Теория супер струн или эффект наблюдателя

Часть первая — Учиться никогда не поздно Сегодня понедельник, и сегодня Леви в первый раз поедет со мной на кампус. Я встаю в половине седьмого утра, чтобы к семи тридцати быть в кухне на завтрак, как мне было велено. Вечером мы обсуждали, какие курсы в университете он хочет слушать, то есть чему он хочет учиться. В данный момент речь не идет о профессии, а скорее о том, как научиться жить в нашем мире. Я уже посетила отдел студенческой регистрации и, прикрываясь именем проректора Лиз Уильямс как щитом, получила для Леви временное удостоверение студента-вольнослушателя. Пришлось объяснять им про потерю памяти, и что у него сейчас не имя, а регистрационный номер. Вчера вечером мы вместе с Леви смотрели университетский каталог и обсуждали, что ему интересно. Я думала, что он в первую очередь запишется на курсы про общество, чтобы понимать, как здесь все устроено, но первый курс, который он выбрал был Введение в физику. Заметив мое удивление, он хмыкнул и сказал, что хочет знать все про электричество, механизмы и машины, роботов, космос и компьютеры и много еще чего, что он пока даже назвать не может, потому что не знает таких слов. Сказал также, что хочет посмотреть мою лабораторию с большими микроскопами. Вот так! Устройство мира на первом месте, а уж потом общество. Но это объяснимо. Он же практически военный инженер, или по крайней мере техник. В его мире он буквально сросся с УПМ, знал его как свои пять пальцев. А ведь это был инженерный хайтек. И чтобы расчитывать траекторию полета, нужно было хотя бы интуитивное понимание гравитации, скорости и ускорения и даже материаловедения — метал, тросы, гарпуны — как и из чего были сделаны и как работали. Может, он хочет быть инженером или робототехником, потому что его впечатлили робот Мокси в больнице и Румба у нас дома? А может он хочет в нашем мире построить УПМ? Боюсь, что тут ему даже Эрен в Путях не поможет, потому что создать это в том виде, в каком это было у них, физически невозможно. Конечно, от вводного курса по физике до лицензии инженера — очень далеко, но с его силой воли, умом, умением быстро учиться он добьется любой цели, которую поставит перед собой. Посмотрим. Мне кажется, что сейчас он как подросток — выбранная профессия будет меняться несколько раз в день. Хорошо, что в наших университетах студент не привязан к конкретной программе или факультету. Переходи с программы на программу столько раз, сколько тебе нужно, чтобы сделать правильный выбор. А потом набирай в этом направлении нужное количество часов и выпускайся с дипломом. А сколько лет ты будешь учиться — это твое дело. А вот следующие два курса он выбрал про общество. Один курс — по всемирной истории, а другой — по современной геополитике. Все хочет знать — и прошлое, и настоящее. Курс по истории будет обзорный — от каменного века до наших дней. У нас такие называют — шириной в милю и глубиной в дюйм, то есть все по верхам, но для начала сойдет. Я сама читаю такой курс по биохимии для бакалавров. От количества информации взрывается мозг, а глубина как в «лягушатнике». Потом по каждой из тем этого курса читается отдельный спецкурс. А вот что на геополитике изучают, я не знаю. Скорее всего, это анализ самых последних событий. Он еще меня будет учить — что в нашем мире происходит. Леви сказал, что трех курсов пока хватит. Что ему нужно время самому читать и смотреть, и искать ответы на свои вопросы. А также, у него теперь есть работа — обеспечивать нашу еду, и нужно время на тренировки. Я рассказывала ему про университет, как что устроено. Обычные вопросы, но для него все это незнакомо, и то, что он в кресле, осложняет дело. Поэтому я постаралась подробно рассказать, как происходят занятия, как устроены аудитории, что есть на кампусе. Надеюсь, что этой информации для начала хватит, а с остальным он разберется на месте. Серьезный вопрос — что делать, если заболит спина, и надо будет принять лекарство и лечь. Я рассказала ему, что в университете много всего устроено для людей с ограничениями. В студенческом центре есть специальные помещения для этого. Есть адаптивный учебный центр для людей с нарушениями зрения и слуха, расстройствами внимания или людей как Леви. А еще там есть комната отдыха, с креслами и диванчиками, и даже мини-кухня, если у кого-то особая диета. Леви сможет там полежать, не вызывая вопросов и нездорового интереса. Проблема в том, что туда еще надо доехать. Но комнаты для студентов, где можно отдохнуть, пообщаться, поесть и попить кофе есть в каждом здании. Там и холодильники поставлены для еды, которую студенты приносят с собой. Эти холодильники приведут Леви в ужас, если он залезет туда. Их вычищают раз в семестр. В них можно наукой заниматься, если твоя тема — разные виды плесени. Есть еще один щекотливый вопрос — как ходить в туалет, если он будет на кампусе целый день. Но это мы обсудили и протестировали еще в воскресенье, перед поездкой в город. Он не хотел об этом говорить со мной. Сказал, что с уборными он разберется сам. И действительно, он прочитал все у ИИ. Я только сказала, что значки «мальчики» и «девочки» — это указатели. Нужен туалет, ищи значки мальчики/девочки на стенах со стрелками. В нашем мире такие вещи никому объяснять не надо, но в его время практически не было общественных туалетов, поэтому ему это знать неоткуда. В больнице у него был свой туалет в палате без обозначений. А в его время, в двадцатые годы, туалеты вне дома были только в больших дорогих магазинах и ресторанах, таких как на Пятой авеню. Но туда пойти мог далеко не каждый. И точно только белый. Так что бежали домой или за угол, и полиция арестовывала за такое. Но сейчас это все в прошлом. Я показала обозначение — квадратный значок с человечком в кресле на синем поле — которым помечают разные сервисы для людей с ограничениями. Он уже знает, что в каждом туалете есть большая кабинка, помеченная таким значком, чтобы можно было заехать в кресле. Леви называет туалет — уборная или нужник. Вот представляю будет смех, если он начнет спрашивать, где здесь нужники. Впрочем, кто знает, может его не сочтут странным, а сочтут оригиналом! Он же Леви. Только рот откроет, а весь женский пол уже валяется в обмороке от восторга. *** Ровно в семь тридцать я вхожу в кухню со словами «доброе утро». Когда я вошла, Леви бросил взгляд на свои новые «командирские» часы и проверил, что я не опоздала ни на минуту, а потом кивнул мне головой вместо «доброго утра». Затем он привез и поставил в центр стола большую сковороду, накрытую крышкой. Странно. Еще из коридора я почувствовала запах гороховой похлебки и подумала, что это будет наш завтрак, чтобы не готовить с утра. Но на завтрак Леви сделал для нас пышный омлет с ароматной зеленью и сыром. Когда я села, он снял крышку со сковороды и разложил омлет по тарелкам, а коту положил кусок в его миску. На хлеб Леви намазал сверху сливочное масло и немного меда. Хлеб от «хлебной Аманды» почти кончился. Надо будет зайти к ней на выходных, а иначе придется магазинной мякиной обходиться. Леви будет бурчать. Представляю, как она будет на седьмом небе от счастья, что Леви пришел еще раз и, возможно, даже станет постоянным клиентом. А дальше ее фантазия начнет рисовать, что еще может стать постоянным… Жаль, что я не психолог, а то могла бы изучать эффект Леви на женщин. Данные сами бегут в руки. За пятнадцать минут омлет был уничтожен и запит чаем и кофе. Я больше не скрываю, что утром мне нужен кофе. Мы убираем посуду в посудомойку. С мусором он расправился еще до моего прихода. Перед тем как уйти из кухни, Леви достает что-то из холодильника, завёрнутое в бумагу, и выдает мне. После чего мне вручается мой старый термос для ланча. И тут я догадалась, почему пахло гороховой похлебкой — он разогрел ее, чтобы налить в термос. Этот термос я купила на первом курсе, когда еще не поняла, что готовить мне абсолютно некогда, и термос для ланча мне не нужен. Леви нашел его в шкафах. — Это твой ланч. А в бумагу оказывается завернут бутерброд с ореховой пастой и джемом. Ахахах! В этот раз бабочки порхают у меня не внизу живота, а где-то сверху. Вероятно — в душе. Он запомнил, что это значит для меня. Мне становится тепло и грустно одновременно. Сегодня на ланч у меня будет горячая домашняя еда и еще ностальгический сэндвич с арахисовой пастой. Если бы у меня были сапоги, как у всех разведчиков, я бы сейчас в них стекла. Себе он сделал и взял с собой бутерброд с сыром. И ещё мне выдается яблоко. После этого мы уходим каждый в свою комнату одеваться и еще через десять минут встречаемся в коридоре, готовые к выходу. Я отдала ему один из своих рюкзаков, и он сложил в него айпед, блокнот для записей, ручки, зарядку, свои таблетки, если заболит спина, и бутылку с водой, чтобы запить. Еще вчера я дала ему бутылку для воды и объяснила, как пользоваться автоматом для наливания бутылок. Подставляешь бутылку, сенсор считывает ее и наливает воду. Убираешь бутылку, и вода прекращает течь. А то он искал бы кран до второго пришествия. Рюкзак мы вешаем на ручки кресла сзади, потому что на коленях он мешает ехать и может соскользнуть, а сзади висит устойчиво, как на крючках, и не отсвечивает. Сегодня холодно, уже совсем по-осеннему. Леви одет в синий свитер с высоким горлом, черные брюки и куртку. Он чисто выбрит, и от него приятно пахнет чем-то древесным и мускусным. От него всегда пахнет как в парфюмерном отделе дорогого магазина — мыло, одеколон, «свежесть альпийских лугов» от одежды. Но этот коктейль запахов не нарочитый, а естественный. Не потому что он поливался мужским парфюмом, а потому что он мылся, брился и одет в чистую, выстиранную одежду. Может, этот запах — тоже часть «эффекта Аккермана»? Я вижу, что он готовился к этому первому выезду «в свет» — его марлийские брюки отглажены «со стрелками», туфли начищены до блеска. Он хочет, чтобы новый мир видел его в полной боевой готовности. Первый раз в жизни он будет учиться в классе, а не на улице, в бою или на ходу. Тогда почему у него такое хмурое лицо? Я не понимаю. Разве сегодня не хороший день? — Леви, почему ты хмуришься? Что-то не так? Я уверена, что тебе понравится! — я стараюсь создать правильный настрой. Он бросает мне косой аккерманский взгляд и говорит без малейшего энтузиазма: — Буду великовозрастный одноглазый дурак в инвалидном кресле в окружении сопляков, которые будут коситься и думать: «Что ты, дядя, здесь забыл?» — Никто не будет коситься. У нас учатся в любом возрасте. Особенно военные. Люди, которые, как ты, после школы пошли служить в армию, а теперь они учатся, чтобы получить мирную профессию, а армия за них платит. Таких много. И это никого не удивляет. Наоборот, к ним относятся с большим уважением. И потом, это Нью-Йорк. Ты же видел, сколько здесь разных людей. Мне вспомнились изумрудные дреды. — Видел. Столько людей, что ступить негде. Скоро дышать будет нечем. — Вот именно. Толпы. Никому ни до кого нет дела. Вот увидишь, будут и другие люди в креслах, и будут люди старше тебя. Он недоверчиво смотрит в мою сторону, но не спорит и даже не цыкает. Просто молча выпрямляет плечи и выезжает из квартиры. *** На кампус мы поедем на автобусе. От нашего дома надо пройти пол квартала, повернуть, и мы на Бродвее, а Бродвей идет через весь Манхэттен. Леви будет ездить на кампус сам и значит — должен уметь добираться без моей помощи. А может он захочет добираться без автобуса? Сам себе транспорт, для тренировки, и будет расстояние на часах считать. Тогда выходить нужно раньше, но для него это не проблема. В любом случае, должен знать, как добираться до кампуса. Мой фанат рисует карту, чтобы вручить ее капитану Аккерману. Мы прокладываем новые маршруты за стенами! Остановка прямо на углу. Нам подходят маршруты М4 или М104. Оба прямые, без пересадок. Леви едет туда, а я иду чуть позади и совершенно бессовестно на него пялюсь. А как не пялиться? Так выглядеть просто нечестно, а этот синий свитер должен быть запрещён законом. Он сказал, что подростком был смазливым, то есть красивым. Акцент сделал на слове «был». А как же тогда назвать то, что я вижу сейчас? Из красивого пацана вырос крышесносный мужчина. Светлая кожа, волосы чёрные как тушь и идеально прямые, глаз, который этот синий свитер уводит в чистую, холодную синеву… И осанка… Господи. Спина как струна, голова приподнята — будто он не в кресле едет, а принимает парад. Вот он эффект Аккермана в действии: наблюдатель игнорирует рост, кресло, шрамы и собственный здравый смысл. Кажется, я это только что экспериментально подтвердила на одном конкретном человеке. Мы ждем автобус на остановке. Вокруг нас люди с кофе, телефонами, рюкзаками. Подходит М4. Водитель опускает пандус, Леви заезжает внутрь, и его фиксируют. Всё происходит быстро, но без суеты. Я чувствую, что к транспорту он уже привык. По крайней мере, к наземному транспорту привык. Про подземку пока непонятно. Автобус трогается и ползёт вверх по Бродвею. За окном — знакомые мне кварталы. Я знаю здесь каждый дом, каждый магазин, каждую кофейню. А Леви смотрит в окно очень внимательно. Он изучает маршрут — запоминает улицы и остановки, повороты и другие ориентиры. Я показываю ему карту на телефоне. Сначала он смотрит, а потом достает свой телефон и открывает приложение со схемой автобусных маршрутов. — М4 удобный, — говорит он, глядя в телефон. — Да. И ходит часто, — отвечаю я. — Ты сможешь ездить один. — Я буду ездить сам. Автобус нужен только в дождь или в снег, чтобы кресло не увязло и не намокло. Я так и думала. Мы выходим на 116-й улице. Там, где начинается кампус, город будто отступает на шаг. Становится тише, улицы сменяются дорожками, зелеными пространствами, а вокруг — светлые каменные здания с массивными колоннами, широкими лестницами и тяжёлыми двустворчатыми дверями из тёмного дерева. Люди ходят медленнее, разговаривают, сидят на ступенях. Мы выходим на ту дорожку, где я нашла его в тот день, когда он появился в нашем мире. — Добро пожаловать в Колумбию, — говорю я. — Ты узнаешь это место? Здесь ты появился в нашем мире. Он смотрит по сторонам и кивает: — У того здания два сопляка дрона запускали, а здесь девица на самокате проезжала. Вон там на траве была целующаяся пара, а немного в стороне от них сидел кто-то с планшетом. Целующуюся пару я не заметила и не запомнила, и человека с планшетом — тоже. А разведчик Леви заметил и запомнил. Он смотрит по сторонам и едет довольно медленно. Кампус для него — новое пространство, и он его читает. Я иду рядом и по дороге комментирую, что мы проезжаем: — Это наша главная библиотека, — я киваю на массивное здание. — Здесь студены могут сутками сидеть, чтобы заниматься или к экзаменам готовиться. — А это? — он поворачивает голову. — Администрация, — я смеюсь. — Осуществляют руководство где надо и где не надо. Он хмыкает. Понял. Начальство есть начальство. Его не любят, но могут уважать. А бывает, что и уважать не за что. Мы проезжаем мимо зеленой площадки, где косплееры и танцоры выступали. — Здесь всякие конкурсы проходят, и многие просто любят сидеть на траве, когда тепло. В тот день, когда я тебя нашла, здесь был конкурс косплея. Это когда люди создают любимый персонаж — одеваются, гримируются и играют, как в театре. Когда я увидела тебя, то подумала, что ты косплеер и играешь Леви Аккермана из Атаки титанов. А потом я чуть с ума не сошла, когда поняла, что ты не играешь. Он морщится. — Помню я это все. Как Эрен перенес меня в Пути и сказал, что отправит куда-то, где меня вылечат. Потом я отключился и пришел в себя уже здесь. А потом ты влетела в меня. Я тоже решил, что спятил или сплю. Мы идем дальше. Слева появляется гуманитарный корпус. — Тут у нас история, философия, языки, литература. Здесь будет твой курс по всемирной истории. Дальше мы идем к физическому корпусу, Pupin Hall. Здесь у него будет первая лекция, а после нее он вернется в гуманитарный корпус. Физическое здание — современное, без колонн и лепнины, строгое и функциональное. Просто тяжёлая каменная коробка. Без жестов и претензий. — А вот и физика, — говорю я. Леви останавливается перед входом, несколько секунд рассматривает здание, затем по пандусу подъезжает к дверям. Я поднимаюсь по ступенькам. Он нажимает на рычаг автоматического открытия. В больнице научился, что такие автоматические двери есть везде для людей с ограниченной мобильностью. И въезжает в здание. Прямо с улицы мы попадаем в большое помещение, где на стенах висят портреты великих физиков. Я сразу узнаю Ньютона, Эйнштейна и Оппенгеймера. Среди портретов повешен стенд с расписанием занятий и еще один с фамилиями сотрудников и номерами их офисов. Портреты Леви не интересны, но он подъезжает ближе, чтобы посмотреть расписание. — Введение в физику. Большая аудитория. Второй этаж, — говорит он. Ему нужно в лифт, и он уже нацелился ехать туда по коридору. Вот тут я его и оставлю. Дальше — он сам. Мимо нас ходят люди. Студенты, сотрудники, прошел человек в лабораторном халате в пятнах неизвестного происхождения. Кто-то прошел со служебной собакой. — Леви, удачи тебе. Если хочешь, можем вместе пойти домой. Напиши мне, когда у тебя все закончится. Он кивает, бросает мне взгляд, сосредоточенно разворачивается и едет к лифту. Двери открываются и закрываются. Его больше нет. Постояв еще немного, будто он может вернуться, я выхожу из здания. *** Моя аминогруппа приехала с конференции. Сегодня мне будут рассказывать, что там было, и мне надо посмотреть запись доклада, который я «прогуляла», потому что осталась дома с Леви. С утра лаборатория живет в обычном ритме. Привычные и родные мне за долгие годы звуки и запахи: ровное гудение инкубаторов, короткие щелчки автопипетки, мягкое постукивание орбитального шейкера, над раковиной пахнет этанолом. Мы начинаем день с брифинга — общего сбора и коротких докладов, кто что делал на конференции. Мне рассказывают про презентации, про какую-то группу, которая делает приблизительно то же, что и мы, но мы почему-то не знали про них, а они про нас. Теперь они должны в своих статьях сделать ссылки на нас, а мы должны в наших статьях сделать ссылки на них. Каждый привез с конференции что-то полезное для нашей работы. Я быстро делаю пометки всего, что хорошо бы запомнить и использовать. Даже мои мальки, мои второкурсники-бакалавры, привезли полезную информацию. Недаром я считаю их перспективными. Если ничего не случится, каждый из них через десять лет будет публикующимся ученым. К половине двенадцатого наш брифинг заканчивается, и мы делаем перерыв на ланч. Я достаю свою еду — то, что Леви дал мне с собой — и раскладываю на столе. У меня возникает странное чувство, что я делаю это впервые. То есть ем я не впервые, но ем горячую домашнюю еду в ланч на работе абсолютно точно в первый раз. Из термоса запах гороховой похлебки с копченостями разносится по всей лаборатории и перебивает лабораторные запахи. На меня начинают оборачиваться. Сара, самая непосредственная в моей группе, нюхает воздух и восторженно вопит: — Доктор Джойс, вы стали готовить? Как у вас вкусно пахнет! Что это? Она из тех, кто спокойно разговаривать не умеет. Ее слышали все, и теперь на меня смотрят даже те, кто не смотрел раньше. И мне становится неудобно. Обычно я хожу на ланч в кафетерий. — Гороховая похлебка с копченой паприкой, — я отвечаю и думаю, что у меня — горячий обед, а у моей группы — максимум сухие бутерброды, а то и вовсе ничего. Больше никто ничего не сказал, но мне и так ясно, что я должна делать. Сегодня питание коллектива - на мне. Я не смогу есть, моя вкуснейшая еда застрянет в глотке под голодными взглядами детей или их демонстративными попытками не смотреть. Мне становится смешно. Вот это мы экономим деньги — если я буду теперь всех кормить постоянно. Но я не буду говорить Леви. Я просто попрошу его приготовить похлебку еще раз, для всей группы, раз это вызывает такой восторг. Я приглашаю всех, кто хочет, пойти в кафетерий на ланч и говорю, что я угощаю по поводу окончания конференции. Мы с шумом вываливаемся из лаборатории и направляемся в кафетерий. Сорок минут и двести долларов спустя группа возвращается обратно. Себе я ничего не покупала. Я ела то, что дал мне Леви, и думала о нем, пытаясь представить себе, как проходит его первый колумбийский день. Интересно ему или скучно? Как к нему отнеслись другие студенты? А преподаватели? Не болит ли у него спина, а если болит, нашел ли он место, где отдохнуть? Я проверяю телефон — нет ли от него сообщений, но он не писал мне, зато мне написала Марис Стаут, что нам подтвердили время и дату судебного слушания. Это будет в пятницу, то есть послезавтра. Хорошо, что мы не будем долго ждать. Я надеюсь, что все пройдет успешно. *** Во второй половине дня мои сытые сотрудники заняты своими делами. Мануэль, наш лабораторный техник, стоит у вытяжного шкафа и наносит маркировку на пробирки с белками, стараясь не трясти рукой. Линн, моя аспирантка, за соседним столом отмечает маркером новые точки на графике, время от времени щурясь и перепроверяя цифры в ноутбуке. Дэвид, аспирант второго года, склонился над микроскопом, бормоча себе под нос что-то про «странный шум» и «артефакты». По его раздражению я понимаю, что эксперимент «ушел не туда». Рядом с ним Сара печатает на компьютере реферат, нервно щёлкая пальцами по клавиатуре и периодически поглядывая на часы, — у неё через полчаса семинар, и она явно не успевает. За дальним столом Кевин, мой постдок, сидит в наушниках и собирает слайды для презентации, переставляя схемы местами с видом человека, который ведёт неравную войну с дедлайном. Всё это — привычный, почти успокаивающий хаос: цифры, графики, белки, сроки, кофе в кружках. Эти кружки, с шутками про науку, — особый элемент лабораторного мирка. Они иллюстрируют не что мы делаем, а как мы думаем. На моей кружке цитата из Марка Твена: «Есть вранье, есть гнусное вранье, и есть статистика». Это про то, что, если захотеть, данные можно подогнать под любую теорию. Это к вопросу об этике и компетентности в науке! На кружке Сары написано: «Физика — это как магия, только на самом деле». Она фанат Гарри Поттера. А я капитан моего отряда. И здесь, на своем месте, между вытяжным шкафом и доской с графиками, я делю свое время между наукой и администрированием. Первое — смысл жизни, а второе — побочный эффект моего карьерного выбора. Но кто-то ведь должен добывать финансирование, организовывать работу, составлять графики, сводить воедино тонны экспериментальных данных, общаться с грантодателями и готовить публикации. Поэтому мой стол завален бумагами до потолка — не метафорически, а буквально. Если эти стопки когда-нибудь рухнут, то это будет конец не только моего рабочего дня, но и всей нашей программы по нейродегенерации. *** В четыре тридцать я получаю текст от Леви: — Отучился на сегодня. Еду домой. — Где ты? — Перед библиотекой. — Я сейчас приду. Подожди меня. Оставляю лабораторию на Кевина. Он при мне — как Моблит при Ханжи. Без него как без рук. На него всегда можно положиться: умный, собранный, всё доводит до конца. Исполнительный и ответственный. Что я буду делать, когда его постдок закончится, и он уедет? Трудно мне будет найти другого Моблита. Смайлик у меня в голове — вылитая Ханжи: очки и хвост. Я подхожу к библиотеке и вижу Леви недалеко от входа под деревом, в тени. В середине дня температура поднялась, и стало жарко. Он снял свой свитер и куртку и остался в одной футболке. Темные очки и низко сдвинутая кепка защищают его от лишнего внимания. Он что-то читает с планшета. Даже без синего свитера, в простой белой футболке, мой краш выглядит безупречным. Подтянутый, мускулистый, но не с буграми мускулов, как у бодибилдеров, а компактный и изящный как гимнаст. Он, как и все разведчики, ездил верхом — и, глядя на него сейчас, я почему-то представляю его в седле. И мне приходит в голову, что он был бы идеальным жокеем — лёгкий, почти невесомый для лошади, но при этом сильный, цепкий, полностью владеющий собой и тем, что под ним. Он выигрывал бы любые скачки. Я подхожу, и все мысли из моей головы про наездников и скачки улетучиваются, потому что я вдруг чувствую резкий запах марихуаны. От него пахнет марихуаной. Я не могу понять, что происходит. Кто-то курил рядом с ним? Он курил сам? Кто мог ему дать? Ведь он брезгливый до черта, почему он взял? Леви не обращает внимание на мое замешательство. — Домой пойдем пешком, — говорит он, не спрашивая, а сообщая мне, что мы будем делать. — Повесь рюкзак поверх моего. Тебе легче, и мне нагрузки больше. — Хорошо, — говорю я. — Пойдем пешком. На обкуренного он не похож. Я вешаю свой рюкзак поверх его, и мы выдвигаемся в сторону главного выхода с кампуса. — Леви, кто тебе дал марихуану? Или кто-то курил рядом с тобой? Он отвечает спокойно и ровно, будто в этом нет ничего особенного. — Один парень дал, когда у меня спина заболела. Я не хотел таблетки пить, чтобы не заснуть. Он заметил и дал мне джоинт. Сказал, что поможет, и спина пройдет. Я взял. Я не знаю, как реагировать на это. События с ним происходят быстрее, чем я успеваю адаптироваться. Конечно, мы живем в Нью-Йорке, где пятьсот событий в минуту — это не предел. И в большинстве случаев люди даже успевают среагировать. Но сейчас я не знаю, что делать, потому что не знаю, что правильно. Начнем с главного: — И что? Помогло? Он пожимает плечами: — Стало легче со спиной, но голова стала дурная. Я не спал, но и не мог сосредоточиться. Поехал на историю и просидел пол лекции как остолоп. Ничего не слышал и не записывал. А потом, как будто из-под воды вынырнул, когда про греков рассказывали. Марихуана в медицинских целях, то есть для снятия болей, как у него, в Нью-Йорке разрешена. Это может быть менее вредно, чем лекарства, которые он принимает. Меньше побочек. Мы можем это устроить. Нужно будет разрешение от врачей, но мне кажется, что с этим проблем не будет. — Ты хочешь попробовать это? Мы можем покупать, если тебе помогло. — Нет, — говорит он быстро и резко. — Не хочу. Голова должна быть ясной. Ладно. Это проехали. Я стараюсь не обращать внимания на резкий запах, который забивает все его запахи, и начинаю расспрашивать, как прошёл его первый день. Мне интересно все. Познакомился ли он с кем-то, кроме парня, давшего ему косяк? Подходили ли к нему с вопросами, почему он здесь? Как он чувствовал себя в аудитории? Большая физическая аудитория устроена как амфитеатр. Скорее всего, Леви в своем кресле сидел в проходе у стены, в то время как другие студенты сидели в аудиторных креслах, как в кинотеатре. И, конечно, мне страшно интересно, как ему понравились занятия. Узнал ли он для себя что-то интересное и нужное? А то скажет, что это все заумная чушь, и ему это не нужно, и больше не придет. Понравилось ли ему, очень зависит от преподавателя. — Сидел у стены, сзади, чтобы ни на кого не наехать, и чтобы в меня никто не входил и не глазел. Очки пришлось снять, потому что выключили верхний свет, и стало плохо видно, — он цыкает. — Я сам стал четырехглазым. Дразнил Ханжи, а теперь сам такой. Или как Зик. Вот мерзость. — Леви, все это ненадолго. У тебя скоро будет твой собственный зрячий глаз. Он машет рукой: — Когда будет, тогда и поговорим. А пока пусть будут эти стекла, чтобы не пялились. Он смотрит по сторонам. В его взгляде больше нет напряжения, будто он в разведке за стенами. Наша жизнь становится привычной для него. Он останавливается, достает бутылку с водой из кармана кресла и пьет. Похоже, он уже нашел автоматы с водой. — Девица сидела рядом со мной, — Леви убирает бутылку назад в карман кресла. — Нам задание дали с партнером. Пришлось познакомиться. Она представилась как принцесса из Парадиза. Я чуть из кресла не выпрыгнул, когда услышал, а оказалось, что ее зовут Принцесса, и она из города Парадиз в Калифорнии. Это штат у вас такой есть — один из пятидесяти. Мне конечно дела нет, но она и правда может быть принцесса, как Хистория? — Нет, Леви. Ее просто так зовут. Это имя такое — Princess. Не очень часто встречается, но встречается. И Парадиз есть в четырех штатах, а Парадиз в Калифорнии очень пострадал от лесных пожаров несколько лет назад. Это по всей стране знали. Видишь, как похожи наши миры. Леви цыкает. Мне очень забавно, как он, как бы между делом, рассказывает мне про мой мир. Вот как сейчас. Для него это новая информация, которую он недавно узнал. Он не знает, что названия штатов и их количество у нас знает каждый школьник. Вот и рассказывает мне, чтобы я тоже знала. Милота. Я не буду говорить ему, что я это знаю, а то он замолчит, а я так люблю, когда он разговаривает со мной. — А что еще было? — Был такой человек как я, но я кручу колеса руками, а у него кресло само едет, — Леви смотрит по сторонам. — Бедняга совсем больной, очень грузный и двигаться сам не может. Я вздыхаю. Действительно, полностью самоходные кресла у людей, кто сам не может передвигаться. Слава богу, что это не наш случай. Мы выходим за ворота кампуса и вливаемся в людской поток. Бродвей очень загруженная улица, одна из транспортных артерий Манхэттена. Шум машин и голосов отражается от фасадов, множится, превращаясь в сплошной гул, в котором трудно разобрать слова. Мы сворачиваем на параллельную улицу — там тише и меньше людей, и нет такого движения. — А интересное что-нибудь узнал сегодня? — мне очень хочется, чтобы он рассказал мне о своих первых колумбийских впечатлениях. — На физике узнал сегодня про гравитацию и понял что-то про то, что всегда умел делать. Слава Богу и Эрену в Путях! Его что-то заинтересовало. Значит, лекция не показалась ему потерей времени. А если есть интерес, он не бросит и будет учиться. — Расскажи мне. Я биолог и физику знаю не очень хорошо. С удовольствием послушаю тебя. В том, что послушаю с удовольствием, я не кривлю душой. Мне и правда очень интересно, что он скажет, а вот, что я физику плохо знаю, это неправда. Физику биохимик должен знать очень хорошо, иначе я не смогу делать то, что я делаю. Но мне не стыдно. Я хочу поддержать его, и я просто обожаю слушать, когда он говорит, тем более, что это редкость. Впрочем, молчать вместе с ним я тоже не против. — Сегодня учили про гравитацию, аэродинамику и летательные аппараты. Это называется авиация. Как только он это сказал, где-то вдалеке послышалось стрекотание вертолета. Надо же, он сказал про авиацию, и вот она, авиация, прямо у нас над головами. Мы зачем-то останавливаемся и, одновременно подняв головы, наблюдаем, как вертолет приближается и пролетает над нами. Стрекотание сначала усиливается, потом проходит пик и постепенно удаляется. Сам вертолёт уменьшается, превращается в точку на горизонте — и исчезает. Стрекочущий звук затихает тоже, и только облака плывут по небу, беззвучно и величественно, как и положено облакам без человеческого вмешательства. — Вертолет, — Леви больше не смотрит в небо. Он опустил голову и повернулся ко мне. — У нас таких не было, даже на Хизуру. Это больничный вертолет. Я узнал его. Мне сказали, что на таком больного могут очень быстро перебросить в другой госпиталь, если нужно что-то, чего нет здесь. Мне известно про систему AirLift, но с такого расстояния я бы не отличила медицинский вертолёт от экскурсионного — их здесь тоже полно. Даже одним глазом он видит лучше меня. Кто, интересно, рассказал ему про AirLift? Я вспоминаю, что видела из окна палаты вертолетную площадку на крыше больничного корпуса напротив, но при мне вертолеты не взлетали и не садились ни разу. А он, значит, их видел. Мы идем дальше. Леви о чем-то думает, а потом говорит мне: — Сегодня я понял, что никогда не летал. Я так удивляюсь, что перебиваю его: — Леви, о чем ты? Ты большую часть жизни провел в воздухе. Он злится: — Несносная женщина, не перебивай меня. Это не про воздух. Бескрылый человек не может летать. Я не летал, я все время падал. Я прыгал, взлетал или держался в воздухе с помощью троса, но при этом не переставал падать. Чтобы не падать, нужна сила, которая держит тебя в воздухе постоянно. УПМ не был летательным аппаратом. Он не давал возможность летать, он просто позволял падать туда, куда нужно. Ух ты! Не в бровь а в глаз! Браво, Леви, и браво педагогу по физике, который сумел за час объяснить принципы классической механики так, чтобы понял человек, который раньше ничего про это не знал. Самолёт летает, а не падает, потому что крылья создают подъёмную силу, противодействующую гравитации. Человек не летает, а падает, потому что у него нет силы, которая бы непрерывно держала его в воздухе. Физика — королева наук и основа понимания мира. По крайней мере была для меня, пока не обнаружилась деятельность Эрена в Путях. Мой фанат с умным видом делает подкаст о том, как Леви «летает» на УПМ: «Как любое тело в воздухе, Леви Аккерман падает вниз с ускорением свободного падения. Но поскольку он быстро движется вперёд на тросах, фанаты орут, что он летит, а на самом деле он просто красиво падает вниз по параболе, если не учитывать сопротивление воздуха». Леви продолжает рассказывать мне. Его голос ровный и немного задумчивый. Он действительно понял для себя что-то важное. — Я все делал интуитивно. Меня никто не учил пользоваться УПМ. Мы научились сами, — он подозрительно смотрит на меня. — Ты и это знаешь. Я киваю. Что есть, то есть. Я это знаю. В ответ мне прилетает цык, и он машет рукой, как человек, которого все достало, но сделать что-либо с этим невозможно, а значит надо терпеть с легендарной аккерманской стойкостью. — Вот трос — не просто держит, как веревка. Это вектор, задающий направление силы. Каждый выстрел — выбор нового вектора. Я перенаправлял импульс. Я не делал расчетов в голове, но знал: неверный угол — разобьешься, секунда промедления — потеряешь скорость и упадаешь. Он замолкает. Мне абсолютно ясно, что даже без теории и терминов он всегда был инженером на поле боя. Он не знал понятий предела прочности и усталости материала, но знал, что нельзя стрелять второй раз в одно и то же место, и понимал, почему старый трос опасен. А еще он знает про усталость и износ не только металла, но и человеческого тела. Тело разрушается от перегрузок при резком изменении скорости. Каждый рывок бьет по суставам, позвоночнику и всем органам. Леви знает это лучше других — по коленям, по спине. Мы разговариваем и передвигаемся довольно медленно. Нас обгоняют справа и слева. Я вижу, как загорелся экран часов у него на левой руке и погас. Интересно, сколько он проехал за сегодня и сколько сжег калорий? Это тоже физика, но это и биология, и биохимия. — Я уже учил физику — своим телом, а сегодня узнал, как это называется. Вот я всегда знал, где я в пространстве — где ноги, где корпус, как повернуться, чтобы не сорваться. А сегодня я узнал про центр масс. Манипулируя им, я контролировал движение. Я смотрю на него с восхищением. На моих глазах он переписывает свой жизненный опыт языком физики. Перекодирует свои знания в физические понятия. Я надеялась, что это начнет происходить, но не думала, что так быстро. За одну лекцию он понял так много. Это просто удивительно. Недаром он мой краш! Леви крутит руками в перчатках колеса кресла. Перчатки уже грязные, потому что асфальт покрыт опавшей листвой. На деревьях листьев почти нет, а с земли еще не собрали. Должно быть, для него это пытка — грязные перчатки на руках. Или он уже привык за три года, что по другому не будет? Надо купить еще несколько пар таких перчаток, чтобы он мог брать с собой и менять. А что мы будем делать, когда начнется зима? Здесь чистят снег, но не сразу после снегопада, и в любом случае будет холодно. Как другие люди в его положении справляются с этим? Теперь Леви рассказывает мне про два других курса. — Историю почти всю пропустил, потому что дурману накурился. Запомнил только, что были какие-то боги, какие-то герои и очень много статуй из камня, который называется мрамор. Мне очень хочется хихикнуть, но я сдерживаюсь героическим усилием, достойным Геракла или Ахиллеса. — По геополитике разбирали экономические системы в разных странах. Понял, что у вас булки на деревьях не растут, и государство не управляется добренькими людьми. Говорили про мелкий бизнес, как основу вашей экономики, чтобы люди не висели на шее у государства. Что мелкий бизнес — кормит большой процент вашего населения. Льготы дают для предпринимателей, чтобы нахлебников у государства было меньше. Все-таки сегодня сильно жарко. Индейское лето, как это называют у нас. Оттепель перед тем как ударят холода. У Леви выступил пот на лбу. Он останавливается, чтобы его вытереть и снимает перчатку. Рука все равно грязная. — Вот дерьмо, — говорит он, с брезгливо глядя на грязную ладонь. Я быстро достаю из своего рюкзака влажные салфетки и дезинфектор, и мы обрабатываем руки. После чего он достает из кармана белоснежный отглаженный платок, снимает очки и вытирает лицо. — Леви, я положу салфетки и дезинфектор тебе в карман кресла. Тебе нужнее. Я думаю, что нужно попробовать поработать с его мизофобией. Нельзя же каждый раз так нервничать, когда руки грязные. Все не может быть стерильно, и не должно. Бактерии нужны нам для жизни. Мы идем дальше, и Леви рассказывает мне: — Профессор про антимонопольное законодательство рассказывал, которое должно защищать экономику от разгула крупного бизнеса, который стремиться захватить рынок и диктовать свои условия, а на людей им плевать. Экономический инструмент контроля, — Леви цыкает. Он, похоже, сегодня с утра в цыкающем настроении. — Вот только мне показалось, что даже сам профессор не был уверен, что это работает. А еще он рассказывал про принцип разделения властей, и что свои интересы надо защищать, а не ждать, пока тебе все дадут. А дальше я слышу что-то, что не имеет отношения к экономике, зато вызывает трепет и вибрации в фандоме: — Вот я думал открыть свою чайную лавку. Это был бы мелкий бизнес. Не сидел бы у тебя на шее и ни у кого. Мог бы торговать чаем и иметь несколько столиков в зале, чтобы люди могли пробовать чай. Как на рынке Colombia Greenmarket. Только у вас в чае никто ничего не понимает. Вы все — как ты. Пьете свиную мочу из пакетиков и мусор плодите. Фу, грубиян. — Леви, ты же знаешь, я кофе пью. Я чай пью только с тобой. Про кофе я отвечаю ему машинально, и в то же самое время мой внутренний фанат уже бежит, размахивая чайной кружкой, на которой красиво напечатано Чайный дом Леви Аккермана. Чайная лавка — это такой популярный ход в постканонных фанфиках про него, что это просто клише. Каких только вариантов чайных лавок, чайных или кофейнь он не открывал. Неужели и в нашей истории будет чайная лавка? Но я не против. Клише или не клише. Пусть чайная лавка, пусть кофейня. Лишь бы он был доволен. Я старательно делаю покерфейс, чтобы не захихикать. Представляю, что это будет самая чистая и вылизанная чайная во всем Нью-Йорке, где гурманский чай будет делаться настоящим чайным мастером. — Леви, если ты это серьезно, давай, учись бизнесу в Колумбии. Изучай налоги, лицензии, кредиты, маркетинг, управление, чтобы твой бизнес стал кирпичиком экономики среднего класса, а не убыточным однодневным предприятием, которое разорится, еще не открывшись. Я вижу, как складка пролегла на лбу, и тень прошла по его лицу. Конечно, набрать кредитов под свой бизнес, это серьезно. Но я не сомневаюсь, что у него получится. И это будет не первый бизнес в его жизни. У него уже был совместный с Фарланом бизнес в Подземном городе. Правда тот бизнес был криминальный, но опыт руководства у него есть, а характер бизнеса может быть другой. Я хочу подбодрить его. Это хорошо, что он строит планы на будущее. Значит он уже видит свое будущее здесь. Не важно, что это будет. Не важно, когда это будет. Важно, что он смотрит вперед, а не назад. Он ищет себя в нашем мире, свой голос, приложение своему опыту, уму и способностям. — Леви, если гурманское мороженое — это успешный бизнес, то кофейня в городе, где люди жить не могут без кофе, непременно будет процветать. Только не ограничивайся чаем, делай и кофе тоже. Здесь кофе, как электричество или бензин, без него весь город встанет. — Посмотрим. Авиация или чай. Пока не знаю. А-а-а? Чай или авиация? Ну что я говорила? Как подросток. Ответ на вопрос — кем быть, будет радикально меняться несколько раз в день. *** Часть вторая — Личная гигиена Сегодня среда. Я возвращаюсь с работы поздно. Мы прогоняли данные через анализ семь раз, пересчитывая результаты, которые никак не желали сходиться. К семи часам вечера в первом приближении все сошлось. Я вхожу в квартиру. Леви должен быть дома. Он сегодня вернулся с кампуса один. Прислал мне текст, что едет домой готовить ужин. Я оставляю кроссовки у входа. Я уже имею домашнюю обувь — выписала себе замшевые мягкие мокасины Миннетонка. Удобно и тепло. В квартире очень чисто. Румба ползает по комнатам почти непрерывно. И как и другие нейронки, он все время учится и составляет все более точные карты помещений, а значит, убирает лучше, пропуская меньше мест, которые он не распознает. Я слышу какие-то звуки на кухне, и оттуда поприветствовать меня выходит Леви-кот. Он коротко мяукает, как будто его стиль общения теперь такой же экономный как у другого Леви, и снова уходит на кухню. Я иду в свою спальню, оставляю вещи и мою руки, после чего выдвигаюсь на кухню. В коридоре я слышу, что из кухни доносятся голоса. У нас гости? У него появились друзья, и он привел их домой? Я очень рада, но, прислушавшись, понимаю, что я слышу радио. Он слушает по NPR репортаж про события на Ближнем Востоке. Немного приглушенно из кухни до меня долетает — «дерьмо», «уроды», «свиньи». Согласна. Ничего хорошего там не происходит. Я знаю, что новости ему интересны. Его несколько раз в аниме и в манге показывают читающим газету. Но кто его научил слушать радио? И кто показал, какую станцию слушать, если ты хочешь новости, а не пропаганду? Этого я не знаю. Искусственный интеллект? Профессор на курсе по геополитике? Я вхожу в кухню. Леви разворачивает кресло на звук шагов и коротко кивает мне. — Руки мыла? Садись за стол, — он выключает радио. — Добрый вечер, — я упорно буду соблюдать наши правила вежливости, даже если он этого не делает. Может, со временем к нему что-нибудь прилипнет. — Зачем радио выключил? Слушай на здоровье. И я послушаю, что в мире происходит, а то весь день головой то в термостате, то в компьютере. — Не хочу больше слушать. Уже все услышал. Ничего хорошего не происходит. Ваш мир такое же дерьмо как и наш. — Ну ладно. Как хочешь. Главное — самому не быть дерьмом. Леви хмыкает, и я слышу в его голосе раздражение: — Можно самому и не быть дерьмом, но что в дерьме тебя будут купать с головой, можешь не сомневаться. Живя в дерьме — нельзя остаться чистым. Мне хочется что-то сказать или сделать в противовес этому негативу. Хотя бы пошутить: — Леви, закупим тонну мыла и дезинфектора и будем до последнего сражаться за личную гигиену в дерьмовом мире. Он не спорит со мной. Он не намерен продолжать этот разговор и, разумеется, остался при своем мнении. Он ездит между столом, холодильником и шкафами и привозит на стол тарелки, ложки, стаканы для воды, чашки. Все это выставляется как на параде. У кота в миске положена еда, но он преданно смотрит на Леви и ожидает, что ему сейчас дадут что-нибудь повкуснее, чем кошачий корм. Я наливаю воду в чайник и включаю его. Я все еще думаю про негатив. По шкале от одного до ста его негатив ушёл бы за тысячу. Он не просто не верит в хорошее — он сознательно выбирает худший из возможных раскладов. В нашем мире он точно изобрел бы законы Мёрфи, начиная с самого общего — если что-то плохое может случиться, оно непременно случится. И законы Мёрфи назывались бы законами Аккермана. Но, кто знает, может в этом его сила. Большинство людей живут «на авось»: авось не уволят, авось не заболею, авось проскочу. У Леви нет «авось». У него нет надежд и иллюзий. У него всегда есть четкий план, что делать, если с неба посыпятся камни или пойдет дождь из дерьма и крови. Потому что в его голове это уже произошло. Но он не пессимист-плакса, он пессимист-стоик. Может отсюда и идет его знаменитая выдержка и умение сохранять холодный, ясный ум в самых жутких обстоятельствах? Он всегда готов к худшему. И готов брать ответственность на себя за тех дураков, кто хотел проскочить на авось, и кого затянуло в трясину или в мясорубку. Потому что Леви уже морально готов и к трясине, и к мясорубке. Вот только как можно так жить, постоянно ожидая апокалипсис? И при этом не падать в суицидальную депрессию? Правда он падает в цык и в злость, и даже в ярость, но не в парализующее отчаяние, страх или ступор, как большинство людей. Я стою рядом с чайником, слушаю, как он закипает, и мне начинает казаться, что всё мировое дерьмо каким-то образом просочилось в мою кухню. Ох. Леви привозит к столу большую миску с зелёным салатом. В кухне пахнет жареной рыбой, и куски этой рыбы он выкладывает на тарелки. После чего подъезжает к столу и жестом приглашает меня сесть. — На ужин пожарил рыбу. Называется — лосось. А к рыбе — салат из зеленых листьев с авокадо, помидорами, грибами и орехами. Авокадо у нас не было. Базара сегодня нет, зашел в бодегу и там купил. Ахахахах! Он не только сам нашел продуктовый магазин, он еще и наш сленг усвоил — бодегами только в Нью-Йорке называют маленькие частные магазинчики с минимальным набором самого необходимого. — Леви, а разве у вас были авокадо? — Не было, — его ледяной тон дает мне понять, что ему не нравится, когда я говорю о чем-то, чего у них не было. Этим я словно «опускаю» его мир. — Мало ли еще чего у нас не было. А у вас есть. Я в больнице ел и прочитал про них. — Я люблю авокадо. Хорошо, что ты купил. Кстати эти покупки он уже делал «по-нашему». Я купила для него гифт карту-визу и положила на нее двести долларов. Настоящий счёт в банке мы не сможем завести, пока у него не будет имени, номера социального страхования и удостоверения личности. А такую карту можно купить в любом магазине, положить на нее любую сумму, и пользуйся в свое удовольствие. А как деньги кончатся, можно доложить. Ведь он хочет быть как все здесь, вот я и сделала ему платежный инструмент двадцать первого века. А еще мы завели для него портмоне с отделениями для карт, денег и удостоверений, и он сложил туда временное удостоверение личности из больницы, визу, мелкую наличность и убрал кошелек в карман брюк. Теперь у него, как и всех, в одном кармане — телефон, а в другом — кошелек. Последним аккордом я выдала ему ключ от квартиры, чтобы он мог приходить и уходить без меня. И теперь он абсолютно самостоятелен. По-моему, он был доволен. Даже сказал мне спасибо, но и сказал также, что деньги без крайней необходимости тратить не будет, а еду будет брать с собой из дома. Сноб. Ну и пусть его. Главное, что у него теперь есть все на случай, если что-то случится. *** Часть третья — Ночной аврал и метка крови Позже, после того как мы поели и все убрали, Леви устроился за кухонным столом заниматься. Он обложен какими-то распечатками, библиотечными книгами, перед ним стоит айпед, и на столе разложены его записи. Леви-кот мирно спит рядом с ним на стуле. На этой неделе он занимался в кухне после ужина каждый день. Похоже, это будет его рабочее место. Ему явно нравится здесь. В углу стоит его телескопическая швабра, и чисто здесь, как в операционной. Он сделал это пространство своим. Я тоже пошла еще раз пересчитать результаты. Пока мы ели, у меня появилась мысль, что можно поменять в вычислениях, чтобы снизить «шум» в данных и лучше видеть тренды. Все, что я придумала, сработало. Я довольна и даже не очень поздно иду спать, рассчитывая выспаться. Но ночью, как гром среди ясного неба, срабатывает один из законов Мерфи (или Леви), и мне на голову начинает течь дерьмо. В три часа ночи, или утра, кому как больше нравится, я подскакиваю в кровати от того, что мой телефон ревет сиреной. Что это? Гражданская оборона? В городе теракт? Утечка газа? Наводнение? Я хватаю телефон и вижу, что сработала сигнализация в лаборатории. Это может означать только одно — там авария. Я быстро читаю с телефона последние отчеты по статусу работы оборудования. Мне становится понятно в чем дело — на кампусе с одиннадцати вечера нет электричества, и лаборатория обесточена. Это значит, что холодильники нагреются, а термостаты остынут. Сигнал не поступил в одиннадцать, потому что автоматически включился генератор. А когда генератор разрядился, мне пошли сообщения об аварии. А электричество так и не дали. Я лезу на сайт городской электросети и читаю, что поломка вызвана обрывом на линии из-за сильного ветра, и электричество не дадут до утра. Все ясно. Чтобы не потерять результаты работы за последние три месяца, мне надо немедленно бежать в лабораторию и вручную подключать резервный генератор. Прогоняя из мозгов остатки сна, я первым делом вызываю убер, а потом натягиваю на себя майку, джинсы и толстовку. Хватаю свой рабочий рюкзак и тяжелую связку ключей от всех подведомственных помещений и выскакиваю в коридор. Пробегая мимо комнаты Леви, я не вижу полоски света под дверью и думаю, что это хорошо, что он спит. Я не знаю, сколько времени может занять настройка запасного генератора, и чтобы он не искал меня с утра, решаю оставить записку. Я могла бы послать сообщение, но тогда его телефон пискнет, и он проснется. Решила сообщить по старинке — на бумажке. Стараясь не шуметь, я пробираюсь в кухню, включаю свет и быстро царапаю на клочке бумаги, что у меня поломка в лаборатории, и я не знаю, когда вернусь. В конце приписала, чтобы завтракал без меня и делал все по своему графику. Записка ложится в центр стола, и я ставлю на нее кофейную кружку, чтобы не унесло сквозняком. Телефон мигает экраном — это приехал убер. Я быстро выхожу из кухни и нос к носу сталкиваюсь с Леви, который выехал в коридор из своей комнаты. Пока я тру ушибленное о раму его кресла колено, он хрипло бросает мне: — Эй, тронутая! Куда ты среди ночи собралась? Что за переполох? Похоже, он спал. Едва ли я бы обрадовалась, назови меня «тронутой» кто-то другой. Но тронутой, или что-то в этом роде, Леви по-своему нежно называл Ханжи. А они с Ханжи были очень близкими людьми. Значит, он стал видеть во мне близкого человека, с кем можно пошутить и не держать дистанцию. — На кампусе отключили свет, и обесточилась лаборатория. Мне надо подключить генератор, чтобы холодильники и термостаты продолжали работать. Я не знаю, когда вернусь. Не жди меня. Он смотрит на меня серьезно и внимательно. Аккерманский прищур в полутьме выглядит немного страшновато. Мне сразу хочется в чем-то признаться. В чем — неважно. — Я поеду с тобой, — он не предлагает и не спрашивает разрешения сопровождать меня, он просто констатирует факт, что он идет со мной. Мне все понятно — он пойдет со мной, хочу я этого или нет, хотя бы потому, что он своим креслом перегородил коридор, как волнорез, и закрыл мне подход к двери. Но, разумеется, я совсем не против, чтобы он пошел со мной. Мне приятно, что он заботится обо мне. Даже если это просто по-дружески. Пока Леви одевается у себя в комнате, я отпускаю приехавший убер и вызываю другой, с возможностью перевозки человека в кресле. И минут через пятнадцать вместо Тойоты Камри, приезжает минивэн, в который Леви заезжает по пандусу, и водитель пристегивает его ремнями. Первому водителю пришлось заплатить за ложный вызов, но Леви я этого не сказала. Нас довозят до самого корпуса биохимии. Наше здание круглосуточно охраняется. Биоактивные вещества, потенциально опасные биохимические материалы, настоящие яды — все это не должно попасть в неправильные руки. И вообще, посторонним здесь делать нечего. Поэтому на входе я предъявляю пропуск и говорю, что Леви со мной. Вахтер не удивляется и рассказывает нам, что здесь уже полно народу, кто, как и я, прибежал подключать генераторы в своих лабораториях. Мы спускаемся в мой подвал, и я провожу Леви в лабораторию, где все пищит и мигает красными диодами, что нарушен температурный режим. Леви ездит между столами с термостатами и микроскопами, пока я отсоединяю израсходованный генератор, подключаю резервный и меняю настройки. Этого должно хватить часа на три. Я надеюсь, что через три часа поломку исправят. Я не сказала ему, чтобы ничего не трогал, он понял и сам. К тому же, он параноик, который Ханжи ракушку трогать запрещал, потому что она могла оказаться ядовитой, а в нашей лаборатории есть самые настоящие яды. Он здесь пальцем ни к чему не притронется. Ток из генератора пошел, и красные мигающие диоды сменяются на ровно горящие зеленые. На время — все в порядке. Но я не могу уйти, потому что непонятно, что будет дальше. Возможно, мне придется идти побираться к коллегам, у кого может быть лишний заряженный генератор. Нам придется устраиваться здесь на остаток ночи. Впрочем, мне это не впервой, а Леви и вовсе привычен к бессоннице и ночным патрулям. Я выкатываю офисное кресло из моего закута в комнату с аппаратурой и устраиваюсь в нем, а у Леви — своё кресло. Здесь почти темно, только зеленый свет диодов на термостатах дает крошечную подсветку. Как известно, в темноте у человека начинает выделяться мелатонин, гормон сна, и мы засыпаем. Слипающимися глазами я наблюдаю, как Леви читает что-то с телефона. Включенный экран подсвечивает его лицо. Я сижу с левой стороны. Не специально, просто так получилось. От усталости у меня пропали какие-то фильтры, и я без стеснения глазею на него. Сейчас мне все равно, что он может это заметить. Но Леви погружен в свое чтение и не обращает на меня никакого внимания. Он периодически проводит пальцем по экрану, чтобы прокрутить текст ниже, и тогда я вижу ладонь с длинными, красивыми пальцами. Он не смотрит на меня. Видимо, за это время мы притерлись друг к другу, и он больше не держит меня в поле зрения каждую секунду, как на мушке, потому что знает, что от меня нет опасности. Я не знаю, сколько мы так просидели. Я начинаю клевать носом, и в этом зыбком состоянии между сном и явью ко мне приходит простая и спокойная мысль: я абсолютно счастлива сейчас и готова вот так просидеть рядом с Леви до конца жизни. Наверное, потом я заснула и уже не видела его, а он мне снился. *** Я резко возвращаюсь в действительность от того, что Леви трясет меня за плечо. — Амина, проснись. Дали свет. Отключай генератор. В лаборатории горит свет — значит поломку устранили. Я тру рукой глаза, приводя мозги в боевую готовность, и обнаруживаю, что у меня из угла рта стекает тонкая струйка слюны. Вот черт. Я не хочу, чтобы человек, в которого я влюблена, видел меня такой — заспанной, встрепанной и еще с текущей слюной. Но он уже все увидел и ничего не сказал. А зачем? Ему ведь нет до меня никакого дела. Ох. За десять минут я отключила генераторы и подключила приборы к сети. Потом переустановила настройки, и мы готовы идти домой. На часах — пять часов утра. Я вызываю убер минивэн. Возможно, приедет тот же самый, что привез нас сюда. Пока мы ждем транспорт, Леви ездит по лаборатории и рассматривает всё, что здесь есть. В его глазах нет того блеска, который бывает у ребят из нашей подшефной биологической школы, когда мы приводим их сюда на экскурсию, но он внимательно разглядывает приборы и просит объяснить, что они делают. Интересно, что когда сюда приходил Эстрада, он ничем не интересовался и ни на что не смотрел. Только на меня. Я рассказываю про термостаты, холодильники, центрифуги и, конечно, про микроскопы. Стоп. Он просил меня показать, как работает «большой» микроскоп! Вот и отлично. Сейчас мы проведем эксперимент — нельзя ли снизить у Леви Аккермана уровень мизофобии. Про мизофобию у Леви — одержимость чистотой и патологическую боязнь грязи — известно всему фандому. Я хочу показать ему пыль под микроскопом и объяснить, что её не нужно бояться и ненавидеть. Она есть всегда и везде, как ни убирайся. Мы живём с ней и дышим ей — и это нормально. Мы не болеем не потому, что вокруг нет заразы, а потому что у нас есть иммунитет. Напротив — жить в стерильных условиях для человека верная смерть: организм перестаёт учиться бороться с инфекциями. — Леви, хочешь увидеть пыль под микроскопом? — спрашиваю я. Он смотрит на меня так, будто сомневается в моём психическом здоровье, но всё же подъезжает ближе к одному из стационарных лабораторных микроскопов. Чтобы он смог посмотреть в окуляр из своего кресла, мне приходится до минимума опустить столешницу лабораторного стола. Хорошо, что у них регулируется высота чуть не до пола. Сейчас мы получим для Леви свежайший образец лабораторной пыли. Достав из ящика чистое стекло, я провожу им по краю книжной полки в шкафу, где у нас стоят научные журналы и книги. Пыли там всегда достаточно. На стекле остаётся тонкий матовый след. Я накрываю его покровным стеклом и задвигаю под микроскоп. — Смотри. Сначала он с возмущением смотрит на пыль на полке, потом наклоняется к окуляру. Через несколько секунд я слышу: — Там какие-то твари. Они шевелятся. — Это пылевые клещи. В обычной домашней пыли под микроскопом можно увидеть целый зоопарк. Пылевые клещи — микроскопические паукообразные, похожие на прозрачных восьминогих «медвежат». Они живут в коврах, постелях и мягкой мебели и питаются чешуйками человеческой кожи. Я показываю на другие пятна в образце. — А это чешуйки нашей кожи. Люди теряют их тысячами каждую минуту. Клещи ими питаются. А вот нити ткани. Иногда попадается пыльца растений и споры грибов. Леви молчит и смотрит, потом медленно выпрямляется. — Вот дерьмо. Эти твари, как титаны, едят людей, — он снова смотрит в микроскоп. — И всем этим мы дышим? — Да. — Тск. Удивительно, что человечество вообще выжило. Ваш мир гораздо грязнее, чем я думал. Я не выдерживаю и фыркаю от смеха. — Леви, большая часть пыли — это твоя собственная кожа. Представь себе — люди линяют, и это нормально. — Какая мерзость, — его лицо скривляется в брезгливую гримасу. — Хорошо, что я раньше этого не знал. — Я хотела показать это тебе, чтобы ты понял: с пылью бороться бесполезно. Даже если её не видно, она всё равно есть и постоянно образуется новая. Пыль — часть нашей экосистемы. — Если пыль всё время образуется, значит, надо убирать чаще и тщательнее, — произносит он тоном, не терпящим возражений, и я невольно представляю его, танцующим со шваброй. — И чаще мыться. И мыть руки. И тут я снова чувствую себя грязной свиньёй, хотя проблема вовсе не во мне. Я думала, что он поймет, что пыль — естественная часть нашей жизни, и извести её также невозможно, как выключить солнце. И перестанет с таким остервенением драить квартиру. Но он сделал обратный вывод и теперь будет бороться с пылью как с классовым врагом. Он Дон Кихот со шваброй, а пыль — его ветряные мельницы. Мой психоаналитический эксперимент можно официально считать проваленным. И более того, похоже, своими демонстрациями я спровоцировала обострение мизофобии. Леви прерывает оханье у меня в голове неожиданным вопросом: — А ты можешь сделать анализ крови? — Конечно. Кому? Тебе? Зачем? Он задумчиво смотрит на микроскоп. — Ты сможешь с помощью своих машин понять, почему у элдийцев проклятая кровь? Чем мы отличаемся от других? Марлийцы умели определять элдийцев по анализу крови. А я Аккерман. Моя кровь — самая проклятая из всех. Ты можешь понять — почему? Я мгновенно забываю про пыль. Он готов дать мне образец своей крови для анализа! Я не смела о таком даже мечтать! Его просьба вызывает у меня бурю вопросов и гипотез. У меня есть все реагенты, и анализ можно сделать очень подробный и прямо сейчас. Ааааааааааа! Я сейчас запрыгаю как мячик. Конечно, я хочу получить образец его крови! Он не только мой краш, он самое невероятное, что существует в нашем мире на сегодняшний день. Я разложу его кровь на молекулы и атомы, и ДНК, и сотню биохимических факторов. Его кровь Аккермана может стать ключом к разгадке человеческой памяти! То, над чем я работаю всю жизнь! Памятью Аккермана нельзя манипулировать. Они ничего не забывают. Почему их память такая устойчивая к воздействиям? Если я это пойму, я смогу попробовать воспроизвести этот эффект и создать самое эффективное лекарство от деменций и Альцгеймера. К тому же Аккерманы каким-то образом наследуют боевой опыт предыдущих поколений. Генетическая память! Я забыла, что ночь, и что в здании — люди. Мне хочется заверещать от восторга, закрыв глаза и прижав к лицу кулаки, как Ханжи, когда она впервые увидела трансформацию Эрена в титана в той сцене, где он неожиданно для себя отрастил гигантскую руку. Леви вскидывает бровь и смотрит на меня, как на обезумевшую прямо у него на глазах, и обреченно вздыхает: — Ты вылитая Ханжи. Такая же полоумная, только без очков. — Ты уже говорил, — рассеянно говорю я набегу. Мои мысли мечутся в голове так же, как я сама мечусь по лаборатории, собирая все, что нужно для того, чтобы взять кровь. Если его организм действительно работает иначе, анализ покажет это. Думай, Амина, думай! Мой мозг выдает тысячу идей в минуту. Что мы можем увидеть? Мне интересно проверить несколько параметров: варианты ACTN3, уровень миостатина, концентрацию IGF-1 и активность креатинкиназы. Если моя гипотеза верна, его кровь должна показать аномально эффективную мышечную систему и ускоренное восстановление тканей. — Почему Аккерманы не превращаются в титанов? Ведь мы тоже элдийцы, — спрашивает Леви и закатывает рукав на левой руке. Хороший вопрос. Мне кажется, что это было бы очень интересно Ханжи. Как ученый, одержимый титанами и их природой, Леви должен был быть очень интересен для нее. Он, по сути, тоже «титан», только в человеческом теле. Исаяма объяснял, что Аккерманы — побочный продукт экспериментов с сывороткой. У Аккерманов в определённый момент происходит то, что можно назвать активацией гена. У Леви это случилось, когда на него напали бандиты — избили и пытались продать в бордель. Он убил их всех. Позже Леви описывал своё состояние так: из тела исчезла боль, наступило странное спокойствие, как будто он оказался под водой, и его тело знало, что надо делать. Это и было пробуждение силы Аккермана. Я беру его за руку и затягиваю жгут выше локтя. И тут возникает проблема — внезапно мой научный интерес куда-то испарился. Я смотрю на его руку. Она длинная, тонкая, с красивыми, сильными пальцами. Сила чувствуется сразу — но не тяжёлая, не грубая. Мышцы не бросаются в глаза, но под кожей они плотные, твердые, как натянутая струна. Светлая кожа пересечена тонким рисунком заживших шрамов. В локтевом сгибе пульсирует голубая жилка. Мне не хочется колоть это место иглой. Мне хочется поцеловать его. Я вдруг ясно представляю, как правой рукой поднимаюсь от локтевого сгиба вверх — к плечу, к груди. А левой спускаюсь вниз, к ладони и переплетаю наши пальцы. Картина возникает так отчётливо, что мне приходится несколько раз моргнуть, чтобы мозг не решил немедленно воплотить её в жизнь. Я глубоко вздыхаю, беру шприц и напоминаю себе, что я вообще-то учёный, и сейчас мы проводим научный эксперимент, а не… другой тип исследования человеческого тела. Где-то внутри мой фанат хватает меня за плечи и трясёт: «Ты сейчас что собираешься сделать? Проткнуть иглой руку Леви Аккермана? Ты в своём уме?!» Я глубоко вдыхаю и делаю прокол. Кровь бежит в пробирку. Таких пробирок мне нужно несколько, чтобы провести все анализы, которые мне кажутся правильными. Для этого я нацедила из него полстакана или больше крови. Он даже не вздрогнул, когда я ввела иглу. Вряд ли это потому, что я колю не больно. Я не флеболог и делаю это редко. В вену попала с первого раза, и хорошо. Но он не пошевелился. Когда я вынула иглу и примотала к ранке ватку со спиртом, он посмотрел на пробирки и сказал: — Вот видишь, самая обычная кровь, настоящая, ненарисованная. Можешь послать Исаяме. Я не буду ничего посылать Исаяме. Я сейчас воткну пробирки в центрифугу, а потом в анализатор, и через полчаса мы поймем, чем Леви отличается от меня. Я отменяю заказ убера. Мы будем здесь еще долго. Открутив пробирки на центрифуге, я вставляю их в анализатор. Пока мы ждем, Леви повторяет свой вопрос: — Так почему Аккерманы не превращаются в титанов? — видимо, это очень важно для него. — Ахм…м, — я думаю находу. — Для начала, нам надо понять, что значит — превращаться в титана. Моя гипотеза предполагает, что титанизация выглядит как мгновенное включение всех механизмов роста организма: гормоны, факторы регенерации, сигнальные пути клеточного деления… Я вижу, что он ничего не понимает и начинает раздражаться, будто я специально отвечаю на его вопрос на непонятном для него языке, что, впрочем, так и есть. Пытаясь понять это для себя, я говорю на языке биохимии. Для него я меняю формат ответа: — Организм начинает расти как опухоль, только управляемая. Я думаю, что в твоей крови этих маркеров нет. — Посмотрим, что там есть, — говорит он сухо, замолкает и утыкается в свой телефон. Он больше не произносит ни слова, пока не щелкает затвор анализатора, что процесс окончен. Я уверена, что он запомнил все, что я сказала, и за это время прочитал про все перечисленные мной биохимические факторы. Принтер начинает печатать результаты. Я не жду, пока он закончит — выхватываю листы из его пасти по мере появления и сразу просматриваю. Принтер продолжает выплевывать страницы. Данных там много — полстакана крови и сотни параметров. Сначала я читаю быстро, потом — медленнее и более внимательно. Стоя это делать неудобно, и я сажусь за стол и раскладываю листы перед собой. Леви подъезжает с другой стороны стола. Я чувствую на себе его напряженный взгляд. НИЧЕГО. Абсолютно ничего. Все в пределах нормы — гемоглобин, лейкоциты, биохимия. Я не вижу ничего «сверхчеловеческого» — никаких следов титанизации, никаких загадочных «аккермановских» маркеров. Ничего, что объясняло бы легенду о сильнейшем солдате человечества. М-мда… из его крови тайну клана Аккерманов мы не узнаем. Не получится у меня обмануть судьбу и природу, узнав аккерманский секрет, чтобы создать волшебный эликсир для лечения расстройств памяти. Зря губы раскатала. Чудес не бывает, кроме того, что он появился в нашем мире. Значит, будем все добывать, как и всегда — кайлом и лопатой, то есть своим трудом. Вернемся к молекулам-шаперонам. Они не чудо, а явление природы, на которое можно расчитывать зимой и летом, и они не исчезнут и не подведут. — Эй! Что ты застыла? Что все это значит? — Леви перебирает листы с цифрами на столе. — Расскажи мне все, как есть. Ничего не скрывай, — он склоняется к распечатке вместе со мной. Мы едва не сталкиваемся лбами. Мне кажется, что он волнуется, будто я сейчас не анализы расшифровываю, а читаю раскладку карт Торо про его будущее. Я делаю вдох. Что я вижу? Повышенные маркеры воспаления, ферменты мышечных повреждений, следы травм нервной системы, повышенный базовый уровень кортизола. Следы войны, записанные в биохимии его тела. Архив травм, через которые он прошёл. Я опускаю листы. — В твоей крови нет ничего, что делало бы тебя сильнейшим солдатом человечества. Только следы того, через что тебе пришлось пройти, чтобы им стать. — Значит, я ничем не отличаюсь от других? — Очень отличаешься, — я смотрю в распечатку. — Твоё тело — не в норме, оно в режиме выживания. Видишь эти показатели? — я обвожу красной ручкой CRP, IL-6, TNF-α. — Это хроническое воспаление. Твое тело все время чинит себя. Повышена креатинкиназа, — я обвожу следующий параметр в красный кружок. — Твои мышцы пережили годы экстремальной нагрузки. А вот эти, NfL и S100B, маркеры повреждения нервной ткани. Это твоя контузия и кома. Кортизол держится выше нормы из-за длительного стресса. Возможно, от этого твоя бессонница. И при этом высокий гемоглобин и эритропоэтин — адаптация к гипоксии и экстремальным нагрузкам. Он хмурится. А я вспоминаю, что нужно вызвать транспорт, что я и делаю. — Дай мне, — говорит Леви. — Потом прочитаю, что это все значит. Умные вы слишком. А что-то особенное было. Была сила Аккерманов — и у меня, и у Кенни, и у Микасы. Но исчезла вместе с титанами. Тск. Осталось только покореженное тело. Я собираю и протягиваю ему все листы, кроме одного. В его анализе я увидела — где он вырос. Мне хочется рассказать ему об этом. — Леви, еще твоя кровь рассказала мне про Подземный город, — я обвожу ручкой пограничный витамин D, следы старых дефицитов, аномальный профиль факторов роста. — Ты вырос там, где мало еды, мало света и слишком много горя. Дети не должны так жить. Твой организм в какой-то момент понял, что ресурсов не будет, и перестал расти, начав экономить на всём, кроме выживания. Это не генетика. Это среда. — Тск. Подумаешь, открытие века, — он презрительно кривит губы. — Я и сам знаю, что коротышка из-за того, что рос под землей. Не сдох, и на том спасибо. Мне очень больно от его слов и хочется подбодрить его. Отдав ему последний листок с «Подземным городом», который он аккуратно прикладывает к стопке других, я говорю: — Есть одна хорошая новость. Твоя кровь — это кровь человека, который имеет травмы в прошлом, но сейчас ты абсолютно здоров. Твои операции пройдут хорошо, все заживет, и ты быстро восстановишься. Он смотрит на меня сдержанно, без энтузиазма. Я знаю, что он живет не только без сожалений, но и без ожиданий. Его сухой ответ вполне соответствует этому: — Посмотрим. Мы выходим из здания и идем к минивэну, который уже ждет нас. Леви катится немного впереди меня и меланхолично, без интонацией говорит своим низким вибрато: — Сколько всего я узнал сегодня. Оказывается, я не монстр и не дьявол, а просто линяющее животное, окружённое паразитами. И я живу в пыли, в которой живут твари, которые жрут людей по кускам, — пауза. — Прекрасный мир, — он пожимает плечами. — Тск. Я практически дома. Мне смешно. У Исаямы Леви имел смешную сторону. Он часто смешно говорит и при этом он не старается быть смешным. Это получается само собой. Мы возвращаемся домой. У нас еще есть возможность пару часов поспать. Леви особенно тщательно протирает колеса кресла тряпкой, после чего моет руки, как хирург, со щеткой, под водой такой температуры, что от нее идет пар. А затем — протирает дезинфектором. Похоже, мы получили новый виток паранойи и мизофобии. Недаром я не психолог, а биохимик. Похоже, лечить травмы я не умею, зато умею их наносить. Ох. Перед тем как уехать к себе, он цыкает и поджимает губы: — Я поехал кормить своих клещей. Вот язва. Кот поплелся за ним. У него сегодня сильно заплетаются задние лапы. Почему именно сегодня — не знаю. Я не скажу Леви, сколько разных микроорганизмов живет на его любимце. Неизвестно, какую он даст реакцию. Иногда лучше — не видеть, а иногда лучше — не знать. Пусть спит спокойно.