Теория супер струн или эффект наблюдателя

Я так ждала, когда Леви вернется домой! У меня был план, что мы будем делать в субботу — я хотела повезти его в Battery Park. Это в Нижним Манхэттене и выходит на Гудзон. Оттуда можно поплыть на пароме в гавань к Статуе Свободы и острову Эллис, который долгое время был «воротами в Америку» для иммигрантов со всего света. Мне казалось правильным начать изучать наш мир именно оттуда. А еще я хотела поехать с ним в Battery Park, потому что у Леви особые отношения с морем. Для него море — это не просто много соленой воды. Для Армина, Эрена, Микасы и Леви море было мечтой, символом надежды и свободы. Мечтали дети, и вместе с ними мечтал Леви — взрослый, очень уставший от жизни человек. В самом конце финала, когда он весь израненный, со сломанной ногой, сидит у большого валуна, и ему кажется, что он видит всех своих погибших товарищей, Леви говорит, что, возможно, их самой главной миссией было вывести сопляков к морю. Справедливости ради надо уточнить, что нью-йоркская гавань находится на Гудзоне, то есть на реке, а не на океане, но это дельта реки, где Гудзон очень широкий, вода соленая и уходит в горизонт, и почти нет течения, а есть приливы и отливы. Так что по ощущениям, а не по названию, это самое настоящее море. Леви будет ощущать это как море. Вот я и хотела вывести или вывезти его к морю. Думала, что мы поедем с утра, но с утра мой командир отдал приказ закупать провиант, чем мы и занимались до часу дня, а потом у него разболелась спина. А теперь ехать куда-то уже поздно. Он снова порушил мои планы. Но я не в обиде. Пусть делает все, что ему нужно, чтобы в собственных глазах оставаться полноценным человеком — независимым и самостоятельным. Пусть вносит свой вклад в нашу общую жизнь и ощущает себя нужным и самодостаточным, а не калекой-иждивенцем, которому помогают из жалости. Я долго думала, почему ему так тяжело просто принять помощь, когда она нужна ему. Почему ему кажется, что он у меня в долгу? Ведь это совсем не так, но если он так думает, значит это его реальность. Сначала мне казалось, что дело в гордости, мужском эго, но потом я поняла, что все гораздо сложнее. Там, где он вырос, верить людям было нельзя. Исключением были только самые близкие. Леви с детства знал, что бесплатный сыр бывает только в мышеловке. Зачем помогают? Заманивают? Создают долг, который надо будет отдавать? Поэтому когда для него что-то делают, он думает не о доброте, а о цене. Чем я за это заплачу? И, возможно, ему даже приходила в голову унизительная мысль о том, что женщине, приютившей его, может понадобиться что-то взамен — что-то, на что он никогда не согласится. В криминале Подземного города иметь долг означало, что тебя взяли за жабры преступники, покрупнее и позубастей тебя самого. Любая помощь — это аванс, услуга, которую придётся вернуть с процентами. Деньгами или кровью — своей или чужой. А если не сможешь, тебя и твоих близких достанут из-под земли. Вот так Ловоф и его люди вынудили Леви взяться за «дело» Эрвина. Это был жестокий шантаж под видом услуги. Заболевшего члена их банды, Яна, вывели на поверхность и лечили в хорошей клинике, а по сути — он был заложником. Леви, Фарлан и Изабель оказались на крючке у людей Ловофа, и условия сделки были простыми и грязными: Леви должен был сдаться Эрвину, завербоваться в разведку, выкрасть документ и Эрвина убить. Вот что для него значит быть должником — оказаться побежденным, на коленях, с выкрученными руками, и кто-то тычет тебя лицом в грязь. По меньшей мере, долг — это капкан. Западня, в которой ты перестаёшь принадлежать себе и начинаешь жить по чужим правилам. А это невозможно для него. Как он однажды сказал Эрену: ты должен принимать решения сам, иначе их начнут принимать за тебя. Вот почему он шарахается от помощи, как от чумы. Ладно. Что-то я поняла для себя. Пусть делает все, что ему нужно, лишь бы не считал себя моим должником. Я поддержу — и подыграю, если понадобится. А к морю мы поедем завтра, если конечно он еще что-нибудь не отмочит, типа мытья окон по всей квартире, подрыва яиц, массовых закупок моющих средств или еще чего-то, о чем я даже подумать не могу, потому что мой мозг так не работает. *** Леви спит, а я разбираю электронную почту с конференции. Моя группа пишет мне, как у них дела. Все вернутся во вторник. Это значит — на работе будут в среду. Пишут, что доклады, которые уже были, прошли хорошо. Презентации были интересные и полезные для нашей работы, завтра планируется экскурсия по Торонто, и еще сегодня будет конференционный банкет и коллоквиум одного известного биохимика по молекулам-шаперонам. Этот коллоквиум запишут, и я потом смогу посмотреть. А что мы будем делать во второй половине дня? Это в общем-то не вопрос. Я уверена, что Леви будет готовить. Раз есть продукты, значит, из них надо готовить, а иначе зачем мы их купили? Напробовавшись всякой всячины на рынке, обед мы проигнорировали. Я могла бы заказать ужин домой, но думаю, что он не даст мне и будет готовить сам. Похоже, что мое кулинарно-эротическое шоу будут транслировать прямо сегодня. Мой внутренний фанат притащил свою миску, облизывается и, сложив лапки на животе, готовится к приключениям. Это момент, ради которого пишут фанфики — я попробую, что люди ели на Марли после Гула Земли! И еще увижу, как это готовит капитан разведки Леви Аккерман. Если бы об этом узнал фандом, это был бы конец. Наш дом штурмовали бы фанаты с мисками, вопящие, что они тоже хотят попробовать «суп от капитана». А, может, еще раньше до нас добрались бы спецслужбы и увезли бы Леви отсюда в черной машине без номеров изучать в какой-нибудь засекреченной лаборатории. Бр-р-р! Страсть какая! Слава Богу и Эрену в путях, что про нас никто не знает. В коридоре я слышу шорох шин по паркету, и несколько секунд спустя Леви въезжает в комнату. Но еще перед тем, как он появился, я ловлю его запах — смесь всех видов мыла, известных человечеству, и вымытого до скрипа тела. Доминирует в этом мыльном коктейле запах выстиранной в Тайде одежды. Я где-то читала, что запатентованная формула отдушки Tide «Альпийская свежесть» официально признается афродизиаком. Не знаю про других, а у меня он точно добавляет ощущений внизу живота, потому что уже две недели этот запах приходит вместе с Леви. У него влажные волосы — этот чистюля успел побывать в душе. Одежда выглажена. Значит, новую гладильную доску он опробовал и успешно. Скорее всего, гладил на рассвете, как только проснулся, если вообще спал. Но я обратила внимание, что с тех пор как из-за лекарств он стал спать днём, тёмно-фиолетовые круги у него под глазами побледнели. Я смотрю на него. — Тебе лучше? Что ты хочешь делать? Я надеюсь, что его хроническая усталость уменьшилась, и спина меньше болит, а значит должно улучшиться настроение. Но я, как всегда, ошибаюсь. Он отвечает хмуро и холодно: — Я пойду готовить, а ты занимайся своими делами. Ну нет! Я так не согласна! Я хочу заниматься вместе с тобой твоими делами! Я хочу помогать тебе и видеть тебя, и наслаждаться тем, что я вижу. Я просто хочу быть рядом. Неужели это так много? — Леви, я уже всю почту разобрала и всем ответила. Пойдем, я буду помогать тебе. Вдвоем мы быстрее все сделаем и вечером пойдем в кафе есть мороженое. В то кафе, откуда я тебе мороженое в больницу привозила, где его делают. Я вижу в его лице заинтересованность. Не энтузиазм, не радость, не предвкушение чего-то приятного, а всего лишь небольшое оживление. Но я знаю, что для Леви, невероятно сдержанного в эмоциях, это высокая степень интереса, почти фейерверк. — Я хотел бы посмотреть, как делают мороженое. И я мог бы научиться делать его сам. Домашнее мороженое! Я в восторге. Я немного знаю, как это делается. Нужна мороженица, прибор такой. Купим ему для экспериментов. Стоп. Он сказал, ничего не покупать ему. Тогда скажу, что не ему, а для хозяйства, чтобы на мороженое денег не тратить. И тут мой восторг сдувается с пшиком, как проколотая шина, когда я слышу: — А помогать мне незачем. Я сам справлюсь, — он разворачивается в кресле и проезжает мимо меня, как мимо стены, равнодушно бросив на ходу: — Если я мог накормить десять ртов, когда был голод, то на двоих приготовить здесь, где от еды все ломится, сможет даже паршивый идиот. Мои планы на посещение кулинарного шоу Леви Аккермана рушатся прямо на глазах. Он уехал, даже не дав мне ответить. Грубиян. Ну за что я его обожаю? Мне срочно нужно придумать уважительную причину, почему я имею право находиться на собственной кухне. Я закрываю ноутбук, встаю и иду вслед за Леви. В кухне я останавливаюсь в дверях и прирастаю спиной к дверному косяку. Я не вхожу, потому что не уверена, что меня не вынесет сейчас отсюда лавиной аккерманского льда, или что я не получу под зад телескопической шваброй. Береженого, как говорится, Бог бережет. Леви не обращает на меня внимания. Он достает из ящика большой нож, а потом — второй и третий. Проведя пальцем по лезвию каждого, Леви цокает языком и качает головой, и только потом удостаивает меня хмурым взглядом: — Ножи у тебя тупые, — сказано так, словно я сама тупая. Я хочу огрызнуться, но не успеваю, потому что у меня в голове подвисает компьютер, когда Леви вдруг начинает точить ножи один об другой. Ах! В его руках — не кухонные ножи, а два клинка! Лезвия сходятся, металл проходит по металлу — вжих, движение такое быстрое, что глаз не успевает, и остается только вспышка света. И еще раз. И еще раз. Мне внезапно кажется, что мои ножи всю жизнь были тупыми именно ради этого момента — чтобы я увидела Леви вот таким: смертельно опасным и невероятно красивым с его ножами. Мой фанат падает на пол и требует еще десять серий. Спин-офф. Расширенную версию. И режиссёрскую нарезку только про ножи. Что же, даже если я больше ничего не увижу, мой вечер не пропал зря. Из фанатского транса меня выводит Леви-кот. Задрав хвост трубой, он подходит, мурчит и трется об мою ногу. Я наклоняюсь, чтобы почесать его за ушком. Хотя бы одного из двух Леви мне разрешается погладить. Я не проверяла, но думаю, что Леви наточил ножи до состояния бритвы. Он положил их на стол и теперь хмуро смотрит на меня, спрашивая без слов: чего тебе здесь надо? Амина, соображай быстро, что ему сказать, пока он меня не выставил! Вот, кажется, придумала. Я говорю твердым голосом, чтобы он понял, что со мной придется считаться: — Леви, я хочу принимать в этом участие, потому что ты не знаешь, что мне можно и нельзя есть. — А-ааа? … — он очень удивлен. — Я тебе отраву подмешивать не собираюсь. Сможешь есть, как все люди. Он не теряет больше на меня времени и едет к холодильнику. Кот заинтересованно идет за ним. Леви-кот знает, что в холодильнике живут продукты, и не пропускает ни один подход к этому центру вселенной. Потому что еда — это главный интерес его жизни дома. А на улице — еще кошки-дамы и защита территории. — У меня плохая реакция на некоторые продукты и специи. — Поветрие что ли? — он спрашивает без интереса монотонным голосом, возвращаясь к столу с упаковкой куриных бедрышек. — Поветрие? Я не знаю, что это. Он хмыкает и уезжает с курицей и с ножом к раковине. — Ну, дристун. Думаю, и у вас такое есть, если вы люди, — он хмурит брови. — Или блюешь? Если не кровью, то не страшно. И уборная у тебя в квартире имеется. Не надо на улицу по нужде бегать. Хм… Вот так. Грубо, но точно. Поветрие… Видимо, это слово использовалось в «приличном обществе», а в народе — просто дристун. Я занимаюсь медицинскими исследованиями, и разговорами про физиологию и телесные жидкости меня не смутишь, но мне очень не хочется говорить с моим крашем про понос, рвоту с кровью и нужники. Как-то это нарушает мое настроение. Тем более, что понос и рвота — это не мои проблемы. — У меня аллергия на чеснок. — Это еще что? — теперь его черед задавать вопросы. Он не знает, что такое аллергия. Хорошо, что он смотрит не на меня, а в раковину, где он только что освободил курицу от пластика и теперь моет ее. Потому что я стою как последняя дура в дверях и не знаю, куда мне деть руки. — Леви, ты слышал про сенную лихорадку? А, может, и видел людей, кто не мог спать в траве или в сене? Потому что начинали чихать, кашлять или задыхаться. Он думает некоторое время под аккомпанемент текущей из крана воды, а потом говорит: — Знал одного такого. Ему во время экспедиций за стены на ночь гамак на дерево вешали, а то к утру он дышать не мог. Говоришь, это аллергия называется? И у тебя такое есть? — Да, но не с дыханием, а я сыпью покрываюсь с головы до ног. Леви мгновенно все понял. — Не буду класть чеснок. Еще что-то? — этим он показывает, что разговор окончен. Я вздыхаю. Придется просить его открытым текстом не прогонять меня, пока он готовит. И не факт, что это поможет. Почему он так против? Он не любит, когда его отвлекают? Или он хочет, чтобы это было только его дело, потому что его взнос в нашу жизнь как бы уменьшается от моего участия? Ладно, последняя попытка. Если не получится, я капитулирую. Смирюсь с тем, что мое долгожданное «шоу» с Леви Аккерманом сегодня отменили по техническим причинам. А если без шуток — я не хочу его напрягать и вторгаться в его пространство. — Леви, можно я буду готовить вместе с тобой? Если я буду помогать тебе и смотреть, что ты делаешь, может, я чему-нибудь научусь. А то я совсем не умею. — Ты хочешь помогать? — он наконец-то понял. — Так бы сразу и сказала, а то — аллергия какая-то у нее. Ну помогай, если делать нечего. Я выдыхаю, нахожу наконец свои руки и вхожу в кухню. Мое шоу все-таки состоится! Аллилуйя! Не иначе как Эрен из Путей вразумил его. Мне больше не нужно придумывать предлогов, чтобы зацепиться на кухне. А, может, он уже включил меня в рабочий процесс? Его обязанности расширились: готовить и обучать. Он — наставник, а я — стажёр. Звучит солидно. Как в кулинарной академии, где Чейз учится на французского повара. В любом случае, мне больше не нужно придумывать предлогов, чтобы остаться на кухне. И вдруг он выдает что-то, что я совсем не ожидаю услышать: — Если готовить научишься, будешь мужа кормить, когда замуж выйдешь. Так. Стоп. Перемотайте. Это он обо мне заботится? Хочет научить меня готовить и выдать замуж??? Вот он — дремучий патриархат того времени с практическими рекомендациями. Ему невдомёк, что в нашем мире всё устроено иначе. Замужество — не предел женских мечтаний. И такого, как в семье Йегеров, когда Гриша работал, а Карла вела дом и занималась детьми, больше нет. Работают и муж, и жена. Обязанности по дому делятся пополам, о детях заботятся вместе. Готовят часто мужчины — и никто никого не обслуживает. В нашем обществе это так, особенно в Нью-Йорке и в Калифорнии, двух самых либеральных штатах. И почему его так волнует моё замужество? Это уже второй раз он говорит об этом. В Разведкорпусе о замужестве и женитьбе не думали — там были счастливы, если до вечера доживали. Его мать не была замужем, и он родился без отца и без фамилии, безродный сын проститутки, выросший в трущобах — и вот теперь он, значит, решил, что женщины так жить не должны. Нужно, чтобы был муж (которого надо кормить), семья, дети и дом. И меня он помещает в эту схему, а себя, похоже, нет. Самое смешное, что он сам не выносит, когда его обслуживают, но представления о том «как все должно быть» у него такие же дремучие, как и у всех в его время. Мы обязательно поговорим об этом. Потом. Когда он будет без ножей. Целая строчка смайликов в поварских колпаках с ножами! — Леви, а помнишь, как Ханжи вас похлебкой кормила, когда вы от йегеристов в лесу прятались? Хорошая была похлебка? — Тск, — я вижу, что ему хочется закатить глаза, но не знаю отчего: от того, что похлебка у Ханжи была оскорблением вкусовых рецепторов, или потому что я опять знаю про его жизнь что-то, что не должна, раз меня там не было. А может и то, и другое. Леви разложил помытые бедрышки на доске и промокает бумажными полотенцами, чтобы обсушить. Потом он берет нож, но не начинает резать, а смотрит на курицу и задумчиво говорит: — Какое хорошее, чистое мясо. И ощипывать петуха не надо, и обпаливать. У вас нужно быть совсем ленивым или дурным, чтобы не готовить. Интересно, я в его глазах совсем ленивая или совсем дурная? Мне обидно от этого и холодно на полу в носках, потому что обувь я теперь снимаю в прихожей. Придется домашнюю обувь купить, а то зима на носу. Буду сильно мерзнуть. Наблюдая, как Леви с невозмутимым лицом срезает мясо с куриных костей, я сажусь на стул и поджимаю под себя ноги. На костях не остается НИЧЕГО, и мякоть он аккуратной горкой складывает сбоку. И вдруг нож откладывается в сторону, и Леви, повернувшись ко мне, говорит своим густым низким голосом: — Иди, надень свои башмаки. Простудишься. И, как ни в чем не бывало, продолжает заниматься курицей. А? Я не ослышалась? Он заметил, что мне холодно, хоть и не смотрел на меня? Он разрешил мне ходить в кроссовках по своему чистейшему полу? Значит, люди для него все-таки важнее чистоты? Приятно знать! Или это от настроения зависит? Или от того, кто эти люди? Так или иначе, мне дважды повторять не нужно. Я соскакиваю со стула и быстро направляюсь в прихожую. Уже за пределами кухни я слышу вдогонку строгий окрик: — Подошвы протри. Не таскай грязь в дом. Ладно. Это я могу. Но домашнюю обувь надо купить. Все время мыть подошвы или мерзнуть мне одинаково не хочется. Закажу сегодня что-нибудь на Амазоне. Я быстро протираю подошвы моих кроссовок старым дырявым носком, надеваю их и возвращаюсь на кухню. Он встречает меня еще одним заявлением, падающим прямо в мое сердечко. Определенно реальность где-то дала трещину, если такое происходит: — Ты не ленивая и не дурная. Ты очень много работаешь, — и, помолчав, добавляет: — Как они. Как они… Меня прошивает этим «как они», и я на время забываю, как дышать. Леви принял меня в число своих людей! Тех самых близких из оставшихся, кого он кормил и о ком заботился, когда они восстанавливали мир после Гула Земли. И пусть я не пашу землю и не строю дома, но я разрабатываю лекарства от деменций, и это тоже труд на благо человечества. Мне хочется поставить то, что он сказал на повтор. Леви понял, что я не дурная и не ленивая, а что я много работаю и сильно устаю. Какое сегодня число? Этот день надо запомнить как день, когда для меня приоткрылись ворота в Сину, и я теперь в самом центре тройного кольца его стен. Я сажусь за стол. Мне больше не холодно от пола, и в кухне как будто потеплело от его слов, хотя мы еще даже не включали плиту. Мне так хорошо и уютно с ним вместе на кухне. Я смотрю, как он режет куриную мякоть, аккуратно, без спешки, полностью погрузившись в момент. Этот тихий покой резко контрастирует с тем, как я обычно живу на этой кухне — ем, что попало под руку, на бегу, с мыслями о дедлайнах и проблемах с бюджетом. Так как сейчас для меня ощущалась бабулина кухня — место, где тепло, спокойно, вкусно, и с тобой не может случиться ничего плохого. И вдруг мне кажется, что не Леви перенесся на сто лет вперед, а я сама перенеслась на сто лет назад, в то время, когда был построен мой дом и вся наша улица. Тогда домашнее хозяйство было основой жизни, а дом жил вокруг кухни. Этого давно нет, как и бывших жильцов этой квартиры. Но сейчас, с появлением Леви, старая кухня будто вспоминает тот ушедший мир: шаги и голоса, мерный стук ножа о деревянную доску, теплый свет абажура над столом и домашнюю еду, которую готовили заботливые руки. Как у моей бабули — без спешки и с любовью. От ностальгии мне хочется растечься в лужу, и тут до меня доходит, что я, как всегда, упустила самое главное — я же понятия не имею, что он готовит. Вот смех! Атмосферу я поймала, эпоху — тоже, а вот с меню вышла промашка. — Леви, а что мы будем готовить? — Похлебку будем варить, но не как Ханжи, а как я. Гороховую похлебку с курицей. — А ты горох купил? У меня его нет. Он бросает мне ВЗГЛЯД. — А как бы я готовил горох, если бы я его не купил? Раз взялась помогать, давай большую кастрюлю и большую миску. Я иду к шкафам. Мне весело — на моей кухне сильнейший солдат человечества сейчас руководит операцией под кодовым названием «Горох», от которой меня могут отстранить, если я чихну не по уставу. Меня распирает фанатским стёбом и хочется поддразнить его. Уж очень он серьезный. Будто мы готовимся спасать человечество от Рамблинга. — Леви, а у вас большая кастрюля называлась котел? Он раздражается от моей тупости. — Котел — это котел, а кастрюля — это кастрюля. У котла нет ручек, как у кастрюль. Хватит языком молоть, ищи кастрюлю, самую большую. Как котел. Сварим так, чтобы на несколько дней хватило. И большую миску — горох мыть. Приказ получен — исполнитель помчался выполнять. Из верхних и нижних шкафов я вытаскиваю все кастрюли, какие у меня есть, на свет божий, чтобы мой шеф-повар из времен великой депрессии после Рамблинга мог выбрать, что ему подойдет. Следом достаю большую пластиковую миску для гороха. Господи, как он серьезно ко всему относится! Брови насуплены и сведены к переносице. Рот напряжен. Он выбирает кастрюлю сосредоточенно, будто проверяет амуницию перед боем. Зачем-то проводит пальцами по стенкам и по дну. Проверяет что ли, не прохудилась ли? У них же после Гула Земли был дефицит всего. В том числе кухонной утвари. Я вспоминаю, что и у нас худые кастрюли в плохие времена запаивали, а не выбрасывали. Я собираюсь спросить, какая кастрюля ему нужна, но зависаю на движениях его тонких, выразительных пальцев. В том, как они скользят по металлу, есть что-то … чувственное, почти интимное. Я уверена, что он этого не осознаёт, но мысль о том, что под этими пальцами могла бы быть вовсе не кастрюля, возникает в моей голове и упрямо не желает уходить. Когда он в конце концов выбрал, я поняла, что он искал — кастрюлю с толстым дном. Она не самая большая, зато в такой все прогревается более равномерно. Я не только забыла, что у меня была эта кастрюля, но и не помню, откуда она взялась. Подарил, наверное, кто-то, а я тут же забыла, потому что не пользуюсь. Леви едет к шкафу, где он сложил продукты, которые не портятся и не должны быть в холодильнике. В моей кухне никогда не было столько запасов. В основном у меня помойное ведро забито коробками от готовой еды — замороженной или из доставки, а такого количества продуктов, которые еще надо готовить, у меня отродясь не было. Упаковку сухого гороха Леви привозит на стол и взрезает пластик ножом, а потом пересыпает горох в миску. Он сделал все так аккуратно, несмотря на свою покалеченную руку, что ни одна горошина не убежала от него. Забирая пустой пакет, чтобы выбросить, я обращаю внимание на идеально ровный разрез — словно сделанный по линейке. Если бы этот пакет вскрывала я, результат был бы куда менее благородным: не тонкий хирургический надрез, а что-то неровное, будто пластик рвали зубами. И горох потом пришлось бы собирать по всему полу. Леви промывает горох под краном, наливая и сливая воду. Я потеряла счет, сколько раз он это делал. Знаю только, что он остановился, когда слитая вода стала прозрачной, как горный хрусталь. Горох он снова заливает водой и отставляет в сторону, после чего поворачивается ко мне: — Иди сюда. Ты будешь мыть и чистить овощи, а я займусь нарезкой. Мой фанат внутри потерял дар речи и орет что-то нечленораздельное от восторга. Леви сказал фразу из канона! Когда они преследовали титаншу Энни Леонхарт в лесу из гигантских деревьев, чтобы отбить Эрена, Леви сказал Микасе эту самую фразу: «Ты отвлеки ее, а я порежу все, что надо». Похоже, я буду чистить овощи в фанатском раю. Я подхожу к мойке и начинаю мыть картошку. Леви берет нож. Ему пока нечего резать, значит — он будет чистить вместе со мной, чтобы не терять времени. — Леви, а картошку нужно чистить? Или просто помыть? — мне очень не хочется чистить картошку. — У нас едят и так, и так. Называется — по-фермерски… — Называется — по-свински. Тогда можно и не варить ничего. Просто всё в корыто настрогать, и готово. Его возмущению нет предела. Мы все деграданты — обувь в помещении не снимаем, картошку не чистим, еду покупаем и деньги выбрасываем. Я читаю это в особой сухости и ледяном тоне его голоса. При этом выражение лица у него не меняется. Ну ладно. Буду чистить. Я начинаю чистить картошку, а Леви — морковку. Он работает молча, нож держит в левой руке. Похоже, что с ножами, как с клинками, он амбидекстр. Как я и ожидала, он все делает размеренно и не торопясь, словно подчиняясь какому-то внутреннему ритму. Это похоже на то, как он убирает, будто наводит порядок не только в комнате, но и в голове, ищет баланс и точку равновесия в хаосе, которым является наша жизнь. Все это создает ощущение человека, который держит себя, а значит — может удержать и других. Не даром люди всегда тянулись к нему. Где-то между второй и третьей морковкой, он вдруг сообщает: — Горох — это как ваша арахисовая паста. Он дешевый, растет быстро, не портится и очень сытный даже без мяса. Горох был, когда ничего не было. Я вся обращаюсь в слух. Мне каждый раз невероятно интересно, когда он рассказывает про их жизнь. Особенно про что-то, чего мы не знаем из аниме и манги. Но сейчас то, что он сказал, напомнило мне историю про горох из нашего мира. — Леви, горох был и у нас в то же время! В прошлом году я ездила в Техас. Это на юго-западе. У меня там сотрудничество с лабораторией Университета Техаса в Остине, и мы ездили в их отделение в Сан Антонио. Я сейчас покажу тебе. Я вытираю руки и достаю телефон, чтобы показать ему фотографии. Пришлось много пролистать, но я нашла. — Сан Антонио построен на каналах. Каналы — это рукава реки. Нас возили по городу на катере для туристов и рассказывали про его историю. Я показываю фотографию, где я и моя группа сидим в большой, плоской, похожей на корыто, экскурсионной лодке. Чтобы увидеть фотографии, он повернул голову и смотрит, не переставая скрести ножом морковку. Его руки работают сами по себе, абсолютно автономно. Вот это координация! Он не смотрит, что делает. Я бы уже сто раз без пальцев осталась, если бы чистила овощи таким острым ножом, не глядя. — Нас водили в кафе, которому больше ста лет. В голодные двадцатые это была дешевая столовая для рабочих. Каждый день в огромных котлах там варили гороховую похлёбку. Я показываю фотографию старинного помещения со столами из грубых досок и глиняными мисками с похлебкой на столах. — Это было грошовое блюдо, но горячее и сытное, и доступное бедным. Изредка в похлебке бывало мясо, но чаще, просто горох. И, представь себе, из грошей на горохе владельцы со временем собрали состояние и открыли три новых бизнеса — лесопилку, кирпичный завод и пекарню. И все началось с гороха! Кафе до сих пор принадлежит их потомкам, и они гордятся историей своих предков, кто своим трудом вырвался из бедности сам и помогал другим. Леви смотрит на фотографии. — Как там солнечно, — говорит он наконец. Это то, что его впечатлило? А как же горох и труд? И похожесть наших миров? Но здесь не поспоришь — Техас гораздо более солнечный и теплый, чем Нью-Йорк. Предложу ему поехать со мной, когда полечу туда в следующий раз. На Парадизе было тепло. Он скучает за теплом? Пока я рассказывала про Техас и про горох, Леви закончил чистить морковь и потребовал еще одну миску, куда ее сложить. Я ищу и выдаю ему новую миску. У нас проблема — миски кончились. Если будет нужна еще одна миска, придется дать ему кастрюлю. Надеюсь, что он не начнет на меня цыкать, что кастрюля — это не миска. Ох, Леви. Моя картошка не начищена красиво. Его морковки абсолютно гладкие, а у меня половина картошки в очистках, и вид у картофелин такой, будто их топором обрубали. Я вспоминаю, как бабуля могла очистить целую картофелину от кожуры одной длинной тонкой полосой от начала до конца. И Леви будто услышал мои мысли. Он отвозит морковь на стол и возвращается ко мне. — Дай, — он забирает у меня из рук картошину, которую я уже начала уродовать своим ножом, и в один момент спускает с нее шкуру по спирали тончайшей длинной полосой. Картошина остается голой и абсолютно гладкой. В очистки уходит только самая верхняя кожица. Потом он повторяет свой трюк еще раз с последней картошиной и все отвозит на стол. Да… Его нарезка — это легенда. И в его мире, и в нашем. — Эй, — это он обращается ко мне, — хотела научиться чему-то? Пойдем учиться. Горох варится час или больше, и его надо замачивать, на что у нас не было времени, но я могу сварить за двадцать минут. Я знаю абсолютно точно, что никогда не буду варить горох без него. Его гороховое ноу-хау для меня бесполезно, но низкий ровный баритон Леви сейчас звучит почти ласково, особенно для него, и я готова слушать про горох, или про бузину, или про чертей с рогами. Без разницы. Лишь бы говорил. Мой фанат нацепил фартук и с гордым видом расхаживает тудя-сюда с поварешкой. Мы перемещаемся к плите. Для своего элитного отряда, который погиб во втором сезоне, Леви был командиром, а для его нового отряда из вчерашних кадетов из 104-го он стал наставником и защитником. Я недавно где-то наткнулась на фанатское видео под названием «Леви и его дети». Это была нарезка из эпизодов, где Леви поддерживал, учил и защищал своих сопляков. А сейчас я его новый рекрут на кухне, вот он и наставляет меня. — Смотри, заливаешь водой на полтора пальца выше гороха. Леви закладывает горох в кастрюлю и заливает фильтрованной водой — ровно на дюйм сверху. Три капли, пролившиеся при этом, он сразу вытирает губкой. Столешница у плиты остаётся абсолютно сухой и чистой. У меня такая стерильность в лаборатории; в быту я куда менее аккуратна и предпочитаю думать, что это потому, что я живой человек. Про водяной фильтр он уже знает. Я думаю, что в детстве ему часто приходилось пить грязную воду — в Подземном городе другой могло не быть. Поэтому чистую воду он ценит так же как чистый воздух и небо над головой. — Теперь ждешь, пока закипит, — Леви размешивает горох в кастрюле большой деревянной ложкой и бросает туда два лавровых листа. — Снимаешь пенку. Потом доливаешь чашку холодной воды и снова ждешь пока закипит. Снимаешь пенку. И так еще два раза. И горох разварился. А если бы замочили на ночь, то было бы еще быстрее. А я была не права. Этот трюк очень любопытен с точки зрения физики. Интересно, он понимает, как это работает, или просто знает, что надо делать, потому что его кто-то научил? — Леви, а ты знаешь, почему горох так варится быстрее? Он пожимает плечами и бросает мне ядовитый аккерманский взгляд: — Не знаю, но думаю, что ты мне, дураку, сейчас объяснишь. Валяй. Послушаю. А могу искусственный интеллект спросить. И в этом он прав. ИИ объяснит ничем не хуже. Но могу объяснить и я. — Холодная вода ускоряет варку, потому что температурные перепады разрушают оболочку гороха, возникают трещины, вода входит внутрь быстрее, чем при долгом кипении, и горох быстрее разваривается. Кастрюля поставлена на огонь. Я нюхаю воздух. Пока ничем вкусным не пахнет. Пахнет мокрым горохом, и это не самый приятный запах — смесь кислятины с сероводородом. Конечно, у нас в лаборатории бывают «ароматы» и похлеще, так что я не жалуюсь, тем более что мой шеф-повар благоухает «альпийской свежестью» и еще тремя видами душистого мыла. Мы ждем, когда вода начнет закипать. Леви помешивает желтую массу еще целого гороха ложкой и задумчиво говорит: — Раскалить и охладить. Так закаляют сталь. А если заготовка плохая, металл трескается. А если не трескается, то становится прочнее. — Все правильно. А горох не металл, он растрескается в любом случае и довольно быстро. Он кивает и бросает в будущую похлебку немного соли, после чего объявляет мне план дальнейших действий: — Теперь я овощи нарежу, и курицу вместе с костями загрузим в похлебку, когда горох помягче станет. На ней жирок был. Это для похлебки хорошо. Мы возвращаемся к столу. Я несу миску с картошкой и луком, и в ней на дне собралась вода, которая расплескалась, пока я несла ее. Леви следит за мной глазами и начинает ворчать: — Воды налила на пол. Вытирай. Грязь будет. Поставив миску на стол, я беру бумажные полотенца и вытираю всю воду до капли. Я не феромоновая Мэделин, мне не влом. Он придирчиво наблюдает за мной. Потому что он ничего не сказал, я понимаю, что я убрала все. И вдруг мне приходит в голову совсем другое объяснение его обсессии с чистотой: начавший свою жизнь как бандит, на человеческой свалке Парадиза, Леви привык не оставлять следов… *** Леви на доске режет лук. Он о чём-то думает и шинкует его на полном автомате, очень профессионально. Из-под ножа выходят мелкие, ровные кубики. Когда резать больше нечего, он собирает весь нарезанный лук в кучу одним движением ножа, похожим на широкий полукруг, и проходится по нарезанному луку еще раз. Я не режу лук, я просто сижу рядом, но у меня начинают гореть и течь глаза, а ему хоть бы хны. Лук никак не действует на него. А мне так и хочется заорать, как Зику: «Из чего ты сделан, чертов Аккерман? Почему тебя ничего не берет?» И, может быть, из-за того, что у меня ручьем текут слезы, и я плохо вижу, мне кажется, что передо мной сейчас не Леви с ножом в кресле в моей кухне, а сильнейший солдат человечества с клинками, в развевающемся зеленом плаще, который только что спас трех кадетов от титана и теперь смотрит на них и на нас с экрана, как сказочный герой. Горох снова закипает в кастрюле. Леви едет к плите, убавляет огонь и поднимает крышку. — Амина, иди сюда. Пенку снимать будешь. Под его строгим, взглядом, следящим за мной, я вожу ложкой в кастрюле, стараясь собрать всю эту долбанную пенку, которая продолжает накипать, и ее не становится меньше. Видимо, Леви снова не устраивает качество моей работы, и он забирает у меня ложку. — Смотри, как надо, — теперь он сам снимает пенку с нашего варева, методично, не раздражаясь, как я, что пенки не становится меньше. И Леви ее победил. Когда от пенки не осталось ни одной молекулы, он доливает в кастрюлю последнюю чашку холодной воды, все перемешивает, прибавляет огонь и накрывает крышкой, оставив небольшой зазор между крышкой и стенкой кастрюли. Когда закипит в следующий раз, горох должен быть готов. Теперь Леви шинкует морковь. Я смотрю на появляющиеся из-под его ножа абсолютно одинаковые и ровные рыжие брусочки и думаю, что если бы не видела сама, как он резал, подумала бы, что нарезано на кухонном комбайне. Ха ха! В бою Леви сам был как комбайн — он держал один клинок как все люди, а второй — обратным хватом и входил в вращение вместе с ударом, не останавливаясь ни на секунду. В этом движении он работал как механизм: сталь проходила по цели снова и снова, с разных углов, быстро и беспощадно — как ножи в кухонном комбайне, или лопасти вертолетного винта. Всё, что оказывалось рядом, попадало под лавину режущих ударов, потому что он продолжал вращаться в этом смертельном фуэте. Представьте себе — оказаться под винтами — перерубит в фарш. Возможно, именно поэтому он и стал сильнейшим солдатом человечества. Очень легкий и быстрый, с уникальной техникой боя. Вот оно мое кулинарно-эротическое шоу. Леви с его клинками в аниме вызывал у меня всплеск гормонов и короткое замыкание в мозгу, а сейчас я наблюдаю за его руками с большим ножом, и в моей голове роятся гипотезы в отношение того, что еще он может делать этими руками, что требует точности и дозированной силы. Эти гипотезы очень быстро воспламеняют мой мозг, и я чувствую горячий пульс не просто внизу живота, а в той самой точке, где мне хочется почувствовать его руку и ритмичное движение его пальцев. Я не могу удержаться и резко сдвигаю ноги, прижав одну внутреннюю поверхность бедра к другой. А вы знаете, что руки у человека одно из самых чувствительных и «умных» мест? Всем управляет мозг, и чем больше площадь участка коры, который управляет органом, тем «умнее» и чувствительнее будет этот орган. Что мы только не делаем руками! Для управления ими нужен очень мощный компьютер. У исследователей мозга есть шутка, известная как «кортиковый гомункул»: если бы чувствительность органа была пропорциональна его размеру, то человек имел бы крошечное тельце, огромные ручищи, довольно большие стопы и гротескно-громадные губы и язык. Такой уродец и называется кортиковый гомункул. У нас очень чувствительные и умные руки! Ох. Телефонный звонок возвращает меня на землю, и я поднимаю трубку. Звонит мой техасский коллега из Торонто и просит прислать ему ссылку на публикацию, которую мы не включили в доклад, а теперь про нее возник вопрос. Мне приходится встать и пойти в гостиную, где я нахожу на ноутбуке нужную статью и отсылаю ему, а потом возвращаюсь в кухню. *** Меня не было от силы минут пятнадцать, но когда я возвращаюсь, мне кажется, что за эти пятнадцать минут здесь что-то произошло. Что-то очень плохое. Кто-то умер, не меньше. Я читаю это на лице Леви и в его позе. Голова опущена. Длинные чёрные ресницы отбрасывают тени на угрюмое, суровое лицо. Глаза смотрят вниз, но не на стол, а сквозь стол, куда-то к центру земли. Руки нарезают картошку кубиками, ровно и механически, будто работают сами по себе, без участия хозяина. Плечи почти не двигаются, и по этой застывшей собранности я понимаю, что он не здесь. И там, где он сейчас, титаны сожрали всех людей, а он убил всех титанов и остался на Парадизе один, как бог и кара небесная. О чем он думает? — Леви, что случилось, пока меня не было? Он молчит и смотрит в сторону, как всегда. Я понимаю, что он ничего не скажет. Он и не должен мне ничего говорить. Я не имею права лезть в его жизнь. В гробовом молчании он уезжает к плите и еще раз снимает пенку с похлебки. Как ему еще не надоело это делать? У него должно быть адское терпение. Я бы уже давно забила. В кастрюлю загружается картошка, и все перемешивается ложкой. На полном автомате я замечаю, что курица и все овощи больше не лежат на разделочных досках. Значит, это все уже в похлебке. Что же все-таки случилось? Таким мрачным его рисовали только в Без сожалений. В Подземном городе он почти не разговаривал, редко поднимал глаза — в основном смотрел вниз, и на его лице невозможно было представить улыбку. И вдруг меня осенило. Будто бы кто-то вложил эту мысль в мою голову извне и подсказал, что происходит. Его коротнуло. Гороховая похлебка стала его триггером. Последний раз Леви варил ее на Марли для своих друзей, с кем он воевал и потом восстанавливал мир после Гула Земли. Все они были связаны общей целью и общим прошлым. Это делало их семьей. Там Леви ощущал себя нужным: после долгих часов тяжёлой работы — на стройках, в полях, где-то еще — он встречал свою семью горячей едой в чисто убранном помещении. И это помогало на время забыть о смерти, разрухе и ужасе за стенами его кухни. Это о них он думает сейчас. Это их лица стоят перед его глазами. Ведь он думал, что они выжили, он думал, что спас хотя бы их. А в нашем времени они тоже мертвы. Все мы теряем близких, но сколько потерял он, невозможно себе представить, потому что он потерял всех, и последних — две недели назад. Леви у плиты снова снимает пенку, а потом говорит — мрачно, низко, с перерывами и, не глядя на меня: — Жан любил эту похлебку, а Конни любил чечевичную, а Армин любил фасоль с грибами. Оньянкапон научил меня добавлять травы и специи, как это делали там, где он вырос. Если их удавалось найти, я добавлял, — пауза. — А на Елену мне всегда было плевать. Что она любила. Я не спрашивал, она не говорила и ела, что давали. А Габи и Фалько ели все, что я варил, и все хвалили. И я так и не понял, что именно они любят. Молчание, а потом цык: — Любили. Габи и Фалько. Даже их уже нет, а они часто помогали мне. У меня в голове выстраивается шеренга демонических смайликов кроваво-красного цвета с рогами. Как же мне хочется задушить Эрена в Путях, который вырвал Леви из его мира и снова отобрал у него близких людей. Видимо, у Эрена была такая судьба — он хотел, как лучше, а получалось все через задницу. Он сам сказал про себя в конце, что он был просто дурак, которому была дана огромная сила, которую он не смог использовать, даже чтобы защитить своих близких. Мой эротический настрой исчез, как корова языком слизала. Мне нужно выбить Леви из этого мрака. Неважно как. Разозлить — наиболее вероятно, пусть лучше злится и возмущается, чем тонет в своей скорби. У меня есть в этом опыт. Я педагог. Я умею создавать настроение. Поначалу не умела, но должна была научиться и научилась. Редко у кого есть естественный интерес к математике, на которой построена химия. Но когда я рассказываю, как эти зубодробильные формулы превращаются в лекарство от рака или от СПИДа, люди начинают слушать. И постепенно возникает мотивация учить то, что на первый взгляд кажется нудным и неподъемно трудным. Сейчас я придумаю что-нибудь, чтобы перебить его траур. Он сказал, что Габи и Фалько помогали ему, а я его новый помощник. Вот на этом и сыграем. Я быстро встаю со стула и вытягиваюсь в струнку, как солдат на плацу. — Капитан, на вашу новую кухню прислан новый рекрут — Амина Джойс. Жду ваших указаний, сэр! Я прижимаю кулак к груди, изображая готовность выполнять приказы командира кухни. А потом я говорю уже обычным тоном: — Леви, наряд по кухне меня очень устраивает. Это лучше, чем окна мыть или яйцо от стен отчищать. Он поворачивается ко мне и откладывает в сторону ложку: — Что ты кривляешься? Опусти руку. Этот салют для людей, давших присягу служить человечеству. С этим салютом уходили из жизни. У тебя нет ничего святого. Количество льда в его взгляде способно выморозить всю нашу планету в противовес глобальному потеплению. — Ты не прав, капитан. По всему миру есть больше людей, чем жило на вашем Парадизе, для кого этот салют не кривлянье, не игра, а тоже присяга. — Это ты про фанатов, которые про меня гнусности пишут? И кому, и в чем они присягают? — его голос источает чистейший яд. Да, Улыбаку123 Леви не забудет и не простит. Этому автору здорово повезло, что Леви не знает, кто он, и не может до него добраться. Но он отвлекся. Это хорошо. Что-то в его ледяном и презрительном тоне цепляет меня. Почему-то мне хочется объяснить ему, что фанаты Исаямы — это не просто извращенцы, а особая категория людей. И салют Парадиза — это символ, объединяющий в моем мире тех, кто полюбил их мир. Что пламя их сердец в манге подожгло сердца в нашем мире. Похоже, мне придется говорить высоким слогом, как Эрвину, потому что по-другому это объяснить не получится. А Леви не любит высоких слов. Он слишком хорошо знает, что за красивыми речами следуют горы трупов. — Леви, те, кто в нашем мире любят мангу Исаямы и аниме, — это люди, которым небезразлична судьба нашего человечества. Военный салют Парадиза в нашем мире — это как пароль, по которому определяют единомышленников. — Единомышленников в чем? В том, чтобы сидеть на заднице и пялиться в экран? Да... Не высокого он мнения о нашем мире и о нас. Но в чем-то он прав. Как общество, сидя на наших задницах, мы действительно потребляем невероятное количество кино и видео продукции. Но это сейчас не главное. Я очень хочу объяснить ему, чтобы он понял и почувствовал: — Фанаты Атаки Титанов — это люди, для которых долг, доблесть и совесть не пустые слова. Которые услышали ваш призыв к свободе и оплакивали вместе с вами тех, кто погиб за это в вашем мире. В нашем мире, в нашей жизни, вы — вдохновение для нас, чтобы жить честнее, не проходить мимо тех, кому нужна помощь, быть добрее, милосерднее… — Бла бла бла, — он перебил меня, и я опешила. Это словечко «бла бла бла» — не из его мира. Он подцепил его здесь. Похоже, что хорошо легло в его характер — он ненавидит пустую болтовню и болтающих людей. А высокопарных болтунов ненавидит еще в десять раз больше. Так что, не только ко мне клеятся его архаизмы, но и к нему клеятся словечки из двадцать первого века. Но мне неприятно, что я, по его мнению, высокопарный болтун, которого он не намерен слушать. — Леви, это не просто слова и не вранье, это правда, что люди из вашего мира стали и примером, и предупреждением для нас. Искусство способно менять жизнь. — Опять ты про искусство. Мы не искусство, мы были живыми людьми. А я зачем-то жив и до сих пор. Не знаю, почему мне так важно донести это до него, но я уперлась рогом. Не только он может быть упрямым как баран. — Леви, мы знаем ваш мир через мангу и аниме. Это правда. Но ваш мир сделал наш мир неравнодушным, — я вспоминаю эпизод из четвертого сезона про неравнодушие. — Ты же сам ненавидишь равнодушных! Помнишь, когда вы подняли Эрена на дирижабль после диверсии в Либерио, ты и Ханжи подошли к нему. Он сидел, опустив голову, а потом он посмотрел на вас, и его лицо показали крупным планом. Пустые, безразличные глаза. Из-за него только что погибли сотни людей и Саша, а он равнодушно сидел на полу, будто ему не было ни до чего дела. Ты тогда пнул его и сказал, что видел такие лица у проходимцев из Подземного города, но никогда не думал увидеть такое лицо у него. Я говорила про неравнодушие, но когда я упомянула Эрена, Леви как-то среагировал. Он не вздрогнул и не дернулся, его движение было гораздо менее заметным. Но если его лицо было мрачным до этого, то сейчас оно стало скорбным. Он отводит взгляд, а потом и сам отворачивается. Я знаю, кем был для него Эрен. Леви верил в него, защищал, спасал, поддерживал и давал ему право выбора, когда мог просто приказать. Вот Хистории права выбора никто не давал. В аниме это смягчили, а в манге Леви буквально тряс ее, как грушу, и орал на нее, чтобы она согласилась стать королевой. За это, уже будучи королевой, она стукнула «злобного коротышку» кулаком. Но их отношения от этого не испортились, и они вместе собирали беспризорных детей по всему Парадизу в приют для сирот королевы Хистории, который был на ферме. Я слышу тихий и горький голос: — Я не мог понять, зачем сопляк сделал то, что сделал. И я не мог понять, что с ним случилось. Он был — огонь, задира и вдруг стал затушенным окурком. Превратился в пепел. Пауза. Я молчу, затаив дыхание, и жду, что он скажет дальше. — Сломленный человек мёртв еще при жизни. Я видел такие глаза в Подземном городе у людей, которые не жили, а просто ждали конца. Я никогда не думал, что Эрен станет таким. Даже представить себе не мог. И вдруг Леви резко закрывает лицо рукой. Я узнаю этот жест отчаяния из четвертого сезона — думая обо всем, что произошло, пока он охранял Зика в лесу, Леви пришел к выводу, что их трагедия превратилась в фарс. — Из аниме я узнал, что с ним случилось. До этого я ничего не знал. Эрен сказал Армину в Путях, что его сломала сила Прародителя. Прошлое и будущее смешались у него в голове. Он перестал понимать, где кончается одно и начинается другое. Он видел будущее — и с каждым шагом убеждался, что ход событий предрешён. Что бы он ни делал, всё приходило ровно туда, куда уже пришло в его воспоминаниях будущего. Эрен сказал, что был самым обычным человеком. Даже глупым. И что огромная сила, данная ему, ничего не изменила. Он не смог переломить судьбу. Леви говорит медленно и глухо. Я слушаю, стараясь не пропустить ни слова. Мне очень хочется знать, что ещё он вынес из аниме, но до этого момента он молчал. Возможно, он говорит не со мной. Он пытается что-то проговорить для себя. Я не психолог, но мне кажется, что именно так проговаривают травму с психотерапевтом. Наверное, я делала то же самое после одиннадцатого сентября, но это было так давно, что уже плохо помню. Леви разворачивается в кресле и отъезжает от плиты к окну. Он сидит спиной ко мне и говорит в окно: — А хотел он одного — защитить своих близких и всех людей на Парадизе. Даже меня. И сломался, когда понял, что для этого станет убийцей восемьдесяти процентов человечества вне Парадиза и погибнет сам. Эрен один из моих любимых героев. Его трагедия заставила меня жевать стекло не горстями, а кастрюлями. То, что Леви говорит сейчас режет меня по сердцу, потому, что он тоже понял, какая ужасная участь была у Эрена. Сколько он нес на себе абсолютно один. Без аниме Леви не узнал бы об этом. — Не знаю, правильно ли я понял то, что услышал, — продолжает он. — Но Эрен не был равнодушным. Никогда. Мы видели маску, под которой он скрывал боль. Он не мог ничего изменить и не мог объяснить это нам. От того, что я слышу, можно ловить глюки, — Леви Аккерман рассказывает мне, как он понял финал Атаки Титанов. Если бы он выпустил подкаст — интерпретация финала Атаки Титанов от Леви Аккермана, он бы взорвал фандом. Только вряд ли он смог бы, даже если бы хотел. Слишком больно. Дело в том, что финал ведь во многом остаётся открытым. Фанаты, комментаторы, аналитики разбирают его по кадрам и репликам. Существуют десятки интерпретаций мотивов и поступков Эрена. Сколько людей — столько мнений. Добавьте к этому разночтения переводов в озвучке — и станет ясно, какая это неразбериха. Вот и Леви создал свою версию финала. Он в кресле у окна смотрит на улицу. А тут горох, будто обиделся, что про него забыли, взбурлил в кастрюле и выплеснулся на плиту. Леви дергается и быстро подъезжает к плите. Я слышу шипение и нечленораздельную ругань под нос. Подняв крышку, он уменьшает огонь. — Вот дерьмо. Старый я стал, брехливый. Вспоминать и рассуждать меня тянет, — он цыкает. — Похлебку упустил. Теперь плиту мыть придется, — пауза. — А их не вернешь. В этом он прав. Вернуть мертвых нельзя. Это я знаю очень хорошо, а вот плиту отмыть можно. — Ничего, отмоем. У тебя же есть волшебное средство, которое даже звезды с неба вытрет. Вот и опробуешь. — Уже опробовал. Работает хорошо. Насчет звезд, не знаю. Он поджигает горелку рядом и сдвигает кастрюлю туда. Теперь можно вытереть то, что убежало на плиту. Что он и делает. Все. Следы аварии уничтожены, и чистота восстановлена. Леви засыпает в похлебку копченую паприку и снова помешивает деревянной ложкой наше варево. Похлебка совсем немного кипит, и по всей кухне распространяется вкусный запах. Я глотаю слюну. Даже кот оживился и стал нюхать воздух. Честно говоря, пахнет так, что мне уже хочется хлебать эту похлебку даже недоваренной прямо из кастрюли. Леви, разумеется, не потерпит такого свинства. Наверное, у меня очень голодный и хищный вид. Он вдруг усмехается уголком рта и отводит взгляд, как обычно. Он не показывает улыбающиеся глаза. — Скоро будет. Ты точно как они. Все вокруг кастрюли крутились и ложками стучали, как будто от этого сварится быстрее. А потом ели так, что трещали челюсти. Я был рад. Я знал, что я был нужен. Я помню, как в финале его не хотели брать в боевую операцию из-за ранения, а он им сказал, что все равно пойдет. Иначе его совсем спишут со счетов и забудут. И что двух пальцев вполне хватит, чтобы давить на гашетку. Сколько раз этот фрагмент выложен везде, сосчитать невозможно. И вот я дождалась. Наше чудо-блюдо готово. Похоже, что и кот хочет попробовать. Я наливаю немного густой массы ему в миску. Мой Леви долго нюхает новую еду, потом осторожно пробует, после чего съедает все, что там было, вылизывает миску и начинает умываться. Мы накрываем на стол. Разумеется, Леви не успокоился, пока не расставил все приборы по линейке. Но теперь все выверено, и мы садимся есть. Мои рецепторы поют гимн его похлебке. И к похлебке у нас есть восхитительный хлеб от хлебной Аманды. Такой хлеб — грех совать в тостер. Его нужно есть таким, как он есть — хрустящим и ароматным, с кунжутной посыпкой сверху. Сказать, что мне вкусно, значит ничего не сказать. Его похлебка — это не суп. Это одновременно и первое, и второе. Густая, но не совсем однородная масса имеет дымный запах копченого мяса. Этот «копченый» запах и вкус не от курицы, а от паприки, но это не важно. Есть ощущение, что сварено на копченостях! Вкус насыщенный, горох хорошо разварился, но не в кашу. Овощи чувствуются в похлебке мелкими вкусными включениями. В фастфуде такую текстуру получают добавлением муки или крахмала, а Леви добился ее своим оригинальным способом варки гороха. Все вкусы можно различить по отдельности, но во рту они собираются в одно целое. Мне так вкусно, что хочется, как коту, вылизать тарелку. Остановите меня! А то я съем всю кастрюлю! — Леви, твоя похлебка — это просто шедевр. Наверное, Ханжи так не умела. Спасибо тебе. Мы не только будем экономить, но и радоваться. Последний раз я ела вкусную домашнюю еду, когда была жива моя бабушка. Он кивает: — Я рад. Этого хватит на несколько дней. Можешь брать с собой на кампус. Посудину найди. Внезапно у меня возникает идея, как я могу еще больше повысить его самооценку. — Леви, я для своей группы в лаборатории каждый месяц устраиваю ланч. Кормлю моих сопляков. Приготовишь для нас такую похлебку, или что-то другое? Это так вкусно, что вместе с кастрюлей съедят. И как раз для ланча подходит. А то я им глиняный хлеб в магазине покупаю с сыром и колбасой. Я вижу, что моя просьба понравилась ему. Он доволен. Есть у него такое выражение лица — не улыбка, но лицо расслаблено и спокойно, брови не сведены к переносице, и взгляд не из тех, что перережут тебя пополам. Ему приятно, что его труд оценен и востребован даже за пределами нашей квартиры. Будем надеяться, что он перестанет чувствовать себя должником. — Сделаю. Скажи когда, и сколько ртов там будет. А кастрюлю не ешьте, она нам нужна. Вот и славно. Он пошутил. Вспышку ПТСР мы пережили, а аккерманский юмор — это вишенка на торте в моем кулинарно-эротическом шоу сегодня. После того, как мы закончили и всё убрали, Леви собственноручно собрал весь мусор в мешок и вывез его в мусоропровод. В кухне — стерильная чистота, будто мы и не готовили здесь. Только запах душистой похлебки, остывающей на плите, выдает секрет, что кухня работала сегодня в первый раз за все время моей жизни в этой квартире. *** Вечером мы все-таки решили пойти в Icecream Depot. Одеваться пришлось тепло. К вечеру похолодало, а Леви сказал, что хочет поехать сам, без автобуса, чтобы была нагрузка. Хороший план. Мне тоже нужна нагрузка, и здесь недалеко. Это рядом с главным входом в Колумбийский кампус, и я люблю ходить пешком, если у меня нет тяжелого рюкзака. А если мы пойдем вместе с ним, мое удовольствие утроится. — Леви, ты можешь считать свою нагрузку с помощью часов. Вот ты уже ездил сегодня на рынке и дома. Давай на твоих часах посмотрим, сколько ты проехал. Он протягивает мне левую руку с часами. Я перелистываю несколько экранов и нахожу шаги и расстояние. Мое подсознание орет, что я держу за руку Леви Аккермана, что это крышеснос, и мои пальцы чувствуют тепло его кожи, а сознание отмечает, что шагов на часах — ноль. Как так? Либидо получает пинок, и мозг включается на анализ. Объяснение первое — попались дефективные часы. Следующий шаг — проверка гипотезы. Я пролистываю экраны назад и проверяю время, число, погоду. Все выглядит правильно, то есть часы работают, но шагов — ноль и пройденное расстояние — ноль. Гипотеза о бракованных часах не подтвердилась. Мы вместе смотрим на эти нули. — Что это значит? — он спрашивает, сдвинув брови. — Что-то должно быть. Я же не стоял на месте весь день. Я не могу ничего понять и отпускаю его руку, чтобы проверить свои часы, которые показывают, что мы намотали по рынку почти три мили и еще милю по кухне, пока варили гороховую похлебку. А он, вероятно, проехал больше, потому что встал в пять утра и танцевал со своей новой шваброй, пока мыл полы. — Леви, я не знаю, почему твой счетчик шагов показывает ноль. Мы с тобой сегодня прошли и проехали четыре мили. Ты прав, что надо двигаться. Наши врачи рекомендуют проходить хотя бы десять тысяч шагов в день. Это около пяти миль. Если мы уже прошли четыре мили, то пройдем еще одну, и будет дневная норма — десять тысяч шагов. Он задумчиво смотрит на нули на экране своих часов и говорит: — Значит, это счетчик шагов? Тогда понятно, почему здесь ноль. Я не сделал ни одного шага. Нечего считать. Я ехал, а не шел. А можно считать не шаги, а расстояние? Вот так! Человек из прошлого додумался в чем дело, а ученый из настоящего нет. Браво, Леви! Конечно он прав. Алгоритм часов обучен распознавать ходьбу по отмашке руки, а человек в кресле руками крутит колёса. Это другое движение, часы не распознают его, и шаги не считаются. Я думала, что он разозлится, скажет, что часы — дерьмо, как и все в нашем мире, и выкинет их, а он лучше меня понял, в чем дело. Фанат внутри аплодирует стоя и так громко, что мне нужны беруши. На его часах есть GPS. Я должна была включить его еще утром, но не сообразила. Он протягивает мне руку еще раз, чтобы выставить настойки GPS. Я млею и непослушными от волнения пальцами активирую счетчик расстояния. Вот и все. Мы готовы ко второй экспедиции за стены за сегодняшний день. От моего дома до Icecream Depot у главного входа колумбийского кампуса маршрут почти прямой — около десяти минут неспешным шагом. По фитнес-часам получилось где-то в районе тысячи шагов в одну сторону. То есть в обе стороны, приблизительно одна миля. *** Преодолев клаустрофобный лифт, мы выходим на улицу и вливаемся в Нью-Йорк. Ездят машины, горят огни реклам и магазинные витрины. Светло как днём. Вокруг нас много людей. Кто-то идет с собакой, кто-то с детьми, кто-то с велосипедом. Мимо прошла пара — высокая девушка и парень ниже нее на голову или больше. Леви посмотрел им вслед, как будто они были парой титанов. Но до нас никому нет дела — просто женщина с инвалидом в кресле идут куда-то. В Нью-Йорке такого полно. На третьем от нашего дома перекрестке пока мы ждали зеленый свет, Леви сказал мне: — Я понял, зачем светофор трещит. Это для слепых. Короткая трещетка — иди, а щелчки с промежутками — стой. — Все так, капитан, — я в восторге от его наблюдательности. — А еще ты заметил? Он смотрит по сторонам и говорит недовольным тоном, как будто все кругом плавает в дерьме, но поделать с этим ничего нельзя, и приходится терпеть: — Люди уткнулись в свои телефоны и ничего не видят. Наверное, зрячие люди слушают звуковой сигнал светофора, чтобы переходить. Он цыкает, всем своим видом выражая неодобрение этим беспорядком. Интересно, сколько пройдет времени, прежде чем он сам станет таким, как мы все? Или с ним этого не произойдет? Посмотрим. *** Мы пришли. Я открываю дверь в кафе, чтобы Леви мог проехать, и над дверью звенит колокольчик — у них это фишка такая, старомодная и нарочито уютная, как будто ты входишь в кафе в прошлом веке. Леви заезжает первым, и я захожу следом. Внутри всё крошечное: стойка, за которой едва могут разойтись два человека, небольшое пространство перед ней и четыре маленьких столика, притиснутых друг к другу так, что между ними почти нет прохода. В Нью-Йорке аренда — это особая форма издательства над предпринимателями. Каждый квадратный фут площади здесь стоит как крыло самолёта. На Манхэттене все кафе очень компактные. Мы останавливаемся у входа — не очень понятно, как нам разместиться с креслом Леви, и один из владельцев тут же выскакивает из-за стойки, ловко убирая лишние стулья и отодвигая стол на пару дюймов, чтобы нам было свободнее. И теперь мы можем расположиться за столиком у окна. Я сажусь слева. Я уже привыкла подходить к нему и смотреть на него слева — со стороны здорового глаза. Правым он не видит, и, если встать там, я окажусь в его слепом пятне: ему придётся повернуться самому или повернуть голову, чтобы видеть меня. Даже представлять себе не хочу, как это раздражает. Я сажусь слева еще потому, что мне больно видеть его увечья. Они притягивают взгляд, и ему наверняка кажется, что на него «глазеют». Недаром он даже три года спустя носил повязки на лице и с этими повязками появился здесь. Мы сняли их для больницы, потому что из-за них было бы много лишних вопросов. Я думаю о том, каким облегчением для него будет вернуть глаз и сгладить шрамы — и ловлю себя на том, как сильно мне этого хочется. Для него. Я знаю, что парня, который раздвигал столы, зовут ТиДжей. Он худой, высокий, с растрёпанными светлыми волосами, в широком свитере цвета топлёного молока, винтажных джинсах, слегка закатанных снизу, и в кедах. На нём круглые очки в тонкой оправе, и он весь словно собран из жестов, улыбок и быстрых реакций. Он искренне рад нас видеть. — Сэр, вас выписали из больницы, — говорит он Леви так, будто они знакомы сто лет. — Надеюсь, вам лучше. Добро пожаловать в Icecream Depot. Вам принести то, что обычно? Сливочное в рожке с посыпкой? Леви немного удивлен этим приемом и тем, что человек, которого он впервые видит, знает его вкусы, но утвердительно кивает. — А мне фисташковое, — говорю я. — Ваше мороженое сильно скрашивало нам жизнь в больнице. ТиДжей широко улыбается и кидает быстрый взгляд за стойку. Там стоит второй владелец — Джонатан. Этот парень темноволосый, с мягкими чертами лица, аккуратной щетиной и спокойной манерой двигаться. На нём тёмная рубашка и светло-серый жилет. Рукава закатаны, и он выглядит более собранным, чем ТиДжей, как будто именно он следит, чтобы этот маленький мирок не развалился и не рухнул. ТиДжей принимает заказ, и Джонатан начинает готовить наше мороженое, двигаясь сосредоточенно и точно. Леви, прищурившись, наблюдает за его руками. — Я хочу научиться делать мороженое, — говорит Леви, обращаясь к ТиДжею. — Вы можете мне показать? В этот момент Джонатан выходит из-за стойки и идет к нам — уже с готовым заказом: сливочное в рожке для Леви, фисташковое в креманке для меня, две ложки и салфетки, аккуратно сложенные. Джонатан ставит перед нами мороженое, и ТиДжей, не глядя, подаётся ближе и коротким, привычным движением, будто делает это регулярно, поправляет ему замявшийся ворот рубашки. Леви смотрит на них. Я думаю, что он заметил не только этот жест, показывающий их близость, но и простое тонкое кольцо на безымянном пальце у ТиДжея — и такое же кольцо на руке Джонатана, когда тот ставит на стол наш заказ. — Мы ведём блог, — говорит Джонатан. У него спокойный, ровный голос. — Icecream Depot. Там видео и посты о том, как мы делаем мороженое. Большое сообщество, люди делятся рецептами, нюансами. Для начала вам хватит самой простой мороженицы-миксера, маленькой. Она недорогая, и отлично подходит для экспериментов. ТиДжей, стоящий рядом, внезапно хлопает себя по лбу. Похоже, он очень эмоциональный: — У нас же есть такая! Нам ее прислали летом, в качестве рекламы. Чтобы мы отзыв дали. Она хорошая, только для нас очень маленькая. Мы ее уже опробовали и отзыв написали. Мы ее вам отдадим! Он говорит с таким оживлением и радостью, будто делает подарок старому другу. ТиДжей говорит, а Джонатан кивает одновременно с ним, будто продолжая фразу без слов. Леви переводит взгляд с одного на другого, как будто ощущает нарушение привычного порядка: они стоят слишком близко, двигаются слишком согласованно и говорят так, как говорят люди, связанные не только общим делом. — Попробуйте мороженое делать. Это просто. И вы простое любите. У вас обязательно получится! Джонатан кивает, поддерживая его, и уходит за стойку, а потом в подсобку через вращающуюся дверь. Мы слышим, как он что-то переставляет на полках, и через минуту возвращается с устройством бирюзового цвета, напоминающим мультиварку. Он аккуратно вручает её Леви. — Посмотрите видео в блоге, — говорит он. — И расскажите потом, что получилось. Вдохновения вам. Леви держит мороженицу в руках и выглядит слегка растерянным — он явно не ожидал подарков и не до конца понимает, как на это реагировать. Я вмешиваюсь: — Спасибо. Мы обязательно попробуем. И подпишемся на ваш блог. Будем экспериментировать. — Там есть и диетические рецепты, — добавляет ТиДжей. — На растительном молоке, без сахара. Леви поднимает взгляд. Он озадачен. — На растительном молоке? Парни не поняли, что он не знает про то, что молоко бывает «немолочное», что в нашем обществе научились «доить» все что угодно, чтобы молоко было без лактозы. Они думают, что он не верит, что мороженое можно делать без настоящего молока. — Конечно. Можно взять миндальное молоко, кокосовое, рисовое или соевое, овсяное. Какое вы любите. Будет веганское мороженое. А вместо сахара — эритрит, или что вам нравится. А можно банан, мед или фрукты. ТиДжей приносит коробку от мороженицы, и мы складываем в нее наш подарок. ТиДжей и Джонатан уходят заниматься своими делами. Им скоро кафе закрывать. А мы едим лакомство. Он — белое, а я — зеленое, но я вижу, что Леви задумался о чем-то и нахмурился, как пасмурный день. Похоже, даже любимое мороженое и подаренная мороженица его не радуют сейчас. Перед самым уходом ТиДжей принес нам большой бумажный пакет, чтобы мы могли сложить в него и унести коробку с мороженицей, и еще он дал нам визитки с QR кодом, чтобы найти блог про мороженое Icecream Depot. А Джонатан принес для нас несколько сэмплов разного мороженого, которое делали сегодня, в пакете с сухим льдом. От всего этого у меня возникает ощущение, что мы обросли семьей или, по крайней мере, хорошими друзьями. Искреннее гостеприимство этих мальчишек подействовало на меня. Мы выходим на улицу. Холодный воздух сразу забирается под куртку, и хочется вернуться назад в теплое, дружелюбное кафе. Леви плотнее наматывает шарф на шею, пока я закрываю дверь — колокольчик звенит снова, на этот раз у нас за спиной. До угла мы передвигаемся молча. Я иду и несу пакеты из кафе, а он катится в своем кресле чуть впереди. Молчание между нами — это не обычное молчание, потому что Леви неразговорчив. Сейчас его молчание ощущается по-другому, как затишье перед бурей. Я прекрасно знаю, о чем мы будем говорить, когда его прорвет. — Эти двое… — говорит он наконец, не глядя на меня. — Джонатан и ТиДжей… Я жду продолжения. — Они вместе работают, — продолжает Леви, будто уточняя для себя. — Постоянно рядом. — Да, — отвечаю я спокойно. — Это их кафе. Он кивает, но не останавливается: — И живут, скорее всего, тоже вместе, — добавляет он после паузы. Я чуть замедляю шаг. — Думаю, что да. Он снова кивает. Молчание тянется, и я почти вижу, как у него в голове перебираются варианты. — И живут не как соседи, а как муж и жена. Вот и пришло время говорить о нашей толерантности и либерализме. Сейчас посмотрим, в какой степени он гомофоб. — Они не муж и жена. Они муж и муж. И они женаты. Ты же видел кольца. Они похожи на хорошую пару. — Это… — он запинается, подбирая слово. — Здесь принято? — Да, — говорю я. — В нашем времени этим никого не удивишь. Это не везде так. Но в нашей стране — это так. Однополые браки разрешены законом. Леви хмурится. — Мужчины. Состоят в браке. — Мужчины, — подтверждаю я. — Женаты. Он смотрит на меня таким взглядом, будто не верит, что я говорю правду, и что такое бывает. Он едет дальше, чуть быстрее, чем нужно, и некоторое время я слышу только шорох шин по тротуару. Я говорю ему в спину: — Леви, вспомни Имир и Хисторию. Они встречались. — Такие люди были, но им никто бы не дал пожениться. У таких пар не было будущего. Общество не принимало таких людей. И зачем это нужно, если в такой паре не может быть детей? Он спорит со мной мрачно и упрямо. Но я стою на своем. Социальный прогресс, толерантность, уважение, ценность человеческой жизни и достоинства превыше всего — это то, во что я свято верю. Это то, за что я обожаю Исаяму. И, как разведчик Парадиза, за свои убеждения я готова отдать сердце. — Такие пары могут усыновлять детей, если захотят. Вопросы усыновления для таких пар и для обычных решаются одинаково. Главное, чтобы пара была признана хорошими родителями. — Раньше за такое могли … — он обрывает фразу. — Я знаю, — мягко говорю я. Он молчит, потом произносит, уже тише: — Это неправильно. Я не спорю сразу. — Для тебя — да, — говорю я осторожно. — Потому что ты вырос в другом мире. Он резко поднимает взгляд. — А для тебя? Я выдерживаю паузу. — Для меня ТиДжей и Джонатан — это просто люди, которые любят друг друга и делают хорошее мороженое. Леви сжимает челюсть. — Мир стал слишком… свободным, — говорит он после долгого молчания. — Слишком многое позволено. — Он стал другим, — отвечаю я. — Не обязательно хуже. Он не отвечает сразу. — Если всё можно, — говорит он наконец, — тогда где граница? Я смотрю на него. — Там же, где и раньше, — говорю я. — Где заканчивается твоя жизнь, и начинается жизнь другого человека. Он обдумывает это, глядя вперёд. — Падение нравов, — произносит он сухо, как диагноз. — Или смена правил, — отвечаю я. Мы идём дальше, и я чувствую, что этот разговор для него только начинается — просто сейчас он ещё не знает, с какой стороны к нему подступиться. За обсуждением вопросов толерантности и гендерных идентичностей мы доходим до дома. Леви так задумался об упадке нравов, что даже не обратил внимание на лифт. Заехал и выехал совершенно спокойно. Вот и прекрасно. Напоминать ему я не буду. В квартире я ставлю пакеты на пол и разуваюсь. Сейчас, после улицы, мне кажется, что пол теплый, и ногам совсем не холодно. Посмотрим, что будет через полчаса. Сняв верхнюю одежду, мы, не сговариваясь, идем в кухню, где все еще вкусно пахнет гороховым супом и копченой паприкой. Пока мы гуляли, похлебка остыла, и я убираю кастрюлю в холодильник, а сэмплы мороженого — в морозилку. Леви наливает и ставит чайник. Вот сейчас я и скажу ему, что завтра мы поедем на море. — Леви, завтра мы поедем изучать наш мир, его толерантность, историю и людей. Поднимемся на самый высокий небоскреб в Нью-Йорке. Сходим в музей одиннадцатого сентября и поплывем на пароме в Нью-Йоркскую гавань к Статуе Свободы. Я ищу на телефоне и показываю ему разные фотографии — со Статей Свободы и без нее. — Ты сам увидишь, сколько разных, непохожих друг на друга, людей здесь живет. И все как-то уживаются, потому что давно приняли простое правило за образ жизни — относись к другим так, как ты хочешь, чтобы относились к тебе. — Тск, посмотрим, что у вас за общество. Не верю я в рай на земле. — Не рай на земле, а просто Нью-Йорк, который уже три века принимает людей со всего света, которым больше некуда ехать. Нас перебивает кот, который спал в гостиной, когда мы уходили, а теперь пришел в кухню, известив нас о своем приходе мелодичным «мррм-мяу-мр». Кто его знает, что это значит на кошачьем языке. Будем считать, что он сказал: «Я рад, что вы вернулись». После чего этот маленький позер вышел на середину свободного пространства, выгнул спину и грациозно потянулся, а потом прыгнул к Леви на колени. Много-много смайликов с кошачьими ушками. Вместе с котом Леви подъезжает к столу и ссаживает кота на стул, чем тот не очень доволен, но видимо уже знает, что с Леви лучше не спорить. Пока Леви-кот устраивается на стуле, Леви Аккерман начинает читать инструкции на коробке с мороженицей. — Чтобы делать мороженое, чашу этого устройства нужно заморозить. Он вынимает мороженицу из коробки, разбирает и вынимает чашу, в которой мороженое будет взбиваться. Покрутив ее в руках и рассмотрев со всех сторон, Леви отвозит ее в морозильник. Я уверена, что совсем скоро мы будем готовы делать свое мороженое. Аккерман настроен решительно, и мне очень хочется попробовать, что у него получится. Мороженое — его антидепрессант, а ТиДжей и Джонатан дали ему средства для его производства! Мой фанат смирился с судьбой — человеку, спасшему мир, досталось мороженое вместо счастья. А я занимаюсь чаем. По-аккермански. То есть я беру полстакана черного листового чая для заварки и закладываю в заварник, который я предварительно прогрела кипятком. После чего, я заливаю заварку кипящей водой и отношу заварник на стол, а вслед за ним приношу и чашки с блюдцами. Леви подправляет предметы на столе для ровности и симметрии, и мы пьем чай с французскими булочками от Чейза. Он — очень крепкий, а я — разбавленный в нужной мне пропорции. Но на этот раз Леви ничего не говорит. Видимо, его проняла идея, что все люди разные, и с этим нужно считаться даже в вопросах более серьезных, чем кто как пьет чай. Допив свой чай, Леви начинает листать экраны на своих часах и говорит мне: — Сейчас посмотрю, сколько я сегодня проехал в этом вашем новом мире, — остановившись на нужном, он читает: — Проехал одну целую и одну десятую мили. Я в уме прибавляю это к дистанции утром и днём. Посчитать, сколько он тут наездил до завтрака, мы не сможем, поэтому ограничимся тем, что нам известно. — Значит, в общей сложности — пять миль. Дневную норму по движению выполнили. — Это норма для покойников. Мне нужно больше. Я даже не устал. — Ну и хорошо. Завтра будет больше. Целый день будем ездить. Посчитаешь дистанцию. И не забывай часы заряжать раз в неделю. Я это сказала, потому что он не знает, как часто надо заряжать. А что он не забудет, я не сомневаюсь ни секунды. Бережно помыв бабулины фарфоровые чашки под краном, я высушиваю их полотенцем. Тонкую посуду в посудомойку лучше не ставить, а то потом будешь черепки выгребать, и жалко. Леви, прищурившись для верности, сметает крошки со стола, а после проходит ладонью по столешнице ещё раз — на всякий случай. Я млею. Это его культовый аккерманский жест в манге и в аниме — проверка на абсолютную чистоту. Убедившись, что ни одной не осталось, отвозит крошки в мусорное ведро, а потом вынув мешок из ведра, где кроме крошек лежала одна бумажка, везет это в мусоропровод. — Леви, там же нет ничего! Не оборачиваясь, он буркает в ответ: — Оставишь на ночь крысам и тараканам? Ничего не должно быть. — Леви, у меня нет крыс, а таракан, если и забежит от соседей, то его кот тут же поймает и слопает. Но Леви непоколебим. Аргументы про кота его не трогают, и он выезжает из квартиры на лестничную площадку к мусоропроводу. Великолепно. Я стою посреди кухни с чашкой в руках и думаю, что сейчас мне придется рассказывать человеку, пережившему Гул Земли, как пластиковые мешки убивают планету. Не надо выбрасывать практически пустой мешок. А может, сказать ему, раз он ввел режим экономии, что мешки тоже денег стоят, и если не потратил, значит заработал! Его слова. Он должен услышать. Когда он возвращается, я показываю ему на телефоне видео про пластиковые мешки в почве, в реках и в морях, умирающих животных, съевших еду из мусорного бака вместе с пластиковым мешком. Он смотрит молча, с напряжением, со складкой на лбу. Глаза как щелки. Когда видео закончилось, он цыкает: — Я понял. Ваше общество сделано не из пряников, а из пластиковых мешков. Не будем их использовать, если они такое зло. Можно и так. По крайней мере с пищей. Надо установить измельчитель пищи в раковину, и тогда, по крайней мере, не будет пищевых отходов, от которых, по его мнению, могут завестись крысы и тараканы. Хотя этот поезд уже ушел — без тараканов не получится, если они уже есть у кого-то в голове. А мешки можно покупать из биопластика или из специальной бумаги, которые разлагаются в почве. Они в десять раз дороже обычных, но я не скажу ему этого. Пусть чувствует себя экологическим героем. Честно говоря, я сама должна была давно это сделать. Но у меня почти нет мусора, тем более пищевого. Раньше не было, пока у меня не было домашнего хозяйства. — Хорошо. Поставим измельчитель пищи в раковину. Это такая мясорубка для отходов. Пищевых отходов не будет, а все остальное будем складывать в мешки из биоразлагающихся материалов, которые гниют в почве, чтобы не засорять наш мир. Он кивает очень серьезно, а меня тянет хихикать. Он ведет себя сейчас точно как первоклассник, которому на уроке природоведения рассказали про вред пластика, и малыш торжественно клянется защищать планету от мешков. Но он не первоклассник. Это становится понятным из его следующей реплики: — В нашем мире титаны из стен растоптали восемьдесят процентов человечества, — говорит он спокойно. — В вашем — вы сами закапываете себя в отходах. Я читал. Жизнь — дерьмо, везде и всегда. Как с этим бороться? Как бы я хотела сказать ему, что знаю, как с этим бороться, и стать настоящей героиней в его глазах, но я не знаю. Вздохнув, я начинаю объяснять, скучно, неинтересно и безнадежно, как обстоят дела. Но, как говорил сам Леви своим солдатам, мы не сдадимся без боя, пока у нас есть хоть один шанс. — Глобально мы с тобой вдвоём мир не спасём, но мы постараемся хотя бы не делать ему хуже. Будем использовать бумагу вместо пластика, покупать продукцию у «экологически сознательных» компаний, будем собирать вторсырье и отвозить в пункты приема. Если у тебя будет время оставаться от занятий и кухни, займись этим. Он смотрит на раковину, куда будет установлен измельчитель, а потом на рулон пластиковых мешков. Я понимаю, что с мешками он будет бороться как с титанами. Мой фанат выводит в фанатском дневнике: Леви Аккерман. Рожден воином. Нашёл нового врага. Берегитесь, мешки! Вам конец! Похоже, все обсуждено. Напоследок мы договариваемся завтра встретиться на кухне завтракать в семь утра. Я уже смирилась с тем, что высыпаться на выходных мне больше не придется. Но зато мы сможем раньше выехать из дома и больше увидеть. — Спокойной ночи, Леви. — И тебе. Я пошел читать про ваш странный мир, и кто тут живет. — Только не читай всю ночь. Спать тоже надо. Он бросает мне косой взгляд, но ничего не говорит и вместе с котом уезжает в свою комнату. А я иду в свою комнату укладываться спать, а перед сном мне надо купить домашнюю обувь.