Для посыпки он очень удачно использовал мои мюсли. В последнюю очередь в кашу добавляется кусочек сливочного масла. На столе приборы, чашки и салфетки расставлены идеально ровно, и в кошачьей миске лежит еда. Рядом с тарелками Леви поставил баночки с йогуртом, тарелку с тостами и банку апельсинового джема. Я так увлеклась завтраком, сервированным на столе, что чуть не пропустила еще одну прелюбопытнейшую деталь — рядом с дверью к стене прислонена телескопическая швабра, и пол выглядит неестественно чистым. Он что, уже успел здесь с утра помыть пол? Встал в пять утра для этого?! А эта швабра теперь — не то любимая игрушка, не то член семьи. Мне приходит в голову забавная мысль, которая пошла бы в народ, то есть в фанатские мемы, если бы об этом кто-то узнал. Вот дети любят спать с любимой игрушкой. Кто-то спит с плюшевым мишкой, зайцем или любимой куклой, а кто-то спит с игрушечным паровозиком или пожарной машиной. Что если Леви утащил эту швабру к себе в постель и спал с ней, как с любимой игрушкой? Ахахах! Мур-мур-мур и чмоки-чмоки! Мой фанат рисует фанарт с Леви, спящим в обнимку со шваброй, в комнате с идеально чистым полом. Он увидел, что я заметила в кухне швабру. — Я полы мыл и пылесосил. Обувь снимай в прихожей. Дрессировка началась. Как и почти любой житель этой страны, обувь я не снимаю, когда прихожу домой. Ну разве что если промокну, или если очень грязно на улице. Периодически кроссовки стираю в стиральной машине. Но если у меня дома теперь филиал городской службы санитарного надзора, придется приспосабливаться. Буду ходить в доме в носках. А если серьезно, вот где бы он был на месте — инспектор в санитарном надзоре. Весь город сразу стал бы чистым! Леви кладет салфетку себе на колени. — С добрым утром и приятного аппетита, — он говорит своим ровным низким голосом. Видимо, решил сегодня быть вежливым и обходительным, но его хватает только на одно приветствие: — Теперь по делу. Ешь быстрее. Нам нужно срочно сделать закупки. Твой холодильник абсолютно пуст. Даже овсянки и соли больше нет. Если кончилась крупа и соль, то это совсем гиблое дело. Быстро поедим и поедем за провизией. Провизия?! Слово одновременно армейское и допотопное… Но провизия, так провизия. А если честно, то мне очень нравится, когда он использует старомодные словечки. В такие моменты я вспоминаю про все чудеса нашей с ним ситуации: что он человек из другого мира и другого времени — настоящий герой и мой оживший нарисованный краш, а не просто брюзжащий мужчина на моей кухне, который еще не ушел домой после случайной ночи, проведенной вместе. Я пробую кашу. И снова он обошел меня в кулинарном деле. Моя каша из микроволновки вполне съедобна, но его каша, сваренная в кастрюльке на плите, медленно, с помешиванием, — безоговорочный шедевр. Слегка подсоленная и одновременно сладковатая от тростникового сахара, нежная по текстуре, с хрустящими включениями орехов и семечек, и с кусочками сухофруктов, плотными и упругими, которые приятно пожевать. Баланс вкусов и текстур в его каше, как в навороченном блюде из ультрамодного ресторана с волшебными ингредиентами, типа травки «чихай на здоровье» или «пера голубой совы». Я ем и абсолютно четко понимаю, что путь к сердцу этой женщины, то есть меня, лежит через желудок. Если бы он уже не был в этом сердце последние десять лет, то попал бы туда сейчас. От того, что он меня кормит, да еще так вкусно и креативно, моя влюбленность в него грозится выплеснуться на поверхность, а мое поедание этой каши ей богу похоже на секс. Лалалала! Мне нужно взять себя в руки. А ведь я могу устроить ему базар. То есть сводить его на фермерский рынок. Здесь неподалеку — Columbia Greenmarket. Два раза в неделю фермеры приезжают с продуктами. Туда ходят многие мои коллеги, но я никогда там не была. Мне такое не подходит. Мне всегда все нужно быстро и только то, что мне нужно. И воду в бутылках там не продают. На фермерский рынок ходят те, кто любят готовить и обстоятельно выбирать продукты для своих кулинарных шедевров. А у меня нет ни шедевров, ни времени. Но с Леви я пойду хоть на край света и не только за продуктами, но даже за тем, чего в природе вообще не бывает. Впрочем, мои представления о том, что бывает, и чего не бывает в природе за последнее время сильно изменились. Но это после завтрака, а сейчас, в тему знакомства Леви с нашим миром, я сделаю ему что-то, что у нас с детства все любят — сэндвич с арахисовой пастой и джемом. Это просто. Кусок белого хлеба мажется сначала арахисовой пастой, а потом прямо на эту пасту мажется джем, чаще всего виноградный, самый дешевый. Это детская еда — такой сэндвич многим дают с собой в школу родители. А взрослые люди могут делать такое себе, когда начинает подгрызать ностальгия по детству и юности. Смайлик перемазался ореховой пастой с вареньем и в полном счастье таращит глаза на свет божий. Я беру два ломтика хлеба и закладываю в тостер. Леви с недоумением смотрит на меня и начинает ворчать: — Что ты делаешь? Вот же хлеб у тебя перед носом. И еще мальчишкины булки есть. Они вкуснее этого гадкого хлеба. Тебе мало, или мои тосты какие-то не такие? Ему не понравилось, что я вмешалась в его процесс. — Леви, я не отбираю у тебя командование кухней. У тебя прекрасные тосты. Лучше моих в сто раз. Я просто хочу рассказать тебе что-то про наш мир. Он смотрит, что я делаю. — Многие в моей стране выросли на этом и это любят. Ты увидишь такое в фильмах, услышишь в разговорах. Называется — сэндвич с арахисовой пастой и джемом. Я мажу пасту на тост, джем на пасту и накрываю сверху вторым тостом. Потом режу сэндвич пополам и выдаю ему половину, а вторую половину начинаю есть. Он подозрительно разглядывает свою часть и, брезгливо взяв в руку, откусывает маленький кусочек. Потом он кладет сэндвич на тарелку и едет мыть руки в раковине, по пути бросив мне: — Липко и слишком сладко. И еще на плохом хлебе. Если все здесь это любят, вы безнадежны. Но я не сдаюсь. Я уверена, что он оценит то, что я сейчас расскажу. Дело в том, что этот липкий, сладкий сэндвич — это не десерт и не еда, а кусок американской истории. — Леви, когда вы восстанавливали ваш мир после Гула Земли, в нашем мире, в моей стране была Великая Экономическая Депрессия. Внезапно рухнула экономика, и миллионы людей разорились. Не просто обеднели, а провалились в нищету. Люди потеряли работу, кров над головой, было много бездомных на улицах и беспризорных детей. Наверное, как у вас было с беженцами после прорыва стены Мария или в подземном городе. Я делаю ударение на первый слог, как он показал мне. Вот тут я получаю его полное внимание. Несмотря на то, что он не смотрит на меня, я чувствую по его напряженной спине, что он внимательно слушает. Он даже руками под краном перестал шевелить. Ведь это про них, про него! Как он вырос беспризорным в Подземном городе, как от беженцев после потери территорий за стеной Мария избавились, отправив их назад, сказав, что там уже нет титанов, и можно возвращаться. Почти никто назад не вернулся, и претендентов на скудные ресурсы стало меньше. В нашем мире это бы назвали преступлением против человечества. — Арахисовая паста стала буквально спасением для бедных семей. Арахис легко выращивать, он стоил гроши, а паста из него была калорийной, сытной и долго хранилась. В то время ее продвигали как замену мясу… Хотела сказать, «как источник белка», но вовремя вспомнила, что он не поймет про белок. Для него белок только в яйце. — Для тех, у кого денег не было ни на мясо, ни на масло, ни на сладости, банка пасты и дешёвый хлеб означали, что ребёнок сегодня не останется голодным. Джем добавляли как дешёвый способ подсластить жизнь. И так появился этот сэндвич. Да — приторный, да — липкий, но многим даже в наше время такое родители дают с собой в школу. Вот как мне. Я ем этот сэндвич и вспоминаю маму, как она делала его для меня. Леви возвращается к столу, берет с тарелки остаток своего сэндвича и откусывает еще раз. Потом он долго жует, прислушиваясь к ощущениям. Доедать он не стал. Положил сэндвич на тарелку и теперь вытирает руки салфеткой. — У нас такого не было. Жаль, — наконец говорит он. — Это могло спасти жизни. Сытно, дешево и долго не портится. Я понял. И я вижу, что мы с вами похожи. Но мне не нравится. Могу тебе делать, если захочешь. Чай, который он налил в мою чашку, как себе, абсолютно черный и даже густой. Чифирь. В больнице он так не мог. Там был чай в пакетиках и еще и разный. Так заварить не получилось бы. А сейчас он разошелся. Хорошо, что ящик черного чая для него пришел три дня назад. Интересно, за сколько он его прикончит? Я такой чай пить не могу. У меня снесет крышу, и мозг взорвется, не хуже тех яиц в микроволновке. — Леви, я такой крепкий чай пить не могу. Не обижайся. Он поднимает одну бровь: — Так в чем дело? Разбавь, как тебе надо. Правда будут помои, но о вкусах не спорят. Уколов меня своими колючками, этот язва уезжает за чейзовскими булочками к чаю, контейнер с которыми стоит на подоконнике. Я разбавляю свой чай кипятком. По его представлениям это пить нельзя, но зато мой мозг будет цел. Пусть хоть изольется ядом. Впрочем, он больше не язвит, а устраивается пить свой чифирь с булочкой, и к нему на колени залезает кот. Я думаю, что он сейчас устроит выволочку и коту, и мне за антисанитарию, но он не возражает, и кот урчит и тянет лапы у него на коленях. Милота! Вот сейчас я порадую его: — Леви, будет тебе базар. Сегодня мы пойдем не в продуктовый магазин, а на фермерский рынок. Называется Columbia Greenmarket. Он бывает два раза в неделю — в субботу и в четверг. Сегодня суббота. Сможем купить свежие продукты прямо с фермы. Один раз посмотришь, где это, и сможешь сам туда ходить, когда захочешь. А потом вернемся, сложим продукты в холодильник и поедем исследовать Нью-Йорк. Обещаю много интересного. — Сначала дела, а потом интересы, — строго говорит Леви мне в ответ и начинает составлять посуду в посудомойку. Я помогаю ему. Залив мыло в бачок, он включает машину, после чего подъезжает к окну и смотрит на улицу. Сегодня пасмурно, но дождя нет, и не обещали. Для нас это важно. Леви крутит колеса своего кресла руками в перчатках. В дождь эти перчатки сразу промокнут и станут грязными. И сам он намокнет, и сиденье у кресла намокнет, потому что одновременно держать зонт и крутить колеса невозможно. Я могу попытаться держать над ним зонт, но у меня большого зонта нет, а обычный зонт нас двоих не закроет. А если еще будет ветер, то зонт не поможет — его просто вывернет, вырвет из рук и унесет. В дождливую ветреную погоду Нью-Йорк представляет из себя забавное зрелище — урны в городе забиты поломанными зонтами, с погнутыми торчащими спицами, похожими на ребра разлагающихся титанов. Так что если пойдет дождь, Леви лучше из дома не выходить. Я не спрашивала у него, но думаю, что он давно понял, что в дождливую погоду ему на улице делать нечего. Разумеется, от дождя не застрахуешься. Может неожиданно влить, когда он уже на улице. Но тут ничего не поделаешь. Придется мокнуть. Я человек экологически сознательный. Стараюсь не пользоваться пластиковыми пакетами и ходить в магазин со своей сумкой. У меня таких сумок несколько, и Леви их уже нашел, когда разведывал мою кухню. Вынув сумки из ящика, он сложил их все в одну, а потом взял зачем-то небольшую кастрюлю, положил на дно кухонное полотенце, закрыл крышкой и поставил в сумку. — Леви, зачем тебе кастрюля? Ты же не будешь готовить прямо там? — я явно что-то не догоняю в том, что происходит. — Готовить буду дома, — он смотрит на меня, как на недоумка. — А как ты предлагаешь яйца принести домой? Прямо в сумку их покидать вместе с мясом и овощами? И тогда до меня доходит — в его время не было фабричной упаковки для яиц — ни картонной, ни пластиковой, ни пенопластовой. Наверное, так и носили яйца с рынка, чтобы не перебить в процессе, подстелив на дно мягкую тряпочку. — Лучше бидон, чем кастрюля, но бидон я у тебя не нашел. — Что? — Бидон. Для молока? Сосуд для жидкостей с ручкой. В бидон яйца удобней сложить, и продукты в сумке разместить вокруг него, а то кастрюля всю сумку занимает. А бидон высокий и узкий. Я вспоминаю, что что-то такое было в незапамятные времена. С бидоном ходили за молоком. Наверное, бидон можно в антикварном магазине купить. Но у меня его конечно нет. Я же не антиквар! Я барабаню пальцами по столу, чтобы отвлечься и не рассмеяться, от чего он почувствует себя «деревенским дурачком», как он сказал мне до больницы. Говорить стараюсь без эмоций: — Леви, бидоны никто не использует в наше время. Это не нужно. Молоко на рынке не разливают. Это нарушение санитарного кода. Оно уже привозится в бутылках. А яйца будут упакованы дюжинами в специальной таре. Мы их просто в сумке принесем. Они не побьются. — Ты уверена? — он скептически смотрит на меня, прищурив глаз. Очевидно, в вопросах кухни ко мне доверия — ноль. Может, он и прав в этом. Но что тара для яиц у продавцов будет, я не сомневаюсь. — Уверена. Оставь кастрюлю дома, пожалуйста. Он пожимает плечами: — Ну как скажешь. Твой мир, ты лучше знаешь. Но если яйца перебьешь, сумку отмывать сама будешь. И за яйцами на … рынок по новой тоже пойдешь сама. Припечатав меня этой тирадой и свинцом своего взгляда, он с котом на коленях выезжает из кухни и едет к себе. Дверь в его комнату открывается и закрывается. Понятно. Их Величество будет одеваться, а кот будет ему ассистировать. И я тоже пойду одеваться. Мой фанат начинает воинственно наматывать шарф на шею, готовясь к вылазке за стены. Через десять минут Леви выезжает из комнаты в своей маскировке: тёмные очки, бейсболка надвинута низко, шарф завязан почти до подбородка. Гугл сообщает, что холодно, но не по-зимнему, а тем промозглым нью-йоркским холодом, который из-за влажности пробирается под куртку, заставляя людей заматываться шарфами и поднимать воротники. Перед уходом, Леви запускает Румбу пылесосить полы, пока нас не будет. *** Мы спускаемся вниз и выходим на 110-ю улицу, потом сворачиваем к Amsterdam Avenue и идём вверх, туда, где кварталы попросторнее, потому что больше расстояние между домами. Дальше — Broadway. Здесь тротуар шире, и людской поток плотнее. Леви сразу сворачивает туда, не спрашивая. Он едет уверенно, объезжая неровности и ловко попадая в съезды, будто он уже ездил здесь раньше. По мере того как мы поднимаемся к 114-й, «рыночных» людей с сумками, тележками и рюкзаками становится больше. И здесь сам город «разговаривает» по-другому — кроме машин и автобусов слышны разговоры, смех, негромкая музыка. А еще в воздухе начинают ощущаться вкусные запахи. Вот сейчас мне в ноздри проникает аромат свежеиспеченного хлеба, а за минуту до этого пахло медом и яблоками. Подойдя еще ближе, я ловлю запах влажной земли. Вот это странно. Так пахнет на кладбище - сырой землей от свежевырытой могилы. Почему мне пришло это в голову? Скорее всего, землей пахнут корнеплоды — картошка, морковка, свекла, лук, редиска, репка — все, что надо из земли выкапывать или выдирать, чего я не делала ни разу в жизни. А вот на похоронах я была много раз. Ох. Сам рынок начинается с вывески Columbia Greenmarket на углу Broadway и 114-й улицы. Палатки стоят рядами, проходы между ними достаточно широкие, чтобы и посетитель в кресле мог проехать. — Мы пришли, — говорю я, глядя на вывеску. — Я понял, — Леви отвечает сухо. Разумеется, он уже прочитал вывеску, и сам понял, что мы пришли. Зачем я это сказала? Наверное, с его появлением в моей жизни у меня развился комплекс экскурсовода — ощущение, что я должна все объяснять и комментировать про наш мир для него. А может это моя профессиональная деформация педагога, когда меня тянет что-то объяснять, даже если меня никто не спрашивает? Бог с ним. Сейчас нужно другое — деньги. Я подхожу к банкомату, который поставлен перед входом в рынок. Мне нужно снять денег для Леви в виде кэша. Я уже очень давно не держала в руках бумажных денег, потому что я за все плачу кредитной картой в магазине или онлайн. И здесь на рынке у всех продавцов есть платежные терминалы, и можно платить картой, но у Леви нет в нашем мире банковских счетов и кредитных карт. Пока нет. Для покупок ему нужен кэш. Я могла бы платить за него, но думаю, что он захочет сам. Вынув купюры из автомата, я вручаю их ему: — Леви, вот твой бюджет на провизию. Распоряжайся. Если не хватит, снимем еще. Покупай все, что тебе нужно. Он держит в руках стопку хрустящих банкнот по десять долларов и рассматривает верхнюю купюру. — Чей это портрет? Кто это? Не то чтобы я очень хорошо знала нашу историю, но на десятидолларовой бумажке изображен Александр Гамильтон, а я как раз недавно пересматривала мюзикл «Гамильтон» и поэтому хорошо помню все, что с этим связано. Но как объяснить ему? Буду пробовать. Да благословят меня отцы-основатели нашего государства! Смайлик, смайлик, смайлик. — Леви, моя страна началась как колония другой страны, большой и могущественной. Живших здесь притесняли, и в 1776 году у нас произошла революция. Люди хотели быть свободными и жить, никому не кланяясь. Потом была война за независимость, а потом надо было строить новое государство с полного нуля. Александр Гамильтон, — я тыкаю пальцем в изображение отца-основателя на купюре, — был первым казначеем нового государства, и он разработал принципы и структуру нашей экономики, как она есть и по сей день. Леви задумчиво рассматривает портрет на банкноте, а потом говорит: — Хорошо разработал, если вы так процветаете двести пятьдесят лет спустя. В нищете никто не может быть свободным. Не знаю, согласна ли я с ним на счёт процветания. У нашего общества миллиард проблем, но на счёт нищеты и свободы я с ним согласна. Я так старалась объяснить Леви, что немного выпала из реальности и совершенно забыла, где мы находимся. Дур-дур-дом — мы стоим перед входом в рынок и обсуждаем отцов-основателей США. Нас обходят люди, идущие на рынок и выходящие с рынка, кидая нам престранные взгляды. Ха-ха! А вдруг нас слышал кто-то из колумбийских историков? Что, интересно, они подумали? Двое сумасшедших обсуждают Гамильтона перед входом на фермерский рынок. Но это даже символично, потому что бизнес — основа экономики, а сильная экономика — основа стабильности нашего общества. Леви кладет деньги в карман и оглядывается, сканируя пространство перед собой на ширину проходов, ровность асфальта, наличие толпы. Очки скрывают взгляд, но я вижу, как он всё отмечает и делает для себя план, как ему тут ехать. А потом проезжает под вывеской и едет внутрь, туда, где другие люди ходят между рядами и выбирают еду, не торопясь и не оглядываясь. Удивительно, что человек, появившийся в нашем мире две недели назад, не выглядит здесь инородным телом или туристом. Он ничем не отличается от других, кто пришёл за продуктами в выходной день. И даже в кресле он здесь не единственный. Мы больше не обсуждаем государственные устои. Вместо этого Леви сообщает мне свой план посещения рынка: — Сначала покупаем овощи и укладываем на дно сумок. Их не помнёшь и не раздавишь. Потом — мясо, потом — яйца и зелень, и что там еще. Хороший план. Видно, что у него есть в этом опыт. Мы идем туда, где овощи. Морковка, картошка, свекла, капуста, лук и чеснок — все это тщательно выбирается, осматривается, ощупывается и обнюхивается. Чтобы это делать, как надо, Леви снял очки и перчатки. Каждый овощ выбирается поштучно и выдается продавцу для укладки в мешки под строгим капитанским надзором. Мне кажется, что Леви нагнал такого страха на несчастного продавца, что тот готов встать во фрунт и отдать честь, выпучив оловянные глаза. Внутри я помираю со смеху, но смеюсь я ровно до того момента, как мне вручаются сумки со всем, что он купил. У меня моментально оттягиваются руки до земли, и смеяться мне больше не хочется. Дальше я волочусь за ним с этими сумками к мясному ряду, проклиная все на свете. Леви разговаривает с фермерами, продающими птицу. Многие здесь торгуют прямо с машин, развернув свои пикапы кузовом в проезд. Это точно не перекупщики, а самые настоящие фермеры, с загорелыми лицами и крепким телосложением. Люди, привыкшие к физическому труду на земле. Леви дотошно выясняет подробности куриных биографий. Он хочет знать все: когда забили, чем кормили, куры паслись, или их держали в клетке. Я понимаю, что это надолго. Мне очень тяжело, а он не обращает на меня никакого внимания, потому что полностью поглощен своей задачей — обеспечить нас провизией. И это он делает, как и все остальное, на сто десять процентов. Перфекционист злосчастный! А ведь я не Микаса, я не могу шпалы таскать. Мне очень хочется треснуть его по затылку. Но я сама виновата. Я привела его на этот чертов рынок. Могли бы сейчас продукты в магазине весело складывать в тележку. Я смотрю в сумки. Мне кажется, что мы купили слишком много продуктов. Он сказал, что готовил для людей, которые восстанавливали мир после Гула Земли. То есть он готовил на рабочую артель? Но ведь нас всего двое, этих овощей нам хватит на месяц. Но я ничего не говорю. Он взялся заведовать хозяйственной частью нашего тандема, значит, он определяет, что делать. Но все-таки, что же будет, когда он купит мясо? И яиц у нас еще нет, и хлеба. А у меня и так уже отрываются руки, и опускаются внутренние органы. Я больше не подниму, и даже то, что есть, далеко не утащу. Ох! Выход из кризиса возник сам собой (или Эрен в Путях подогнал?) — в конце мясного ряда я вижу палатку с сумками. Вот оно мое спасение! Продуктовая сумка-тележка на колесах! Я часто вижу такие на улице у пожилых нью-йоркцев. Но я пока еще не в этой возрастной категории, и у меня такой сумки нет. Раньше не было, а сейчас, видимо, время подошло. Леви довел до преждевременной старости. Ах-ха-ха-ха-о-ох-ох! Ох! Я смещаюсь к палатке с сумками и быстро покупаю самую большую. Мое приобретение — это вместительный мешок из жесткой, непромокаемой ткани с перекидным клапаном на кнопке сверху, чтобы дождь не попадал. Все это лежит на металлической раме и едет на двух мощных колесах. На таком можно увезти провианта на роту солдат. На такой раме можно и самого Леви увезти! Вот бы Ханжи пригодилась такая, когда она его, раненого, возила на самодельной тачке. Это гораздо лучше ее тачки. Бедная Ханжи. Ресурсов в Нью-Йорке на порядок больше, чем ресурсов в лесу на Парадизе. Я быстро перекладываю продукты из всех сумок в мою новую «тачку» и возвращаюсь к куриным прилавкам. Настроение у меня значительно улучшилось. Мне приходит в голову, что такая ситуация, как у нас — люди продуктов накупили, а унести не могут — на рынке стандартное дело. И покупатели на сумки не переводятся. Спрос определяет предложение, и бизнес модель работает безотказно. Создатель этого сумочного бизнеса может в Колумбии читать курс: «Мелкий бизнес, как основа экономики среднего класса». Кстати, Гамильтон Колумбию закончил, которая тогда называлась Королевский Колледж. Я подоспела очень вовремя — Леви как раз закончил куриные допросы и выбрал продавца. Он покупает одну целую куриную тушку и еще грудки и бедрышки отдельно. Все это складывается в новую сумку поверх овощей. Леви едет к прилавкам с яйцами и по дороге отчитывает меня: — Ты зачем эту телегу купила? Деньги некуда девать? — Леви, мне было тяжело, а теперь мы на колесах! Покупай, что хочешь. Он смотрит на меня с недоумением. — Сразу видно, что ты никогда не ходила на базар. В каждой лавке есть мальчишки-помощники. И просто на рынке их полно. Когда я на Марли закупал провиант, мне из каждой лавки давали мальчишку-носильщика, чтобы он все донес до дома. И здесь должно быть также. Дети могут пару грошей заработать. Так вот что мы оказывается делаем: закупаем провиант. И вот почему мне кажется, что продуктов здесь на роту солдат или на рабочую артель. И мальчишки-разносчики. Может, он сам так зарабатывал в детстве, если получалось? Хотя вряд ли. Маловероятно, что в Подземном городе были барыни, которым надо было покупки подносить. Наверное, это он уже на поверхности видел, и на Марли ему подносили покупки, потому что он был в кресле. А дать возможность заработать ребенку, чтобы не надо было воровать, — это его больное место. — Да, — я частично соглашаюсь с ним, — раньше и у нас так было. Были мальчишки-посыльные и мальчишки-носильщики. А теперь, все мальчишки в школе. И детский труд запрещен законом. Он поворачивает голову ко мне: — А если мальчишка — сирота и на улице один? — Здесь детей на улице не оставляют. Государство становится опекуном, и люди усыновляют, у кого нет своих детей. Так что на мальчишек-носильщиков не рассчитывай. Он смотрит на меня. Его глаз за темными очками я не вижу, но догадываюсь, что он думает о детях. Я вспоминаю Рамзи, мальчишку, которого он спас в их первый приезд на Марли от разъяренной толпы, собиравшейся отрубить ему руку за кражу. Маленький карманник сначала вытащил кошелек у Саши, и Леви его поймал, а потом он украл кошелек у самого Леви, пока тот убегал с ним подмышкой от кровожадных марлийских блюстителей порядка. Но Леви не очень расстроился из-за потери денег, зато потом зрители нажевались стекла, когда спасенный Леви малыш и его брат погибли во время Гула Земли. Мы покупаем две дюжины яиц. Леви открывал коробки и просматривал каждое яйцо. После этого мы покупаем овсянку, еще какие-то крупы и соль, а потом орехи и сухофрукты и дальше едем к стендам с зеленью. Мне так интересно наблюдать за ним, как он сравнивает цены, допрашивает продавцов, придирчиво выбирая все самое лучшее, но не самое дорогое, и аккуратно складывает свою добычу в сумку. А когда Леви будет готовить из этих продуктов, я стану зрителем кулинарно-эротического шоу. От одной мысли об этом мне становится жарко. Я качу нашу сумку без усилий и, так как я ничего не покупаю, то для меня это просто субботняя прогулка с человеком, в которого я влюблена. Что может быть лучше? Только одно — если бы мое чувство было взаимным. Мне хочется верить, что когда-нибудь так и будет. Ведь любовь — это не обязательно гром и молния с первого взгляда под драматический саундтрек. Это может быть нежность, выросшая из симпатии и доверия. Недаром все любят слоуберн — чувство, которое тихо тлеет, набирает тепло из привычки быть рядом, и только спустя время переходит в фейерверк. А может, мне просто хочется себя обманывать. Ох Леви. В палатках с зеленью пучки стеблей и листьев всех оттенков зеленого лежат в лотках и висят на крючках. Травяной и пряный запах стоит над прилавками. Я не разбираюсь в этом, а вот Леви, похоже, разбирается. Он едет вдоль палаток, берет разные пучки в руки, подносит к лицу и нюхает. Я не против зелени, но я очень не люблю кинзу, которую сейчас все называют модным словом «силантро», но от этого она не стала менее вонючей. По виду я могу кинзу с петрушкой перепутать, и путала не один раз, поэтому я все это избегаю. Леви выбирает несколько пучков разной зелени и оборачивается ко мне: — Иди сюда. Понюхай. Какая зелень тебе нравится? Это базилик, — он протягивает мне пучок почему-то фиолетовых листьев и стеблей. — Нравится запах? Я вдыхаю. Пахнет резко, но приятно. Запах знакомый, но названия я раньше не знала. — Нравится. Что ты будешь с этим делать? — Посмотрим. Теперь вот это понюхай. Это террагон. Его в мясо хорошо и в рыбу. А это чабер и розмарин. Я нюхаю зелень, и пряные запахи приятно возбуждают аппетит и вместе с ним мои фантазии. Он будет готовить, а я буду смотреть на его руки, тонкие красивые пальцы, шинкующие зелень, нарезающие овощи большим острым ножом, как в поварском шоу, красиво и эротично до затвердевших сосков. Искушение несвятой Амины на кухне. Он, конечно, не должен об этом узнать, а то не будет готовить при мне. — Мне все нравится. Я с удовольствием буду есть все, что ты сделаешь. Бери то, что нравится тебе. — Хорошо, — он протягивает пучки продавцу, а после этого снова поворачивается ко мне. — А теперь ты научишь меня платить по-вашему. Оп-па! Ну конечно он наблюдал за всем, пока покупал продукты. И не мог не заметить, что многие люди платят не бумажными деньгами, а картами. А кто-то — телефонами. И теперь он хочет знать, как это работает. Браво, капитан! Разведчик всегда и везде. Я протягиваю карту продавцу и поясняю для Леви: — Этот кусок пластика — банковская карта. Она соединена с моим счетом в банке. Сканер считывает номер карты и попадает в мой счёт, а потом со счета списывается нужная сумма. Нет никакой разницы между оплатой бумажным чеком, как это было в ваше время, и оплатой картой. Деньги уходят со счета, если они там есть, а если нет, то платеж отклоняется. Потом расскажу, какие типы счетов бывают. Продавец несколько ошарашен моей лекцией про платежи, но ему в общем-то нет дела до наших странностей. Лишь бы мы были платежеспособны. Леви наблюдает, как карта проводится по сканеру платежного терминала, устройство пищит, выдает сумму к оплате и просит подпись. Я расписываюсь в окошке на терминале. — Леви, когда мы получим документы, я закажу для тебя карту с твоим именем, чтобы ты мог сам платить за покупки и расписываться. Это занимает всего несколько дней. А можешь и бумажными деньгами платить, как тебе удобней. Он кивает, забирает зелень и аккуратно укладывает в сумку сверху, чтобы не помять. Где-то в районе фруктовых стендов, которые он долго рассматривал, но так и не подошел, он говорит мне: — Как вы хорошо живете. У вас есть все. Я никогда не видел такого изобилия. Не уверен, что это нужно. Слишком много всего. А вот ты даже не готовишь. Зачем такая роскошь? И пропадет, если не продать. Расточительство. В его голосе я слышу осуждение. Он мрачно смотрит на лотки с экзотикой: манго с кожицей цвета заката, тяжёлые ананасы с колючими коронами, кумкваты — миниатюрные апельсины, которые едят целиком, гуава, маракуйя, киви. А дальше — совсем инопланетное: драконий фрукт с розовой кожей и зелёными чешуйками, будто его вырастили в лаборатории безумного ботаника. Леви во многом прав. Отходы пищевой промышленности — это серьезная экологическая проблема. С другой стороны, ведь это большая часть экономики — рабочие места, возможность трудоустроить большое количество людей, чтобы не было безработицы и экономического коллапса. Опять все уперлось в экономику. Какой сегодня рыночный день! Объясню на примере Парадиза: — Леви, ты помнишь человека по имени Димо Ривз? Он внимательно смотрит на меня. — И Димо, и его сына Флегеля помню. Не худшие люди. Они стали нашими союзниками и помогли устроить переворот — убрать короля Фрица и дерьмовую зажравшуюся знать, потерявшую последнюю совесть. — Когда вы поймали Димо, Микаса узнала в нём купца, чей обоз заблокировал ворота и затормозил эвакуацию Троста. Она была в ярости, а ты сказал, что Трост быстро восстановили после нападения титанов благодаря деньгам и рабочим местам торговой компании Ривз — и без неё люди не переживут зиму. — Помню, говорил что-то такое. Сколько раз ты смотрела аниме, что ты помнишь все детали нашей жизни, как будто это твоя жизнь? Я столько не помню, — мне кажется, что он возмущен, что я рассказываю ему про его жизнь, но по его сухому тону не поймешь. Он говорит тихо. Видимо, не хочет привлекать к нам внимания и устраивать сцены на людях. — Леви, ты был прав. И рынок — это не только еда. Это не про роскошь и изобилие. Это про рабочие места. Успешный бизнес кормит владельцев и работников и через налоги содержит всё общество: медицину, образование, армию, и тех, кто сам себя не прокормит. Чем больше зарабатываешь, тем больше отдаёшь. — Это все ваш Гамильтон придумал? — его язвительный, но не злой тон вызывает у меня улыбку. — Если пойдешь в Колумбию изучать бизнес, будешь точно знать, кто и что придумал. В ответ я получаю цык. Мы все-таки подходим к фруктам и останавливаемся у лотка с цитрусами. Одуряюще пахнет мандаринами, апельсинами и лимонами. Леви берет в руки плод странной формы, похожий на уродливую руку с десятком крючковатых пальцев. — Что это? Отвратительно. Смотреть противно. И это едят? — Раз продают, значит едят или еще как-то используют. Сейчас я посмотрю. Я фотографирую плод и по фотографии определяю, что это, а потом показываю ему: — Леви, это плод с Хизуру! Он называется «пальцы гоблина» или «рука Будды». Его используют не для еды, а для аромата или в джем. Хочешь, купим? Он кладет плод на место. — Нет. Все, что нужно, мы купили. Хватит набивать купцам карманы нашими деньгами. Пойдем домой. Мы идем к выходу. Но не тут-то было. Рынок не отпускает нас. На каждом шагу зазывают что-то попробовать, и удержаться просто невозможно. В палатке под полосатым балдахином мы пробуем местный мед. Пасечник сам привез его на рынок, давал попробовать и рассказывал про своих пчел. Мы купили баночку меда. У пожилой женщины в белоснежном фартуке мы пробуем сливочное масло, которое для Леви до сих пор роскошь, желтое, с насыщенным сливочным вкусом, подсоленное и без соли. Полфунта масла мы купили. После этого мы пробовали оливковое масло, с необыкновенным запахом и цветом, отжатое методом холодного пресса. В нашу сумку отправляется бутылочка с этим маслом. Я понимаю, что дают попробовать, чтобы ты купил. Реклама — двигатель торговли. Если понравилось, значит возьмёшь, а за тобой потянутся и другие. Но в этом есть не только расчёт. Здесь чувствуется гордость за сделанное своими руками. Пасечников — за свой мед, мясников — за мясо, молочников — за свое масло и молоко, фермеров — за свои овощи и зелень. Им важно не просто продать, а увидеть на лицах людей удовольствие и одобрение — знак того, что трудились не зря. Как хорошо, что мы не пошли в обычный супермаркет. Этот «базар» стал неожиданным открытием для меня: живой, радостный, галдящий сотней голосов, совсем не такой как магазин, где все безликое, где никто тебе не расскажет биографию курицы, разделанной на запчасти и упакованной в пластик. Продукты в магазине не имеют запаха, а скорее всего и вкуса, но об этом ты узнаешь уже дома, потому что в магазине пробовать не дают. А рынок — это настоящий сенсорный пир, с веселым буйством вкусов, запахов, цветов и текстур! И мне вдруг хочется присоединиться к тем моим коллегам, кто ходят сюда каждую неделю. Я могу покупать здесь фермерский сыр, масло, фрукты, хлеб. Но даже если я больше никогда сюда не приду, я запомню это место на всю жизнь, потому что я была здесь с Леви. Почти перед самым выходом мы натыкаемся на фудтрак с хлебом — мини пекарню на колесах. Леви хочет попробовать разный хлеб и купить для нас что-то получше, чем магазинная глина. Мы подходим, и симпатичная, и явно не робкая девушка начинает подавать ему из окошка фудтрака кусочки разного хлеба, и я наблюдаю эффект Аккермана в действии. Продавщица улыбается, хлебушек режет кокетливо, подает кусочки изящно, почти нежно, и в голосе — воркование: — Вот этот цельно-зерновой, не на дрожжах, а на закваске. Не крошится, в тостер — прекрасно, и без тостера еще лучше. Для сэндвичей любых. В течение пяти дней не черствеет. А можно в морозилку положить, и тогда срок хранения не ограничен. Леви никак не поощряет ее. Он не смотрит в ее сторону, не кивает головой и не говорит «угу-угу», чтобы показать, что он ее слушает. Он сосредоточен и невозмутим, но он ест у неё из рук, и меня обдаёт ревностью, как кипятком. Я обращаюсь к нему: — Леви, ты выбрал хлеб? Продавщице не нравится мое вмешательство. — Я еще не все показала, — она говорит мне неприветливо, а потом, повернувшись к Леви, продолжает с улыбкой. — Попробуйте вот этот. Это мой триумф. Хлеб с белым шоколадом, курагой и грецким орехом. Чуть сладкий, но не приторный. Из ее слов я понимаю, что она не продавщица, а хозяйка этого бизнеса и фудтрака. Она не просто смазливая дамочка в окошке, а бизнесмен, креативный и, похоже, удачный. Это открытие не то погасило, не то усилило мою ревность. Не могу понять. Леви берет кусочек этого триумфального хлеба левой рукой, с которой он снял перчатку, чтобы пробовать хлеб, и кладет в рот. На траке бирюзового цвета розовым шрифтом с завитками и цветочками написано: Amanda’s Breads, Пекарня Аманды. То есть она — Аманда, владелица этого трака и бизнеса, человек, который любит и понимает хлеб. Вот вам Нью-Йорк во всей красе — у каждого есть шанс на успех, на признание, который ты можешь заслужить каторжным трудом. Но он у тебя есть, в отличие от общества кастового типа, где твое положение от рождения до смерти определено тем, в каком сословии ты родился, и выбиться из этого нельзя. — Это не хлеб, это кекс. Вкусно, но не то, что мне надо. Заверните цельно-зерновой хлеб, — Леви говорит ровным, деловым тоном и протягивает ей деньги. Выдав нам хлеб, хлебная Аманда грустно смотрит на Леви, который снова надел перчатку и развернулся уезжать, а потом спрашивает меня: — А вы часто здесь бываете? Я вас раньше не видела. Приходите еще! — Придем, если ему хлеб понравился, — мне даже ее немного жалко. Все-таки эффект Леви на женщин — это что-то такое, что заслуживает научного изучения. Может это его голос? Низкие, очень мужские частоты и вибрации? Твердый, властный тон и командирские нотки в голосе? Действует на подсознательном уровне даже на тех, кто про него ничего не знает? Я отхожу от бирюзово-розовой пекарни и иду за ним. Как хорошо, что мне хватило ума купить тележку! Я качу ее, и мы выходим с рынка. Леви едет немного впереди меня. Мне кажется, что он продолжает все внимательно рассматривать. Изучает и старается запомнить. — Леви, чтобы запомнить, сфотографируй на телефон. — Тск, без надобности. Это мы только врём, что я ничего не помню. Я помню всё, даже то, что хотел бы забыть. Бедный Леви. У каждого из нас есть что-то, что мы помним, а хотели бы забыть. Но у него, вероятно, такого больше, чем у других. *** Мы возвращаемся домой. Я снимаю обувь в прихожей. Началась эра носков. Я считаю, что наша первая вылазка за стены, то есть в город, прошла удачно. Мы купили все, что он хотел, не напоролись нигде на проверку документов, он познакомился с нашим рынком и теперь сможет ходить туда сам. Правда, мы все-таки разбили одно яйцо из упаковки. Леви для порядка посверлил меня взглядом, всем видом показывая, что он был прав, но ничего не сказал. Я уверена, что в следующий раз мы поедем на рынок с кастрюлей. Мне казалось, что все было очень хорошо ровно до того момента, как он внезапно уезжает в свою комнату. У него болит спина. Я бегу разбираться с лекарствами, которые нам дали в больнице, чтобы понять, что ему дать. Просмотрев все, я выясняю, что есть один комбинированный препарат, который и спазмолитик, и обезболивающее. Я беру таблетку, наливаю стакан воды и иду к двери в его комнату. Постучавшись, я говорю: — Леви, у меня подарок для тебя от Мокси. Можно зайти? — Заходи, — доносится из-за двери. Я захожу. Он лежит на кровати. Рядом с кроватью аккуратно и ровно поставлены его туфли. Я обращаю внимание, что они начищены тем самым кремом для обуви, который я купила для него. Наверное, утром они были зеркальные, но и сейчас видно, что начищены. — Выпей, — я протягиваю ему стакан и таблетку. — Это хороший препарат. И спазмы разожмет, и немного обезболит. Подействует быстро. Это тебе Мокси передал. Я вижу, как несмотря на стянутое болью лицо, ему хочется улыбнуться. Мокси понравился ему. Большая игрушка для человека, выросшего без игрушек. Он глотает таблетку и запивает водой, и в этот момент в комнату приходит кот и укладывается рядом с Леви на кровать. Леви гладит его по головке, и я тихо ухожу, чтобы не мешать.