Теория супер струн или эффект наблюдателя

Часть первая. Имя Завтра пятница, но на работу я не пойду. Мой Моблит, Кевин, будет капитанить за меня, а мы с Леви будем в суде. Никаких мега проблем, типа тотального обесточивания или поломки всех приборов сразу, я не ожидаю. На всякий случай Кевину выданы заряженные генераторы, так что катастрофы, сравнимой с прорывом стен, у нас не произойдет. Я надеюсь, что в суде все пройдет без осложнений. Поддержка Марисы Стаут и хорошая характеристика для меня от социальной службы госпиталя — это уже пол дела. Помощь госпитального юриста, показания врачей и сам факт подлинной инвалидности Леви — всё это должно убедить суд, что он ни для кого не опасен и нуждается в помощи. Единственная темная лошадь в нашем деле — это Эстрада. Если он доложит судье соображения искусственного интеллекта, то дело может затормозиться, и будет назначено дополнительное расследование наших обстоятельств. А это нам совсем не нужно. Я была разочарована, что не нашла в крови Леви ничего особенного, а сейчас я понимаю, что это спасло нас обоих. Анализ крови могу взять не только я, и мне страшно представить, что было бы с ним, если бы нашли серьезные аномалии. У нас только орут много про этику научных исследований и защиту прав их участников, а что делают за закрытыми дверями засекреченных лабораторий никому неизвестно. Я надеюсь, что Эстрада изложит только факты — что личность установить не смогли, но и криминала никакого не нашли. А домыслы излагать не будет. Но я сильно дергаюсь из-за него. Он неизвестная карта в нашей колоде. Все эти мысли крутятся у меня в голове, когда я возвращаюсь домой вечером после работы. Леви уже дома. Я видела свет в окнах, когда подходила к подъезду. Нам надо обсудить, как вести себя завтра в суде. Общую стратегию мы начали обсуждать еще в больнице, но лучше проговорить всё еще раз, в деталях, чтобы завтра не было неприятных сюрпризов. Я выхожу из лифта, и на мгновение мне кажется, что я не туда попала. На нашей лестничной площадке витает умопомрачительный аромат свежих плюшек, словно кто-то открыл здесь булочную или кондитерскую. Мой нос поймал этот запах, как только открылись двери лифта, а когда я открываю дверь квартиры, он становится еще сильнее. И я понимаю, что это у нас. Рот наполняется слюной, и ноги сами несут меня в кухню, откуда доносится этот сводящий с ума аромат теплой, свежей выпечки. Я слышу, как Леви ездит там в кресле. Кроссовки я скидываю с ног по пути. Подберу их потом. И рюкзак бросаю в коридоре на полу. — Леви, что это у тебя так пахнет? — я почти вбегаю в кухню. Если бы я не знала, где в этой квартире кухня, я бы нашла ее по запаху. Он что-то делает у раковины и разворачивает кресло, когда я вхожу, чтобы быть ко мне лицом. — А где же «добрый вечер»? Такая голодная, что всю свою вежливость растеряла? — его низкий, сейчас немного насмешливый голос заставляет меня растеряться. — Из аниме я узнал, — он смотрит на меня с ленивым интересом, — что Кенни рассказал вам про меня. Каким я был нелюдимым, когда он взял меня к себе жить. Сказал, что для начала решил научить меня держать нож и здороваться. И ты, похоже, решила продолжить программу. Поймал он меня. Разведчик. Все заметил. Я слишком очевидно пытаюсь его социализировать в наш мир, своим примером демонстрируя «нормальные» реакции, чтобы он не был таким замкнутым и мрачным. Как будто он не человек, который пережил больше, чем я могу себе представить, а проект, который нужно довести до ума. — Прости. Я не хотела. Можешь не здороваться, если не хочешь. Он равнодушно пожимает плечами. — Могу здороваться. Мне всё равно. Он разворачивает кресло, и я больше не вижу его лица. Похоже, он всё сказал, что хотел. Он не испепелял меня взглядом, не морозил аккерманским сухим льдом и не поливал ядом, но я стою посреди кухни, и мне очень хочется провалиться сквозь землю. — Руки помой и садись за стол. Я пирог испек с капустой, яйцом и зеленым луком. Дважды приглашать меня не надо. Я быстро мою руки и сажусь за стол. Судя по запаху, это будет не просто ужин, а маленький праздник для души и вкусовых рецепторов. Тарелки он уже расставил и вилки и ножи разложил на столе. На стол привозится накрытая крышкой сковородка. Вкусный запах, дразнивший меня от самого лифта, идет из-под крышки. Он испек пирог в сковородке? Я ни разу в жизни ничего не пекла, но в моем представление пироги пекут в духовке, а на сковородке жарят то, что можно жарить. — Леви, а разве пироги пекут в сковороде? Он цыкает и бросает мне взгляд: — Если нет печи или плиты с духовым шкафом, можно печь в сковороде на плите или даже в углях и в золе, в камине и на костре. Я слушаю его с восторгом и ловлю каждое слово. Для меня — это как лекция по выживанию. Я не умею ничего печь даже в духовке, не то что в золе. Леви отрезает мне кусок и кладет на тарелку, а потом отрезает себе. Золотистая корочка хрустит под ножом, внутри — мягкая, тёплая начинка. От запаха можно умереть и снова воскреснуть. Я набиваю рот не хуже Саши Браусс и, похоже, готова так же зажмуриться и подвизгивать от восторга. Бедная Саша. По стеклянным законам вселенной Исаямы она погибает, почти сразу после того, как в ее жизни появился Николо, который готовил для неё, как другой писал бы стихи. Но я не буду жевать стекло сейчас. Я буду жевать пирог. — Ммм … — я говорю с набитым ртом, хоть и знаю, что Леви это не переносит. — Очень вкусно. Ты делал такой на Марли? Он морщится, глядя на меня. Сейчас скажет закрой рот, пока не прожуешь. Но он просто отвечает на мой вопрос: — Делал. Тут самые простые продукты, как в гороховой похлебке. Были даже в голод. Вот что надо принести в лабораторию! Пирог из сковородки. Уверена, что никто в моей аминогруппе про такое никогда не слышал. Попрошу его. — Леви, испеки такой пирог для моей группы. Давай угостим детей. — Говорил уже, что сделаю, — в его голосе я слышу раздражение. Он не любит по десять раз повторять одно и то же. — Скажи когда и на сколько человек. — Человек у меня восемь, а когда — реши сам. Когда тебе удобно. Мой кусок пирога закончился. И вместе с ним закончилось радостное оживление. Нам нужно обсуждать завтрашний суд. И это уже совсем не так вкусно или весело. Ох сейчас мне прилетит, потому что мне придется повоспитывать его. А иначе, если он в суде назовет судью зажравшейся жирной свиньей, нам удачи не видать. Поехали! Разгон и дальше без тормозов… — Леви, ты помнишь, как вы с Эрвином пришли в суд, чтобы защитить Эрена и забрать его в Разведкорпус? Ты еще тогда избил его и зуб ему выбил. Леви, который медленно пил чай в своей манере, обхватив чашку за верх и глядя куда-то в пространство, переводит взгляд на меня и начинает сверлить во мне дыру лазером своего глаза. Сейчас он одет в серый лонгслив, и глаз кажется цвета стали. — С Эреном ничего не случилось. Зуб назад вырос, как хвост у ящерицы. Вот мерзость. Мне становится смешно. Практически то же самое он говорил Ханжи и брезгливо косился на этот зуб, который она подобрала и рассматривала, положив на носовой платок. Мой фанат бежит вприпрыжку, размахивая платком Ханжи, в который завернут зуб Эрена. — И зла он не держал, — продолжает Леви. — Понял, зачем это было нужно. Последнюю фразу он добавил почти грустно. Я знаю, что он не хотел бить Эрена, но именно этим спас ему жизнь, показав всем в суде, что в случае необходимости сможет справиться с ним. — Эти кретины и трусы отдали сопляка под трибунал и собирались расстрелять. У них от страха за свои шкуры последние мозги отшибло. А пацан был живым оружием. Тогда с ним, в Тросте мы впервые смогли дать титанам настоящий отпор, а не просто ссать на них сверху, как рой цикад, и платить десятками жизней за каждую возможность выглянуть за стены. Я вдруг снова ощущаю, что вошла в кадр аниме. Его слова переносят меня в их жизнь, в тот день в зал суда на Парадизе, когда Дариус Закклай принял решение передать Эрена Разведкорпусу. Я вижу это так ясно, будто сама была там. А завтра у нас будет свой суд. Как Эрвин и Леви готовились к тому суду, Леви и я должны подготовиться к нашему. — Леви, мы сейчас составим план, что делать завтра в суде. Я делаю паузу, стараясь сообразить, как ему сказать, чтобы он не начал метать в меня ножи. Леви молчит и ждет. Сказать надо, что не нужно защищаться и нельзя говорить с судьей напрямую, если к тебе не обратились. В голове «печатается» длинный список того, чего еще не надо делать и говорить, если мы хотим, чтобы решение суда было в нашу пользу. Я набираю в легкие побольше воздуха, чтобы сказать все сразу. — Ну наконец-то. Я мог еще один пирог испечь, пока ты думала, — язвительный комментарий Леви звучит раньше, чем я успеваю что-то сказать. Ох он язва. Что-то такое он сказал Эрвину. Я знаю, что он ненавидит ожидание и бездействие. — Леви, как ты сам говорил Эрену, завтра в суде держи себя в руках. Судью и присутствующих нельзя называть жирными свиньями, кретинами или как-то еще. Не надо ни с кем спорить, что бы они ни сказали. Не сверли никого глазами, ничего не комментируй громко. Можешь тихо говорить мне. И главное, веди себя спокойно. Я вижу, что он в ярости. Внутри — огонь, снаружи — холод. Сухой, ядовитый лёд, и только во взгляде — вспышки плазмы. А голос — ровный, пустой: — Я не имею права ничего сказать? Хорошо же ваше свободное общество. На Парадизе и то трибунал давал слово осужденному, — он сдвинул брови, и я слышу в его словах мрачную отрешенную безнадежность. Он очень устал бороться с мерзостью всех миров, где людей втаптывают в грязь. — Ты не осужденный. Тебя ни в чем не обвиняют. Ты ничего не сделал плохого. Никому. — Я хочу защищать себя сам, — Леви непреклонен. Я вздыхаю. По-человечески он прав. Каждый имеет право защищать себя, но это в теории, а на деле нужно быть юристом, чтобы уметь говорить на языке судебных бюрократов и действовать в рамках системы, а не вне ее. Конечно, он не понимает наших процедур. — Леви, это не трибунал. Это гражданское слушание, чтобы дать тебе имя в нашем мире и разрешение для меня помогать тебе. Тебя никто ни в чём не обвиняет. Не надо защищаться. Нужно вести себя спокойно и не давать им повода думать, что мы в чем-то виноваты. Он смотрит на меня исподлобья. — В суде за нас будет говорить адвокат, потому что она знает закон и процедуру и представит наши интересы лучше нас самих. По правилам мы можем говорить только, если судья обращается к нам. Здесь дело не в свободе. Просто каждому дают слово по очереди, чтобы суд не превратился в бессмысленное препирательство и драку. Я перевожу дух. Почему-то мне очень хочется собрать крошки пирога с тарелки и положить их в рот. — Леви, что ты помнишь или не помнишь, никто не будет проверять. Это все уже есть в отчетах, которые составили врачи. Судья просто ознакомится с материалами дела. Вот как это будет. Врачи расскажут про твои травмы и … мммм амнезию… Мне прилетает цык, но я должна двигаться дальше. — Полиция скажет, что ты не преступник, скрывающийся от правосудия. Госпиталь даст рекомендацию закрепить меня, как твоего помощника. Кейтлин, наш юрист из больницы, представит наше прошение, чтобы тебе присудили новое имя и дали временную помощь. Ты назовешь свое имя. Судья может спросить, почему ты выбрал именно это имя. Тогда скажешь, что посмотрел в больнице аниме, и персонаж понравился. Леви еще некоторое время смотрит, набычившись, но потом дергает носом и машет рукой. Сжатые в тонкую линию губы расслабляются, и брови расходятся от переносицы. Похоже, он отозлился. — Твой мир, ты знаешь лучше. Буду слушать тебя. Эрвина слушал. Ты не Эрвин, но другого плана всё равно нет. Мне кажется, что мы договорились. Позже, когда он окончательно успокоится, я расскажу еще про прозвонку и металлодетекторы на входе в суд. А то начнут в него ручными сканерами тыкать, а он их раскидает. Мне хочется еще кусочек пирога из сковородки. И я смотрю на пирог. Леви замечает мой взгляд, молча отрезает мне кусок и кладет на тарелку. Все-таки Леви с ножом — это моя эротика. Я немного зависаю, глядя на острый как бритва нож в его руках. Но вкуснейший запах пирога на моей тарелке перебивает даже эротические фантазии. Я беру пирог двумя руками и закрываю глаза, прежде чем откусить. Когда закрываешь глаза, мозг обостряет другие ощущения — слух, вкусы и запахи. Мне так вкусно, что настроение резко улучшается. Сейчас с такой вкуснотой во рту мне кажется, что с нами не может произойти ничего плохого. Прожевав, я промокаю рот салфеткой, чтобы он был чистым, когда я говорю. — Леви, титаны тебя не сожрали, пылевые клещи не сожрали, и судья не сожрет. Всё будет хорошо. Он пьет свой чай и отвечает мне, без интонаций, как всегда: — Я не о своей безопасности беспокоюсь, а о твоей. Не хочу, чтобы ты оказалась за решеткой. Там ничего хорошего нет. — Я знаю, — мне не хочется думать о таком исходе. Вот поэтому я боюсь Эстраду как гремучую змею. Именно от него я ожидаю неприятности на наши головы. — Нет, не знаешь, — его голос вдруг меняется. Он говорит резко, его равнодушие как корова языком слизала. — Не можешь ты этого знать, и не пори чушь. Он бросил пить свой чай и поставил чашку на блюдце. Я чувствую на себе его взгляд-бритву. Он прав. Я не могу этого знать. Нет у меня такого опыта. Только общее представление, что быть в тюрьме ужасно. Но сейчас мое хорошее настроение от его пирога и упрямого внутреннего ощущения, что всё будет хорошо, не может испортить ничто. — Леви, будем надеяться, что Эрен знал, что делал, когда забросил тебя сюда. В ответ я получаю цык и еще один флэшбэк из АТ. — Под конец сопляк не мог отличить будущего от прошлого, не знал — в своей он голове или в чужой. Я узнал это из аниме. А ты говоришь, он знал, что делал. Он с мрачным и каким-то безнадежным видом качает головой из стороны в сторону. Последнее слово остается за ним. Я не хочу больше спорить. Главное, что он понял, как вести себя завтра. — Леви, все будет хорошо. Расскажи лучше, что интересного ты узнал сегодня! *** В суд мы приезжаем заранее, как в аэропорт. Я всегда стараюсь на важные события приезжать заранее. В этом мы похожи с Леви, который ненавидит неточность, расхлябанность и безалаберность в любом проявлении. Я знаю, что слишком рано, но мне нужно это ощущение запаса времени — как будто лишние минуты могут подстраховать от юридической катастрофы. Здание Верховного суда штата Нью-Йорк в Манхэттене выглядит так, будто в нём заседают с девятнадцатого века и не собираются останавливаться. Камень, колонны, металлодетекторы на входе. Внутри кондиционеры работают так, будто решили всех здесь заморозить криогенной заморозкой до лучших времен. Офицер службы безопасности просит Леви снять ремень, сдать ключи, часы и другой металл для проверки и приподняться в кресле, чтобы они могли просканировать ручным детектором сиденье. Это просто правила и процедура. Мы уже говорили дома, что такой контроль будет на входе в суд. Леви тогда закатил глаза, но сказал, что потерпит. Все мы терпим это ради общей безопасности. Леви приподнимается, опираясь на подлокотники кресла, чтобы они могли осмотреть сиденье. Его лицо абсолютно спокойно, как поверхность стоячей воды. Но я знаю его достаточно, чтобы заметить, как напрягаются мышцы предплечий. Он не хочет, чтобы его досматривали и тыкали в него какими-то железяками, и он не любит, когда близко подходят незнакомые люди. Но сейчас он принимает правила игры. Сканеры не завыли ни разу, и его пропускают. Я отдаю им свою сумку и прохожу через рамку. Ко мне вопросов тоже нет. Леви вдевает ремень в шлёвки отглаженных брюк со стрелками, и мы поднимаемся на четвёртый этаж. В лифте я украдкой смотрю на него и на других — пытаюсь понять, как он выглядит среди обычных людей нашего мира. Каким его увидит судья? Это сейчас важно. И, по сути, он выделяется только одним — ростом. Мы не стали одеваться слишком официально. На нём его марлийские брюки, которые он почти перестал носить, поняв, что здесь все ходят в джинсах, и тонкий бежевый свитер. Я — в чёрных джинсах, белой футболке и блейзере. Нам нужно в гражданский суд. Я ищу правильную дверь по указателям. В коридоре пахнет кофе, и рядом с большим офисным принтером ощущается горьковатый запах тонера и разогретой бумаги. Зал суда оказывается небольшим, не как в кино. Никаких присяжных. Несколько скамеек, столы сторон, высокий стол судьи, флаг США, флаг штата Нью-Йорк и герб штата за спиной судьи. Мариса Стаут и Кейтлин, больничный юрист, уже здесь. Они тоже предпочли прийти заранее. И следователь Эстрада уже здесь. Он стоит у окна, одет в костюм, руки сцеплены за спиной. Он не подходит ближе и не отдаляется. Он — как линия, за которую нельзя заходить. Он не смотрит на нас, но я знаю, что он нас видит. Стаут с планшетом — сосредоточенная и организованная. Она не улыбается, но что-то в ее лице придает мне уверенности. Наверное, ее спокойная, деловая собранность действует на меня успокаивающе. Но если Стаут абсолютно спокойна, то молодая юристка госпиталя нервничает как перед экзаменом. Она нервно перелистывает документы в папке. У неё немного дрожат пальцы. Вероятно, это ее первое самостоятельное дело. У нас нет выбора. Будем верить в молодняк. Нанимать юриста со стороны было бы слишком подозрительно. Будто нам есть что скрывать, и нам нужно не просто представительство в суде, но и настоящая защита. Леви молчит. У него невозмутимый, бесстрастный вид, как всегда — лед и камень. Его лицо неподвижно, но я чувствую напряжение в плечах, и он сильнее обычного сжимает пальцами обод колеса. Он не любит ожидание, и ему нужен контроль. Ему важно контролировать хоть что-то. — Всё будет хорошо, — говорю я тихо. — Помни, ты ни в чем не виноват, и тебя ни в чем не обвиняют. Не защищайся. И все будет хорошо, — повторяю я, чтобы подчеркнуть и выделить именно эту мысль. Леви не отвечает мне, потому что судебный пристав объявляет о начале заседания, и все встают. Я тоже поднимаюсь. Только Леви может не вставать. Пристав кивает — что так и должно быть. Судья входит. Женщина с серебряными волосами и спокойным, деловым лицом, в мантии. Она садится за свой стол, после чего все присутствующие тоже могут сесть. Судебный клерк объявляет открытие судебного заседания по вопросу компетентности и присвоения новой юридической идентичности для лица, временно зарегистрированного как Джон Доу. Название дела звучит формально и безлико. Это не процесс века с присутствием прессы со всего земного шара. А мог бы быть, если бы они только знали, чье прошение они будут сегодня рассматривать. Но они не знают. И в наших интересах, чтобы не узнали. В связи с этим я сильно дергаюсь из-за Эстрады. Каждый раз, когда говорят Джон Доу, я чувствую укол. А Леви не реагирует. Его лицо невозмутимо и спокойно. Я по-хорошему завидую его выдержке. Когда я сильно волнуюсь, я начинаю замечать лишние детали. Ненужная мне информация сама лезет в мозг, расфокусируя внимание: у судьи сколот лак на одном ногте, стол стоит неровно относительно стены, пылинки в луче света, пятно на полу… Усилием воли я заставляю себя сосредоточиться. Первым выступает доктор Фридман, как один из двух медицинских экспертов, и дает свое заключение. Он говорит сухо, по пунктам. Судья слушает внимательно, без сочувствия, по-деловому и делает короткие пометки. — У пациента обнаружена черепно-мозговая травма средней тяжести, возможно, повлекшая за собой амнезию. Есть и другие травмы. Пациент не может ходить из-за травмы бедра. Список обследований приложен к делу. Когнитивные функции сохранены. Пациент ориентирован в личности и месте. Способен осознавать происходящее и принимать решения. Леви едва заметно приподнимает подбородок. Почему-то мне кажется, что у себя в голове он сейчас цыкнул и закатил глаза. Но в реальности — только поднял подбородок. Дальше Пайк представляет психиатрическое заключение. Он говорит негромко, но так, что к нему сразу прислушиваются. Он тоже говорит очень кратко. Похоже, все здесь знают, как ценить время судьи, и все говорят быстро и по делу. Еще понятно, что все знакомы и с процедурой, и с юридическим жаргоном таких слушаний. Никто не заливается цветистыми речами, как в кино. Это хорошо. Чем быстрее все это закончится, тем лучше. — Признаков психоза нет. Неадекватности нет. Суицидальных намерений нет. Агрессивных тенденций не выявлено. Диагноз — диссоциативное расстройство по типу фуги. Возможно, в результате черепно-мозговой травмы. Опасности для себя и окружающих не представляет. Я смотрю на Леви. Его лицо равнодушно и спокойно. Можно сказать — безмятежно. Он смотрит прямо перед собой, но взгляд скользит, ни на чём не задерживаясь, будто он сосредоточен на чем-то внутри. Он здесь и не здесь. Его рисовали таким, когда он был среди незнакомых людей, сидел почти без движения, опустив глаза, как тень, выключая себя из разговоров и пересудов. Если бы мы были дома, я бы попыталась растормошить его, как это часто делала Ханжи. Но сейчас его отстранённость — присутствие без участия — работает на нас. Он похож на человека, немного выключенного из жизни, немного странного, каким и должен быть человек, потерявший память. Судья что-то записывает, а потом вызывает для показаний Эстраду. Я сразу чувствую сильное напряжение. Леви тоже перестал смотреть в пространство, и его живой глаз впивается в Эстраду. Я ловлю каждое слово. Мне кажется, что в воздух в зале становится густым. Мне трудно дышать. — Биометрические и другие проверки по базам данных города, штата и ФБР результатов не дали. То же самое с иммиграцией и Интерполом. Личность не установлена, но человек с такими признаками не находится в розыске и не имеет зарегистрированных судимостей. Оснований для задержания или применения мер пресечения у следствия нет. Короткое заключение без домыслов и теорий. Сухо и по делу — кто он, не установлено, но установлено, что он не скрывается от закона за совершенные преступления. Эстрада не сказал ни одного лишнего слова, ни про свои соображения, ни про анализ искусственного интеллекта. Теория, что Леви оживший персонаж из аниме, в зале суда не прозвучала. Мне хочется вздохнуть с облегчением, но я удерживаюсь. Судья кивает и делает пометку в своих записях. Эстрада садится на место. Он не смотрит на нас, и мы не смотрим на него. Дальше слово дается юристу госпиталя. Кейтлин встаёт. Ее неопытность очень заметна сейчас. Она нервно шуршит бумагами в папке и то и дело поправляет очки, хотя они не сползают. На щеке — розовое пятно от нервов. Она переводит дух перед тем, как начать. Я вспоминаю себя, когда первый раз аспиранткой вела занятия. Мне дали прочитать лекцию по расстройствам памяти для второкурсников. Увидев перед собой море лиц в аудитории на двести человек, я от страха все забыла. Но, продышавшись, взяла себя в руки, и мозг заработал. Лекцию провела. Надеюсь, что и Кейтлин справится. Юристка смотрит в свою папку и начинает говорить: — Ваша честь, от лица моего клиента, я подаю в суд прошение по четырем пунктам. Во-первых, мы просим суд признать выбранную им идентичность и разрешить выдачу удостоверяющих личность документов. Кейтлин делает короткую паузу и смотрит на судью, будто ищет подтверждение, что она все правильно излагает. Судья, разумеется, молчит и просто ждет, когда она продолжит. Тогда Кейтлин прочищает горло и продолжает говорить: — Во-вторых, мы просим зарегистрировать моего клиента в системе социального страхования. Третий пункт — это ходатайство на получение временного пособия по инвалидности. Пункт четвертый — прошение моего клиента утвердить госпожу Амину Джойс в качестве его представителя по медицинским и административным вопросам. Все сопутствующие документы были в установленные сроки предоставлены суду. Она немного запинается на словах «сопутствующие документы в установленные сроки», но это уже самый конец ее выступления, так что весь длинный список наших нужд она уже изложила. Кейтлин в последний раз поправляет очки и садится. Судья смотрит в документы. Видимо, просматривает наше прошение. Потом обращается к социальной службе госпиталя. Встает Мариса Стаут и докладывает суду, что госпиталь провел надлежащие проверки «госпожи Амины Джойс» и дал временное разрешение на размещение пациента у нее дома после выписки. Будет ли это размещение постоянным должен решить суд. — За время пребывания пациента в стационаре госпожа Джойс регулярно навещала его и оказывала поддержку. Условия проживания соответствуют требованиям и могут быть дополнительно адаптированы. После выписки пациент передан под наблюдение социальных служб штата. Судья переводит взгляд на меня: — Мисс Джойс, — я встаю, — вы подтверждаете, что готовы предоставить жильё присутствующему в зале лицу и представлять его интересы в медицинских и социальных службах? — Да, Ваша честь, — мой голос звучит как чужой. Странно спокойно для такого уровня стресса. Адреналин курсирует по венам не по-детски. — Вы были знакомы раньше? Под пристальным взглядом судьи я чувствую, как у меня язык прилипает к нёбу, и по спине проходит холод. Это взгляд человека, который видел на моем месте сотни людей и способен определять ложь, сомнения или злые умыслы не хуже детектора лжи. — Нет. — В чем ваша мотивация по предложению помощи незнакомому мужчине? Этот вопрос мне уже задавали столько раз, что ответ на него отрепетирован как для выступления на сцене. Я знаю, что должна говорить спокойно и уверенно, чтобы своей уверенностью внушить судье, что ничего подозрительного не происходит. Людям верят не потому, что сказанное правда. Веди себя так, будто ты вне подозрений — и тебя не будут подозревать. До чего я дожила… Я становлюсь профессиональной лгуньей быстрее, чем люди учатся летать на УПМ. Но сейчас не время для пробуждения совести. Я должна защищать его и себя. Как Ханжи защищала раненого Леви от Флока и егеристов. — Ваша честь, я нашла его на улице. Он не помнил, как оказался там. Я биохимик. Я изучаю расстройства памяти в Колумбии. И я нашла человека, потерявшего память. Я позвонила 911, и его забрали в больницу. Я поехала за ними, потому что хотела помочь, и чтобы он не был один. Мне помогает то, что в основном я говорю правду, вранье лишь в том, что Леви не помнит свою прошлую жизнь, и что я не знаю, кто он. — Я приходила к нему в больницу, и мы стали общаться. Думаю, что я не только хочу, но и могу помочь ему. Я занимаюсь расстройствами памяти и уверена, что если обеспечить для него стабильный комфорт и общение, то память со временем восстановится. Судья смотрит то на меня, то в бумажки на столе. Я жду. Мне не сказали сесть, и я стою. О чем она думает, я приблизительно знаю — ресурсы штата для помощи инвалидам очень ограничены. Леви нужно определять в государственный дом инвалидов, а тут я предлагаю помощь. Значит, его место можно отдать кому-то другому, кому помогать некому. Меня продолжают изучать. Это ожидаемо и даже правильно. Не могут же они просто так отдать одного человека под опеку другого, не убедившись, что мне можно доверять, и я не продам его на органы или не заточу в сексуальное рабство. Беззащитного потерявшего память инвалида, которому некуда идти. Они не знают, что Леви и в кресле может отрезать головы или, как сказал Эстрада, убивать одним пальцем. Судья что-то читает в записях и задает следующий вопрос: — Из больницы он был выписан на вашу жилплощадь, под вашу ответственность. Это временная мера. Суд должен решить: оставить это в силе на постоянной основе или отменить. Вы уже живёте вместе неделю. Как это работает для вас и для него? — Ваша честь, у меня нет семьи. В моей квартире есть гостевая комната, которой я не пользуюсь. Мой … гость, — я немного споткнулась на слове, — живет там. Это практически отдельный блок внутри квартиры со своим санузлом. Он живет автономно, но при этом он не один. Конфликтов за это время у нас не возникало. Я замолкаю, и судья бросает взгляд на Леви, проверяя его реакцию. Правда ли это, что не было конфликтов, и всех все устраивает? Леви молчит, не возражает и ничего не добавляет к сказанному мной, и судья возвращается к нашим документам. Около минуты ничего не происходит. А затем я наблюдаю удивительную трансформацию — не человека в титана, а человека в функционера. Её лицо становится «протокольным», и я понимаю, что решение принято. — Доктор Джойс, — судья говорит очень официальным тоном. Для меня ее голос звучит, словно заговорила сама государственная машина. — Суд утверждает размещение заявителя на вашей жилплощади под вашу ответственность. С вами заключается соглашение о предоставлении жилья и частичном опекунстве. Контроль будет осуществляться социальной службой штата Нью-Йорк. — Я понимаю, Ваша честь. Судья кивает. — Вы можете сесть. Я выдыхаю. И сажусь. Леви бросает на меня короткий взгляд. В зале повисает пауза. Протоколист перестал печатать, потому что никто ничего не говорит. И вдруг судья закрывает и откладывает папку, а потом смотрит в зал. — У меня есть вопросы. Я сильно напрягаюсь. До этого все шло слишком хорошо. Что же случилось сейчас? Что ее насторожило? Я кладу ладони на стол и сцепляю пальцы. Так меньше дрожат руки. Переходим на ручное управление. — Я хочу, чтобы мед. эксперты еще раз подтвердили для официальной записи в деле, что этот человек не опасен для других и для себя и способен принимать осознанные решения. Создание новой юридической идентичности — это очень серьезно. Первым поднимается и отвечает Фридман: — Ваша честь. Пациент не помнит свое прошлое в полном объеме, возможно, из-за травмы. Но его способность понимать последствия своих решений сохранена. Потеря автобиографической памяти в его случае не влияет на компетентность в принятии решений. Он ориентирован в быту — не будет забывать выключать газ и воду. По моему мнению, он не представляет опасности для себя и для окружающих. Судья кивает в знак того, что к нему больше нет вопросов. Фридман садится, и встает Пайк: — Его состояние скорее к неврологам, чем к психиатрам. Или к специалистам, как доктор Джойс, — на лице Пайка мелькает улыбка, несмотря на всю гнетущую судебную атмосферу, и он кивает в мою сторону. — Ему невероятно повезло, что именно она нашла его. Я вижу, как судья поворачивает голову в мою сторону. У меня холодеют ладони, и внутри всё собирается в узел. Я подозреваю, что она не верит ни в везение, ни в добрых Самаритян, то есть благие намерения людей, которых якобы ничего не связывает. Но в отношение меня она уже все решила и пересматривать свое решение не будет. Взгляд-рентген снова обращается к Пайку, который продолжает говорить: — Я вижу признаки частичной ретроградной амнезии с потерей автобиографической памяти из-за травмы головы. Но он не демонстрирует бредовых убеждений или искажённой реальности. У него нет обсессий. Он ориентирован, рационален и последователен. Есть небольшой эффект «плоских эмоций», как при депрессии, но есть и чувство юмора. Я бы даже не стал рекомендовать антидепрессанты. Я согласен с доктором Джойс. Ему нужно время и стабильная, спокойная обстановка. И он восстановится. Судья кивает ему, что он может сесть. И теперь она впервые по-настоящему смотрит на Леви. — Подъедьте ближе. Это главный момент всего процесса. Решение судьи будет зависеть от того, какое впечатление Леви произведет на нее. Интересно, эффект Аккермана действует на судей или нет? Леви выезжает из-за стола и едет к платформе, на которой установлен стол судьи, из-за чего судья возвышается над всеми. Это сделано специально, чтобы подчеркнуть, что судья здесь самое главное лицо, представляющее государство. Маленький человек в кресле подъезжает к этой крепости. Я не вижу его лица, только спину. Но и по спине я вижу, что он ничего не боится. Что бы ни произошло, его не согнуть. В полной тишине слышен шорох шин его кресла, и этот звук кажется оглушительно громким. Судья изучает его лицо. Долго. Около минуты. Что это значит? Наконец она задает вопрос: — Вы понимаете суть рассматриваемого вопроса? — Да. Ответ короткий, однозначный. Он не обращается к судье «Ваша честь». Его голос — низкий, спокойный. Без интонаций. — Вы понимаете, что после решения суда выбранное вами имя будет использоваться как ваше юридическое имя во всех гражданских и административных процедурах в пределах юрисдикции штата Нью-Йорк? — Да. И вот наступает момент, ради которого мы здесь. Судья говорит: — В присутствие суда, назовите имя, под которым вас зарегистрируют в официальных документах. Леви выпрямляется в кресле. Я чувствую, что он хочет встать. Но не может. У меня ком в горле. Он выглядит сейчас так, как выглядел, когда Хистория награждала их, девять выживших после миссии в Шиганшине разведчиков. Только сейчас наградой является право быть самим собой, носить свое имя в нашем мире. Он смотрит прямо на судью. — Леви Аккерман. Его имя не производит никакого впечатления. Судья ничего не знает про АТ. Слава Эрену в Путях, ей все равно, как он назовет себя. Краем глаза я вижу, как Эстрада повернул голову и теперь смотрит не на Леви, а на меня. Я спинным мозгом ощущаю на себе его прожигающий во мне дыру взгляд, который старательно игнорирую. Для него есть объяснение, которое он сам предложил — посмотрели аниме, и персонаж понравился. Судья задает вопрос: — На каком основании выбрано имя? Вы помните, что вас так звали? — Нет. В зале становится очень тихо. Судья наклоняется вперёд. — Тогда объясните суду, почему вы выбираете именно это имя. Пауза, но Леви не опускает взгляд. — Потому что это имя не вызывает во мне конфликта. А? Ааааа? Откуда это? Разве мы не договорились, что он скажет, что понравился персонаж из аниме? Если сейчас сказать что-то не то, то наше прошение сегодня не утвердят. Все отложится на неопределенное время. Назначат экспертизу. Это могут быть месяцы. Судья слегка прищуривается и смотрит на Леви с любопытством. — Что это значит? Еще несколько секунд тишины. Я слышу, как у меня в висках стучит кровь. Но Леви отвечает спокойно и ровно: — Имя не важно. Я не пытаюсь восстановить прошлое. Я пытаюсь понять, как жить дальше. Я осознаю последствия. Я не нахожусь под давлением. Я не скрываюсь от обязательств, потому что обязательств за мной не числится. Государство не располагает иными данными. Я выбираю имя как правовой инструмент существования. Я перестаю моргать. Что я сейчас услышала? Такое мог сказать гарвардский юрист. Или колумбийский. Но Леви? Откуда это? Почему было не сказать то, о чем мы договорились? Это был бы вполне нормальный ответ для человека, который пережил амнезию. Откуда он это взял? Он так не хотел врать? Зато теперь признать его слабоумным и недееспособным они не смогут. Фридман и Пайк заинтересованно смотрят на Леви. А мне вдруг становится понятно, откуда это взялось. Леви обсуждал свою «защиту» с чатом GPT. Это искусственный интеллект научил его, что говорить в суде. Похоже, за его встроенность в нашу жизнь я могу больше не волноваться. Он встроен не хуже любого из нас. Может захочет быть юристом? Отстаивать справедливость не на поле боя, а в суде? Судья медленно откидывается в кресле. — Суд не занимается философией идентичности. Суд занимается ответственностью, — внимание переходит к Эстраде. — У следствия есть возражения против выбранного имени? Эстрада смотрит на Леви. Потом на судью. Пауза длится бесконечно. Мне кажется, что я одновременно краснею и покрываюсь холодным потом. Мне все сложнее поддерживать невозмутимый вид. Я снова вижу лишние детали: у Кейтлин одна из пуговиц на блузке пришита ниткой другого цвета, протоколист имеет неровный пробор. Мне кажется, что у меня не только мозги, но и глаза разъезжаются в разные стороны. Вот мерзость. Словечко приклеилось от Леви. Я должна собраться. — Нет, Ваша честь. Я выдыхаю. Неужели мой план сработал? Судья делает последнюю пометку и оглашает свое решение: — Суд признаёт заявителя дееспособным и удовлетворяет ходатайство. С настоящего момента заявитель официально зарегистрирован под именем Леви Аккерман. Разрешается оформление документов и регистрация в системе социального страхования. Доктору Амине Джойс предоставляется статус уполномоченного контактного лица. Молоточек стучит о подставку. Решение принято. Негромкий, сухой треск клавиш протоколиста превращает слова в государственный реестр. Этот киношный жест — удар молоточка по подставке — для меня звучит выстрелом сигнальной ракеты. Джон Доу исчезает — Леви Аккерман появляется. Государство только что признало его существование и произнесло его имя вслух. И впервые за всё это время я чувствую не страх, а почву под ногами. Юристка облегчённо садится, будто только что сдала экзамен на отлично. И я вижу, как Леви медленно выдыхает. Его пальцы разжимаются на ободе колеса. Плечи чуть опускаются — на миллиметр, не больше. Но я вижу. Судья уходит, а к нам подходит секретарь и просит подождать минут десять — им нужно оформить документ с его новым именем и выдать нам. Это будет временное удостоверение личности, пока мы не получим постоянное — карточку формата водительских прав, только без права вождения. Оформляют её в городском отделении автодорожного управления: большинству там выдают права, а в нашем случае это будет просто удостоверение личности. Мы ждем. Через пятнадцать минут документ с печатями приносят, и теперь мы можем уйти. Мы оба смотрим на его имя, напечатанное на гербовой бумаге. Леви хмыкает: — Значит, я уже не номер и не пустое место, — он произносит это без интонации и после короткого молчания продолжает: — Имя не делает человека, оно просто нужно, чтобы другие знали, как тебя звать, когда нужно отдать приказ или похоронить. У меня нет сил противопоставить что-то позитивное и светлое его мрачному заявлению, и я молчу. Он складывает документ в папку к другим документам и, прежде чем я убираю папку в рюкзак, Леви на секунду задерживает на ней пальцы. — Но, — добавляет он чуть тише, словно ставит точку в разговоре, — все-таки лучше, когда оно твоё. Как только мы покидаем зал суда, я испытываю такое облегчение, что мне кажется, что у меня появилась собственная подъемная сила. То ли у меня прорезались крылья свободы, то ли кто-то встроил в позвоночник УПМ, но ещё секунда — и я взлечу. И вдруг я вижу, что в конце коридора у окна, прислонившись к подоконнику, стоит Эстрада. Я понимаю, что он ждал нас. Оторвавшись от подоконника, он направляется в нашу сторону. Мой полет отменяется, не начавшись. Я беру себя в руки. Радоваться рано. Кто знает, что ему надо. Решение суда могут и отозвать. Я собираю лицо в покерфейс, а Леви и собирать ничего не надо, у него другого просто нет. Мы ждем. Он подходит. Походка уверенная, даже властная. Интересно, это он на самом деле такой, или в нем так проявляется власть закона? ХЗ. Мой фанат затаился, готовый в любой момент сделать бросок из своего укрытия. Рауль Эстрада подходит к нам, и я замечаю, что он выглядит как-то по-другому сейчас: раньше взгляд его темных глаз был холодным и отстраненным, а сейчас в нём есть оживление и тепло. Подойдя поближе, он оглядывается по сторонам, убеждаясь, что рядом с нами никого нет, а затем обращается к Леви: — Капитан, скажите, а с какой скоростью можно на УПМ летать? А-а-ааааааа!!! Нас раскрыли. Он всё понял. Если факты не вписываются в теорию, значит, проблема не в фактах, а в теории. В науке, когда данные противоречат модели, пересматривают модель. И так мы движемся вперед и шаг за шагом меняем свои представления об устройстве мира. Но для этого нужно нестандартно мыслить. Большинство людей автоматически отметают все, что кажется невозможным. Такой человек скорее не поверит фактам и даже своим глазам, чем признает реальность попаданца в наш мир из аниме. Эстрада очень умный, нестандартно мыслящий человек. Опасен ли он для нас? Леви, умница, не ведется и не отвечает, как будто вопрос не понял, но Эстрада и не ждёт ответ и говорит: — Как ногу починят и заживет, позвоните. Покатаю вас на моем Ducati. Летит как ветер. По прямой 250 миль в час выжимает. Будьте здоровы. Бросив взгляд мне, паршивке, водившей его за нос, он уходит. Я смотрю ему вслед и замечаю на клапане компьютерной сумки значок с крыльями свободы. Черт. Без комментариев. Похоже в легионе фанатов Леви прибавился еще один. Леви тоже провожает его глазами. Его холодный оценивающий взгляд заставляет меня вздрогнуть. В этом взгляде нет благодарности или симпатии. Только оценка угрозы. И я понимаю — если бы он решил, что Эстрада опасен, тот уже не шёл бы по этому коридору. Я понимаю, почему Эстрада нас не сдал. Не из жалости, и не потому, что мы его провели. А потому что ему нечего было сдавать. Нет улик, нет статьи, нет языка, на котором это можно юридически обосновать. Есть только факты, которые не укладываются в закон. А Рауль Эстрада работает именно с законом. Скажи он хоть слово — крайним станет он сам. Его спросят: на каком основании, где подтверждения, где улики. И очень быстро разговор свернёт от Леви, в сторону психиатрической экспертизы для самого следователя. Кроме того, он не увидел зла — ни в Леви, ни во мне. Мы не похожи на людей, которые что-то крадут или на ком-то наживаются. Мы просто тащим на себе то, что нам досталось, и от этого никому не хуже и не лучше. Иногда закон — это не действие, а умение вовремя отвернуться, ничего не делать. И Эстрада это понял. Он поступил как Эрвин, который принял в разведку Леви, Фарлана и Изабель, приняв личное решение об амнистии — не преследовать их по закону за прошлую жизнь, а дать шанс на новую с пользой для человечества. Похоже, у нас появился друг. И впервые за всё это время я чувствую не подспудный страх, что я совершила ошибку, весь этот план накроется, и Леви чудовищно пострадает. И я вместе с ним. Затевая все это, я сделала ставку на то, что системе все равно. Мне хорошо известно, как работают бюрократы. Лишь бы по бумагам все сошлось. Наше дело не затрагивает ничьих личных интересов. Мы никому не перешли дорогу, а системе — ей безразлично. И Нью-Йорк может принять еще одного человека после миллионов уже принятых. Сегодня мир обрел стабильность. Мы не отправимся в тюрьму за мошенничество и подлог с целью обмануть государство. Мы отправимся домой доедать наш вкуснейший пирог с капустой. А потом… Я не знаю, что будет потом. Я специально ничего не планировала, чтобы не сглазить. На следующей неделе получим все документы и будем пробиваться к врачам, чтобы делать операцию. Посмотрим, что сделают раньше — глаз или ногу. И он наконец сможет ходить и видеть двумя глазами. *** Часть вторая. Крылья Теперь, когда у нас есть небольшое окно между полученным именем и предстоящей операцией, образовалась уникальная возможность осуществить тот безумный план, который родился в больнице — вернуть Леви способность летать. Мы устроим полет для него — параплан или дельтаплан, неважно. Главное — найти место, где есть опыт работы с людьми, которые не ходят. Я не могу забыть, как Леви оживился, когда я сказала об этом, и как он смотрел видео с парящим над холмами дельтапланеристом. Тогда я поняла, что это поможет соединить его прошлую жизнь, в которой он летал, с этой, где он заново учится ходить. Этим мы перекинем межгалактический мост через черную дыру, разделяющую его прошлое и настоящее. Я не могу вернуть ему близких людей, но мы попробуем вернуть ему крылья. Моя разумная часть авторитетно заявляет, что это плохая идея. Что риск сейчас противопоказан, и что пациент перед операцией должен беречься, а не искать приключений на свою пятую точку. Инвалидное кресло, больная нога, спина со своим расписанием боли — все это рациональные доводы, которые должны победить. Но побеждает его лицо в моих воспоминаниях, когда он сказал, что летал и больше не будет летать. После больницы мы не говорили о полетах. Тогда я обещала попробовать это устроить, и я уверена, что он не забыл. Я также уверена, что сам он не напомнит, не попросит, не рассчитывает и не надеется, чтобы не было разочарований. Он так привык. Если не получится, он просто аккуратно уберёт это в тот внутренний архив, где у него уже лежит половина жизни. Так что риски я представляю хорошо. И всё равно открываю ноутбук. Потому что если не сейчас, то неизвестно когда. Надвигающаяся зима, операция, многомесячная реабилитация — вот наши перспективы на ближайшее время. Но он сказал: «Я хотел бы попробовать. Я летал раньше». Сказал, как будто сказал: я дышал. Я начинаю искать. Параметры поиска: параплан или дельтаплан, Нью-Йорк, тандемный полет, клиент с ограниченной мобильностью в инвалидном кресле. Ссылки открываются одна за другой. Я не читаю — я сканирую. Сразу отбрасываю то, что нам не подходит: слишком далеко, нет тандема, «для начинающих» без уточнений, никаких упоминаний про людей с ограниченной мобильностью. Оставляю только те, где хотя бы есть намёк на опыт работы с людьми, как Леви. Звонок в первое место: — Здравствуйте, подскажите, у вас есть тандемные полёты? — спрашиваю ровно, почти безразлично. На том конце не поймут, как это важно для меня. — Да, конечно. — А есть опыт тандемов с людьми в инвалидном кресле? Пауза. Я её слышу сразу. Всего одна лишняя секунда, а я уже знаю, что мне ответят. — Ну… нет, но мы можем попробовать. Такого нам не надо. Я благодарю и прощаюсь. Набираю следующий номер. Там отвечают быстрее и увереннее. — Да, у нас были люди, которым требовалась помощь. Я выпрямляюсь и начинаю барабанить пальцами по столу. Это уже что-то. — Какая именно помощь? — Ну, мы им просто помогали на старте. Просто. Сначала меня раздражает это слово. В нашей ситуации нет ничего простого, и помощью на старте мы никак не обойдемся. После пары уточняющих вопросов становится ясно, что их уверенность держится на общем представлении, а не на опыте. Этого недостаточно. Ставить эксперименты на Леви мы не будем. Следующее место — Ellenville Flight Park. Я набираю номер и слушаю гудки. Параллельно читаю восторженные отзывы бывших клиентов и с мрачным сарказмом в духе Леви отмечаю, что люди, которые выпали из неба, отзыв не напишут. Особых надежд на Элленвилл у меня нет. Скорее всего, будет то же самое, что и в других местах. — Элленвилл, Лётный парк, — уверенный, спокойный мужской голос говорит без суеты, рекламной бодрости и фальшивого энтузиазма. — Здравствуйте. У меня довольно специфический вопрос. — Слушаю. — Мне нужен тандемный полёт для человека с травмой ноги. Он в инвалидном кресле и не ходит самостоятельно. Нужна подвесная система с полной поддержкой и помощь при старте и посадке. На том конце — пауза, но не такая, как в первом месте — не растерянная, а рабочая. Из того, что я слышу дальше, мне становится ясно, что я попала в правильное место. Мне не пытаются любой ценой продать услугу, а просто отвечают по делу, коротко и точно. — Понял. Да, с людьми с ограниченной подвижностью мы работали. Используем полную подвесную систему с поддержкой шеи. Инструктор разбегается на старте за двоих. При подготовке и при взлете помогают два-три человека. Какой вес и рост у клиента? Я на автомате называю вес и рост. Неужели получится? Мой фанат беззвучно молится неизвестно кому, закатив глаза к небу, и скрещивает указательные и средние пальцы обеих рук на удачу. — У вас что, ребенок? Мы до восемнадцати лет не берем, — озадаченный голос из Элленвилла озвучивает предсказуемую реакцию. — Взрослый, но маленького роста. — Хм… — доносится с того конца. Я молчу. Мне нечего ответить на это Хм… Но документы у нас теперь есть, и придраться им будет не к чему, как бы Леви ни выглядел. — Когда хотите записаться? Отлично. По росту, весу и возрасту вопросов больше нет. Теперь самое сложное. — В воскресенье. Послезавтра. Я понимаю, что это почти невозможно. Такие вещи бронируют за недели, а то и месяцы вперед. Но нам надо сейчас, потому что операцию могут назначить в любой момент. Человек на том конце что-то проверяет. Он долго молчит, и я уже думаю, что нам ничего не светит. И вряд ли я найду еще одно место, где есть нужный нам опыт. Секунды текут, пульс бьет мне в виски, я обнаруживаю, что задержала дыхание. И вот до меня долетает ответ из Элленвилла: — Вам повезло. Час назад один клиент отказался. Можем вас на это место поставить. В три часа дня — устроит? Если согласны, высылаю счёт для предоплаты. Проплатите, и вы записаны. — Согласны, — я спешу подтвердить, пока что-нибудь не сорвалось. — Имя клиента сообщите. Имя для записи, простая формальность, а у меня захватывает дух. Я сейчас в первый раз произнесу его имя для других людей в нашем мире! Остановите кадр! Этот момент войдет в историю! — Леви Аккерман, — я произношу с гордостью, с восторгом, почти в эйфории. Человек на другом конце звонка повторяет за мной деловым голосом, без малейшего интереса: — Аккерман… Так и запишем. Для него это ничего не значит. Он каждый день записывает десятки имен. Он не может знать, что сейчас произошло: сильнейший солдат человечества капитан Разведкорпуса Леви Аккерман наконец-то обрел свое имя в нашем мире. С именем у Леви просто какая-то кармическая беда. Полжизни он не знал своей фамилии и был «просто Леви». Потом он узнал фамилию, а здесь, в нашем мире, потерял и имя, и фамилию и все это время был «Джонни» Доу, а потом — просто номер. Но сегодня в суде он произнес Леви Аккерман, гордо подняв голову, а сейчас его настоящее имя появилось в ведомостях клиентов в Летном парке Элленвилла. Оператор сообщает мне последние детали: — Приезжайте, на месте все объясним и покажем. К сожалению, это еще зависит от погоды. Если не будет погоды, перенесем. Мы свяжемся с вами, чтобы зря не ехать. Да. Погода должна быть правильная. Будем надеяться, что с этим нам тоже повезет. Положив трубку, я некоторое время просто смотрю на экран ноутбука, где открыты фотографии — люди в небе, маленькие, почти нереальные, и огромная долина под ними. Я также читаю, что Летный парк основан летчиком-испытателем в отставке Гленном Сото десять лет назад. Я понимаю, что только что сделала то, что сама бы назвала «импульсивным решением под влиянием эмоционального фактора». Вот вам и подтверждение, что в теории я человек разумный, а на практике — вполне себе клинический случай. В квартире тихо. Леви в своей комнате, и я его не слышу. Сейчас я пойду приглашать его на праздник крыльев! Находу, мне неожиданно приходит в голову мысль, что если Леви захочет летать регулярно, то мы можем попробовать привлечь к этому Эстраду. То, что он не сдал нас в суде, говорит о том, что он друг. Единственный на данный момент человек, кроме меня, кто знает про Леви и будет держать язык за зубами. И он полицейский — в отличие от меня, он водит машину. Мы могли бы ездить вместе, если ему понравится эта затея. А почему нет? Если Эстрада байкер и любит крутой, рисковый спорт, то полеты — это как раз про него. Где мотоциклы, там и дельтапланы! И про УПМ он спрашивал. Дверь в его комнату приоткрыта. Я спрашиваю: — Леви, зайти можно? — Заходи. Он лежит на кровати и читает с планшета. В ушах наушники. До больницы он каждый день педантично складывал свой диван, убирал белье и раскладывал подушки по линейке. А после больницы он больше этого не делает. Просто застилает аккуратно. Можно предположить, что ему надоело, как надоело бы любому нормальному человеку, но мне кажется, что дело не в этом. Дело в том, что когда у него болит спина, лечь нужно срочно, и раскладывать диван нет ни времени, ни сил. — Леви, я нашла место, где ты можешь полетать на дельтаплане. Ты хочешь? Это будет тандемный полет с инструктором. — Да, — он даже не ждет, пока я закончу говорить. Ни секунды паузы, никакого сомнения в ответе. Он готов лететь прямо сейчас. Вот так! Ради этой искры в его живом глазу можно рискнуть чем угодно. Помоги нам, Эрен в Путях, чтобы все состоялось, и полет не был полетом Икара. Услышав его да, и я тут же делаю проплату в Элленвилл с телефона, чтобы не упустить наше место. Получив подтверждение, я с облегчением говорю ему: — Едем в воскресенье. Я посылаю тебе ссылку на сайт, где все описано и показано. Леви снова утыкается в планшет смотреть то, что я ему послала. А я обращаю внимание, что стена над его кроватью уклеена ровными рядами желтых стикеров с заметками. Последний раз я была в его комнате дня три назад, и ничего этого не было, а теперь эти стикеры везде. Одно слово бросается мне в глаза с нескольких бумажек — Хизуру. Япония. Япония? Почему именно Япония? Он изучает культуру? Историю? Исаяму? Вопросы множатся. Я вижу какие-то даты, что-то про самураев, и чайную церемонию, и еще стихотворение японское — хокку. Прочитать не успеваю, просто вижу по строчкам 5+7+5. Сама увлекалась когда-то, поэтому узнаю где угодно. Но Леви поднимает на меня взгляд, и я понимаю, что мне пора уходить. Я перестаю глазеть на его записи. Об этом потом. Я собираюсь уходить. В комнату входит Леви-кот и прыгает на кровать сразу под руку Леви Аккерману и там устраивается. Я смотрю на них с нежностью. — Все обговорено и оплачено. Подумай, что ты хочешь взять с собой. Наверху холодно, наверное, — я говорю глупости. Он знает, что значит быть в воздухе, а я нет. Не учи ученого, Амина. Все, я пошла. Вернувшись в гостиную, я несколько секунд сижу молча. Что я только что наделала? Глупость в квадрате. Леви незачем рисковать перед операцией. Все это может плохо кончиться. Тогда почему вместо паники я ощущаю глубоко внутри спокойную уверенность, что я все сделала правильно? Потому что физическое здоровье важно, но недостаточно. Можно сохранить тело и потерять человека. Леви нужно не только дожить до операции без дополнительных травм, он должен снова стать тем, кем он был прежде. Первым шагом к этому стало возвращение имени, а вторым мы вернем ему крылья — свободу в полете, высоту, скорость и ветер в лицо. Вот на этом поток рассуждений и внутренних метаний должен закончиться, но меня не оставляет странное ощущение, что не всё в этой истории решаю я. Что есть в этом ещё чья-то рука, чья-то странная логика. Как будто маршрут уже проложен кем-то, а я только иду по нему — шаг за шагом, делая выборы, которые только кажутся моими. Эрен в Путях. Я вдруг почти физически ощущаю присутствие Эрена. Только позвать его с нами я не могу. *** В воскресенье с утра я бегала, а Леви ездил в парке и занимался на спортивных снарядах. Потом мы вернулись домой, сходили в душ (каждый в свой), поели, покормили кота. Леви попил чай, а я кофе. Вещи с собой мы собрали еще вчера на все случаи жизни — тепла, холода, ветра. Дождя, града, снега и торнадо не ожидается. Будем надеяться, что погодному прогнозу можно верить. Теперь Леви сидит за столом и читает новости с айпеда. Он одет в плотные джинсы и джинсовую куртку бомбер. Он больше не возражает против джинс. Понял уже, что их носят все, и что это удобно, но упорно продолжает их гладить после стирки. Мы ждем машину, которая отвезет нас в Элленвилл. Минивэн на такую длинную поездку найти не удалось, будет обычный убер. Значит, Леви придется пересесть из своего кресла на сиденье в салон машины, а кресло сложим, и оно поедет в багажнике. Я не знаю, как это будет. Такого мы еще не делали. И вот по звонку от водителя нашего транспорта мы спускаемся вниз. Автомобиль цвета серый металлик припаркован у соседнего дома. У нашего дома не было места. Водитель открывает заднюю дверь с пассажирской стороны. — Доброе утро. Нужна помощь пересесть в машину? Леви бросает ему хмурый взгляд и отвечает сухо и холодно: — Помощь не нужна. Водитель кивает и отходит от двери, давая ему подъехать. Леви подкатывает кресло вплотную к машине, ставит на тормоз, чтобы оно не уехало, когда он будет переносить вес, и убирает подножку, чтобы не зацепиться. Я стою рядом и понимаю, что сейчас лучше не вмешиваться. Но я постою рядом на всякий случай, а потом сама сяду с другой стороны. Я видела, как он пересаживается из кресла на кровать, перенося вес на руках, много раз. Но пересесть в машину — это что-то, что он еще не делал. До этого мы всегда перевозились на транспорте, куда он мог заехать на кресле, и его пристегивали ремнями внутри. Сильно наклонившись вперёд, он на секунду замирает, выверяя положение тела. Потом берётся одной рукой за край машинного сиденья, а другой — за подлокотник своего кресла и толчком поднимает себя вверх. Я вижу, как у него напрягаются плечи, когда всё его тело на мгновение держится только на руках. Он смещает корпус в сторону машины настолько, насколько хватает длины рук, и опускается на самый край сиденья, удерживая равновесие. Мне кажется, что он сейчас соскользнёт, и я непроизвольно делаю шаг вперёд. — Не надо, — говорит он, не глядя, и я останавливаюсь. Он перехватывает руки и проталкивает себя глубже в салон — короткими, точными движениями. Теперь — ноги. Здоровую он заносит сразу. С больной приходится разбираться отдельно: он подтягивает её рукой, аккуратно, будто это не его нога. Водитель наблюдал это. Он ничего не сказал, но из его взгляда вдруг ушла легкость воскресного утра, которую я заметила, когда он приехал. Он складывает кресло, и оно отправляется в багажник. Все. Теперь моя очередь. Я обхожу машину и сажусь на свою половину сиденья с другой стороны. Мы сидим рядом, но не как пара, а как два пассажира на двойном сиденье. Мы не обнимаемся и не держимся за руки, но я ощущаю его близость очень остро. Как будто воздух между нами наэлектризован. И конечно я не могу не чувствовать его запах. До этого мы никогда не сидели рядом так близко. Мне кажется, что Леви некомфортно от этого, но он ничего не говорит. Ехать нам около двух часов, как обещали Гугл карты. Все это время дорога будет идти по интерстейту, большой, загруженной транспортом федеральной трассе. Леви смотрит в окно на проезжающие чудеса нашей техники — легковые и грузовые машины, огромные фуры. Он пару раз цыкнул, наблюдая, как два дальнобойщика на фурах выясняли отношения — кто кого обойдет. Они некоторое время ехали параллельно один другому в соседних полосах, полностью блокируя проезд всем остальным, и бешено сигналили друг другу. И все вокруг сигналили им. Каждый требовал уступить дорогу ему. В конце концов один из них отстал, и этот нонсенс на дороге прекратился. Ненавижу водить на трассе, особенно если у тебя маленькая арендованная машинка, а вокруг тебя — пятиметровые титаны, которые, если не сожрут тебя, то сотрут в порошок, как мельничные жернова. Сомнительное развлечение смотреть на бесконечный поток машин наскучило Леви, и он достает из рюкзака айпед. — Что ты делаешь? — спрашиваю я, с удивлением глядя, как он чертит что-то на экране. — Домашнюю работу по физике. Вот бы у меня было побольше студентов, которые бы так ответственно относились к домашней работе! Но все-таки мы едем за город отдыхать. — Леви, может отдохнешь? Вернемся, сделаешь. Его явно не интересует мое мнение. Даже не посмотрев в мою сторону, он говорит ровно и холодно: — Отдохну в гробу. Там все равно больше делать нечего. Вот грубиян. Ох. Ну ладно. Я тоже могу проверить почту на телефоне. В зеркале заднего вида я ловлю на себе сочувствующий взгляд водителя убера, но он, разумеется, не вмешивается. До самого Элленвилла каждый из нас занят своими делами, а водитель везет нас в плотном и шумном потоке машин и грузовиков. *** — Амина, мы приехали, — низкий голос Леви звучит прямо у моего уха. А? Что? Приехали? Я заснула прямо с телефоном в руках и недописанным письмом на экране. Во сне мышцы расслабились, и я сползла на Леви. Я обнаруживаю, что моя голова лежит у него на плече. И он не столкнул меня? Не разбудил и так и сидел неизвестно сколько времени с моей головой на своем плече? Я быстро поднимаюсь и украдкой проверяю, что с меня не текла слюна. Слава Богу, рот сухой. — Извини, — я хриплю со сна. — Заснула. Укачало, наверно, в машине. Что это было? Да ничего — он просто позаботился обо мне в своей манере и не стал будить. Я вздыхаю и мысленно вытираю тряпкой надпись розовым маркером на доске, которую успел нацарапать и разрисовать сердечками мой фанат: Амина + Леви = любовь до гроба. Ох. — Мы приехали? — я спрашиваю у водителя. — Не совсем, — он встречается со мной взглядом в зеркале. — С трассы сошли, и мы в городе, но Летный парк находится за городом. Туда еще полчаса ехать вверх по местной дороге. Вон там. Он показывает рукой. И правда — снизу видно, где это находится — на вершине небольшой горы или очень высокого холма. Видимо, оттуда стартуют планеристы. Я вижу в небе несколько движущихся точек. Мы едем дальше. Вот здесь можно и посмотреть в окно. Красиво. Каждые две минуты новый пейзаж в раме. Здесь старые горы, не скалы, а поросшие деревьями холмы. Местами мы проезжаем пастбища на склонах, покрытых еще зеленой травкой, и от этого похожих на плюшевые. На таких пасутся овцы. Просто пастораль и идиллия. В одном месте мы проехали ферму с ламами, которые стояли совсем близко к ограждению, и их было хорошо видно. Леви меланхолично смотрел в окно. Про лам спросил, что это за чудны́е звери — не то козы, не то овцы. Я объяснила, кто они, и что их разводят на шерсть или просто так, для экзотики. Попетляв в холмах, мы доезжаем до вершины самого высокого. Дальше ехать некуда, можно только развернуться и назад. Дорога заканчивается большой парковочной площадкой. Прямо за парковкой мы видим большой металлический ангар, из которого на наших глазах двое мужчин в комбинезонах выкатывают спортивный пропеллерный самолет. Он одноместный и такой маленький, что похож на игрушечный. Рядом с ангаром приткнулся вагончик — такой, какие ставят строители на время работ. Над дверью прибита простая табличка: Летный парк. За парковкой и этими строениями сразу начинается поле — ровное, зеленое, с аккуратно подстриженной травой, будто его готовят не к взлётам, а к празднику. По этому полю разбросаны дельтапланы — как гигантские разноцветные мотыльки, присевшие отдохнуть перед полётом. Несколько дельтапланов парят в воздухе. Я выхожу из машины и открываю дверь со стороны Леви. Водитель выгружает его кресло из багажника и подкатывает к двери. Я приставляю его под углом, как можно ближе, и ставлю на тормоз. Леви наблюдает за мной. Я не предлагаю помощь, чтобы его не раздражать. Просто стою рядом. Он проверяет рукой, что кресло не уедет, и в два приема переносит себя на руках из машины в кресло. Я забираю его рюкзак из машины и достаю «маскировку» — кепку и темные очки. Леви молча надевает их. Сегодня солнечный день, и это не выглядит странно. Мы готовы. Я отпускаю водителя. Обратно нас повезет другая машина. Нам нужно в офис. Это скорее вагончик с табличкой Летный парк, чем ангар с техникой. Пока я соображаю, Леви уже катится туда и по пандусу заезжает на крыльцо. Я догоняю, открываю дверь, и мы входим в офис Летного Парка. В офисе что-то типа конторки, за которой сидит мужчина лет шестидесяти, седой, крепкий, в летной куртке и заполняет какой-то бланк. Когда мы входим, он поднимает голову, а потом встает, выходит из-за конторки и подходит к нам. — Здравствуйте, — я обращаюсь к нему. — Амина Джойс и Леви Аккерман. — Здравствуйте, — коротко отвечает он; в его выправке и манере говорить читается армейская закалка. Значит, это и есть Гленн Сото — бывший военный летчик, основатель Летного парка. — Нашли нас. Добро пожаловать в Элленвилл. — Вы летали раньше? — он обращается к Леви. — На дельтаплане не летал, — тот отвечает ровно, вежливо и отстраненно. Как он всегда ведет себя с незнакомыми людьми, сразу создавая дистанцию. После чего у собеседника обычно отпадает желание еще что-то спрашивать. — Не страшно. Сейчас все объясним. Подпишите отказ об ответственности, и начнем инструктаж. Стандартная процедура везде, даже в Диснейлэнде. Если вы случайно покалечились или умерли, потому что на вас упал хрустальный гроб с Белоснежкой, или вас раздавило спешащей на бал каретой Золушки, компания ответственности не несет. Сами виноваты. Нам выдаются две формы с большим количеством текста, напечатанного мелким шрифтом. Внизу — место для подписи. Читать это бесполезно. Составлено юристами таким языком, что все равно ничего не поймешь, можно и времени зря не терять. Вот мы и не будем. Подписанные формы Сото убирает в папки. Пока мы возились с формами, Леви снял очки, чтобы видеть, и снял перчатки, чтобы взять ручку и подписать. Теперь Сото может по-настоящему рассмотреть его, и мы видим, что он действительно смотрит — пристально и напряженно. Мне становится тревожно. Не может быть, чтобы именно Сото его узнал. Аниме — это не в его возрастной группе. Леви тоже не нравятся эти смотрины, и он бросает на Сото хмурый взгляд, недвусмысленно давая понять, что он недоволен. Сото отводит взгляд и говорит: — Я вижу, с лишним весом проблем не будет. Не обижайтесь, что я смотрю. Мне нужно понять, как правильно закрепить вас в подвеске, чтобы было безопасно и для вас, и для пилота. Ну вот. Сначала глазел, потом косвенно обозвал недомерком. Сразу видно — солдафон без понятия о такте. Хорошо хоть не требует предъявить документы, что Леви больше восемнадцати лет. Ведь с его ростом, весом и обманчиво молодым лицом непонятно, сколько ему лет. Но видимо, шрамы и выражение лица у него не детское, поэтому вопроса о документах не возникает. Леви пожимает плечами. — Делайте, что нужно. — Будем делать. Сейчас будем вас инструктировать. Садитесь. Он предлагает мне стул и садится сам. Теперь мы с ним не будем нависать над Леви во время разговора. Это хорошо. — Значит так, — Сото попеременно смотрит то на меня, то на Леви. У него спокойный деловой голос, будто речь идет о поездке на прогулочных велосипедах в парке. — Сначала мы сажаем вас в подвеску и фиксируем ремнями очень плотно. Используем адаптивную тандемную подвеску, и она вас держит, а не ноги. Сото смотрит на нас, чтобы убедиться, что мы поняли. — Потом проверяем баланс, приподнимаем, убеждаемся, что нигде не тянет. В офис входит молодой парень в потертых штанах карго и видавшей виды флисовой куртке. Руками в перчатках он держит шлем и защитные очки. Сото кивает вошедшему. — А вот и ваш пилот, Джейк Гарнер. Опыт тандемов — пять лет. Покатает с ветерком! Джейк подходит к нам. — Джейк, — он представляется и протягивает руку. Молодой еще совсем. У меня возникает странное чувство, что я видела его раньше. — Добро пожаловать в Летный парк. Леви пожимает его руку коротко, без лишних слов. — Леви Аккерман. — Принес вам шлем и очки. Во время полета снимать нельзя, а то любая муха, при скорости 40 миль в час — как пуля. Леви забирает шлем и очки у парня. Он не летал в шлеме и в очках, никто из них не летал. Сото продолжает, инструктаж, а Джейк отходит от нас и проходит в помещение, смежное с офисом, а потом возвращается оттуда с двумя бутылками воды, на которых написано Ellenville Flight Park, и вручает одну мне, а другую Леви. Это будут наши сувениры. И еще фотографии, которые я попробую сделать снизу. — На старте вы ничего не делаете. То есть совсем ничего. Никакого участия. Джейк поднимет крыло, поймает ветер и пробежит. И вас просто унесёт, — Сото на секунду задерживает взгляд на Леви, как будто проверяет, услышал ли тот главное. — В воздухе можете смотреть, говорить, молчать — как хотите. Управление у пилота. Вы пассажир. — На посадке, — заканчивает Сото, — не пытайтесь встать. Оставайтесь в подвеске, вас примут, остановят и помогут выбраться. Всё просто. Он делает паузу, давая время всем инструкциям уложиться у нас в головах, и смотрит сначала на Леви, потом на меня: — Вопросы есть? За все это время Леви не проронил ни слова. А теперь сказал, сухо и спокойно: — Вопросов нет. Я готов. Я вижу, как Сото бросает на него взгляд не то с недоумением, не то с любопытством. Наверное, нечасто им встречаются люди, которые никогда не летали, но при этом не волнуются, не паникуют, громко или про себя, и не задают миллион вопросов. *** Нас подводят к дельтаплану. Рядом на земле лежит какая-то приспособа. Что-то среднее между креслом и рюкзаком: плотная ткань, сложенная в виде сиденья с глубокой спинкой, по бокам свисают ремни, и стропы уходят вверх к крылу. Вот это и есть подвеска, в которой полетит Леви. — Сюда, — говорит Джейк и расправляет подвеску, раздвигая ткань руками. Теперь становится понятно, как в этом сидеть — сиденье углубляется, спинка встаёт, ремни ложатся в стороны. Леви подъезжает ближе. Он смотрит на подвеску сверху вниз — не как на предмет, а как на задачу, которую нужно решить. — Пересаживаем, — коротко говорит Сото. Джейк становится с другой стороны. — На счёт три. Леви кивает. Они берут его под руки и под бёдра, синхронно поднимают и сажают в подвеску. Ткань тут же принимает форму тела, как будто подстраивается под него. Леви оказывается ниже, чем был, и глубже. Его почти не видно из этой конструкции, и он выглядит еще меньше, чем обычно. — Ногу, — говорит Сото. Леви сам берёт её руками и укладывает в нужное положение. Я подхожу поближе и присаживаюсь на корточки рядом с ним. — Тебе удобно? Спина не болит. — Нет. Все хорошо. Над нашими головами Джейк и Сото обсуждают план полета и еще какие-то технические детали тандема с полной поддержкой пассажира. И все-таки пацан определённо кого-то напоминает мне. Я всматриваюсь в лицо и напрягаюсь, пытаясь вспомнить. Русые волосы с небольшой рыжиной, какой-то пух на подбородке, который только собиратся стать бородкой. Немного вытянутое лицо. Кто-то из моих бывших студентов? Я стольких учила в моих курсах по двести человек в потоке, что все лица давно слились у меня в голове. Не помню. И вдруг я слышу, как Леви тихо говорит: — Сопляк похож на Кирштайна. Я вздрагиваю и всматриваюсь в лицо парня. Леви прав. Это просто трип какой-то. Я знаю его, но не потому что мы знакомы, а потому что видела его тысячи раз на экране. Как будто кто-то рисунок из аниме с помощью ИИ перевел в фотореализм и оживил. В последнее время я часто вижу видео с таким фанатским творчеством на разных платформах. Парень выглядит самоуверенным. Ведет себя так, будто ему море по колено, и он уже видел все, что жизнь может показать. Но, как и у Жана, где-то глубоко в глазах я вижу сомневающуюся душу человека, склонного к рефлексии и вовсе не уверенного в своей непогрешимой правоте. Джейк подходит и опускается на колени в траву рядом с Леви. Мальчишка должен пристегнуть его ремнями в подвеске, а потом подвеску прикрепить к раме планера на мощных карабинах и поднять. Сото наблюдает, как Джейк пыхтит, застегивая ремни. Сначала под бёдрами — они широкие и плотные, и защёлкиваются спереди. Щелк. Потом грудная стяжка — тянется поперёк корпуса. Щёлк. Плечевые ремни — подтягиваются сверху, фиксируя спину. Щёлк. Леви принимает эту фиксацию, которая у большинства людей вызвала бы панику и ощущение потери контроля, совершенно спокойно, без напряжения и внутренней защиты. Даже я вижу, что ремни недотянуты. Джейк боится перетянуть и причинить боль. Я вижу, что Сото готов вмешаться. Это у него есть опыт с такими клиентами, как Леви, а Джейк, похоже, такого никогда не делал, и ему не по себе от навалившейся ответственности. Что если клиент-инвалид пострадает? Теперь Леви почти не видно из этого кокона. Он в нем утонул. И вдруг я слышу оттуда низкий, строгий голос: — Эй, Джейк, затягивай сильнее, особенно вокруг бёдер. Я не хочу летать без планера. Сото усмехается в усы. Мальчишка неуверенно смотрит на него. Клиент не должен руководить инструктором и не может знать больше инструктора, что и как делать. Они же не знают, что Леви большую часть жизни провел в ремнях. Леви повторяет уже более жестко и настойчиво: — Что ты застыл? Ворон в небе потом считать будешь. Затягивай, или я сам, хоть это и против ваших правил. Это звучит как приказ командира. Услышав такое, уже хочется с кулаком вжатым в грудь, орать на пределе легких: «Есть, сэр! Так точно, сэр! Будет выполнено, сэр!» Сото не мог этого не уловить. Он пристально смотрит на Леви, а потом хмурится и говорит: — Значит в кресле не из-за аварии по пьяне. Где служил, Аккерман? Черт. Только этого нам не хватало. Расспросов про военное прошлое. Сейчас еще спросит, на чем летал. Мне удается сообразить, что сказать в ответ, быстрее чем Леви. Всё-таки это мой мир. — Спецоперации. Неразглашение двадцать лет. Леви вытягивает шею из своего «рюкзака» и смотрит на меня с возмущением. Я читаю на его кислом лице: дерьмо, дерьмо, дерьмо и снова дерьмо. Но Сото не удивлен моим ответом. Для военных подписки о неразглашении на разные сроки — дело обычное. — Вижу, с ремнями знаком. С парашютом прыгал? Десантник? — спрашивает Сото. — Понял, задавать вопросы не буду. Скажи хоть, до чего дослужился. — До капитана, — говорит Леви мрачно. И Джейку: — Еще тяни. Все болтается. — Затяни сам, — говорит Сото. — Разрешаю. Внутри подвески начинается возня, и раздается щелканье пряжек. Леви обкрутил себя ремнями мгновенно. Еще бы. Больше полжизни прожил с УПМ, прикрученным к телу. Я не знаю, что ожидать, когда его поднимают в подвеске. Дома я смотрела видео про полетный инструктаж новичков. Люди дергались, хватались за ремни и за все подряд, заваливались вбок. Но Леви не делает ничего. Вообще. Только на секунду подаётся корпусом вперёд, потом чуть уходит назад — и зависает, ровно, как будто эта подвеска его дом родной. Тело само находит положение, и подвеска держит его полностью, без участия ног. У меня в голове щёлкает, не хуже пряжки ремня. Я это уже видела. Все это ужасно похоже на тренировочный стенд для кадетов в АТ. Сначала надо научиться правильно держать тело в системе ремней, не летать, а висеть. Я помню эти кадры — кадеты, подвешенные в ремнях на стенде, болтаются, не могут поймать центр, хватаются руками за воздух, пока им орут держать баланс, и редкие — те, у кого получается сразу — просто висят. Ровно. Как будто тело само знает, где у него вертикаль. Я помню, как повиснуть никак не получалось у Эрена. Потом выяснилось, что Шадис сломал УПМ, чтобы Эрен провалил экзамен и не попал в армию. Любивший мать Эрена, Карлу, Шадис хотел уберечь его от опасности. А Леви никогда не тренировался на стенде. Он и Фарлан научились летать на украденных у военных УПМ без инструкций и тренинга. Мне смешно — Леви ветераном попал на тренировочный стенд для «сопляков». Ох он ненавидел весь этот рекрутский тренинг, когда попал в разведку. А особенно армейскую муштру, когда над солдатами издеваются, как могут, и относятся без малейшего уважения. Муштровать Леви было опасно для жизни. Джейк тянет за стропы, проверяя натяжение; подвеска собирается, плотнее обхватывает тело. — Не давит? — Нет. Его опускают. Леви еще немного подтягивает ремни. — Сам управлять хочешь? — спрашивает Сото. — На подъеме просто сиди и ничего не делай, а как выйдете на глайд, Джейк даст клеванты. Сам порулишь, только без резких движений. Леви кивает, что понял. Коротко, спокойно и без энтузиазма. Вид у него хмурый, будто заранее разочарованный. Как всегда. Но эти люди его не знают, и им кажется, что что-то не так. Он не задает вопросов, не волнуется, а просто ждет, когда все начнется. — Всё, — говорит Джейк. — Готов. Они выходят на старт. Теперь я вижу их со спины — две головы в серебристых шлемах. Оттуда начнется разбег, потом — прыжок, и они в воздухе. Они полетят, но тогда почему дух захватывает у меня? Я стою посреди поля немного в стороне. Рядом со мной кресло Леви. Я смотрю, как они готовятся к старту, и вдруг меня охватывает паника. Сото сказал, что Джейк даст Леви клеванты. Значит, он сможет управлять сам, а не просто быть пассажиром. Этого не должно произойти. Он не должен управлять. Джейк не имеет представления, кто летит вместе с ним. Но ведь это не УПМ, и Леви не умеет этим управлять. Он «рванет штурвал на себя», потому что захочет выше или быстрее, и оба разобьются. — Леви, Леви, — кричу я и бегу к ним со всех ног, в ужасе, что не успею. Но тандем останавливается. Трое мужчин смотрят на меня выжидательно. — Помеха на старте, — смеется Сото. — Не волнуйтесь, все будет в порядке. Леви, грозно сдвинув брови, смотрит, как я пытаюсь отдышаться. Я вижу это даже через летные очки. — Ну что еще? — но его недовольство мне сейчас по барабану. Он разобьется и с ним разобьётся похожий на Жана Джейк. — Леви, — я наклоняюсь к нему и говорю тихо, чтобы слышал только он, — это не УПМ, ты не умеешь таким управлять. Пожалуйста, будь сегодня просто пассажиром. И тут происходит что-то, от чего у меня пропадает дар речи. Хорошо, что я уже сказала все, что надо. Леви протягивает правую руку и кладет ладонь мне на затылок, поворачивая мою голову и заставляя смотреть себе в глаза. А потом немного отталкивает мою голову от себя. Это тот самый жест, который он несколько раз делал с Ханжи. Может, она, как и я, была слишком близко к его лицу и брызгала слюной? Он меня отодвинул, но сделал это… ласково? — Я знаю, — говорит он. — Сегодня я пассажир. Рухнуть оттуда и еще сопляка за собой утянуть я не планирую. Джейк, которого назвали сопляком, почему-то не возражает, а просто смотрит на меня и на Леви. Я прихожу к выводу, что эта аура командирского авторитета действует на мальчишек как взгляд удава на кроликов. Леви с нетерпение смотрит вперед. Я понимаю, что мешаю, и отхожу. И вдруг у меня возникает странное чувство — будто я тоже очень хочу полететь вместе с ними, будто я тоже раньше летала, а теперь больше не летаю. Откуда это? Все мои полеты были на самолетах, как у всех нормальных людей, и я никогда не любила летать. Мимо меня проносится запах мыла и альпийской свежести, и дельтаплан уходит по полосе разбежки: Джейк бежит, ускоряясь с каждым шагом, а Леви сидит в подвеске, неподвижный, как часть планера. Ткань крыла над ними наполняется ветром и начинает жить своей жизнью. Абсурд — один человек бежит к обрыву, унося за собой другого. Я смотрю, как они достигают края и исчезают, будто их поглотила земля. Я непроизвольно вскрикиваю и в панике смотрю туда, где они исчезли. Несколько невыносимых секунд пустоты — ни звука, ни движения, только ветер в ушах. Здесь наверху очень ветрено. И вдруг снизу всплывает крыло. Плавно, без рывков, как будто его подхватили невидимые руки, дельтаплан начинает набирать высоту, скользя вверх и в сторону, находя воздушный поток, как гигантская, невозможная бабочка. В полном восторге я делаю фотографии, пока они не улетели слишком высоко, куда без хорошей оптики не достанешь. *** Дельтаплан парит в высоте. Я смотрю вверх, задрав голову. Видеть Леви я больше не могу, но понимаю, что он там, где должен быть. И вдруг думаю: а захочет ли он возвращаться? Если там, наверху, он снова тот, кем был раньше — без боли, без ограничений, без этого кресла — захочет ли он обратно? Я не знаю, что он чувствует. Но мне кажется, что это должно быть похоже на возвращение. Что его тело вспоминает — как держаться в воздухе, как быть лёгким и не быть привязанным к земле. И пока он там, он перестаёт быть человека в кресле. Рядом со мной стоит Гленн Сото. Он смотрит вверх, проверяя, все ли там в порядке. А потом поворачивается ко мне и говорит: — Помогаешь ему, девочка? — Сото смотрит на меня проницательным взглядом ореховых глаз. — А он кроме войны, пожаров и своих мертвых ничего не видит? Мне становится не по себе — в этой одной фразе уместились все учебники по травме, известные человечеству. Я отпускаю глазами крошечных Леви и Джейка в безоблачной синеве и поворачиваюсь к нему. Не знаю, что сегодня происходит. Похоже, сегодня день какой-то таинственной связи между нашим миром и миром АТ. Сначала мы увидели в Джейке Гарнере Жана Кирштайна, а теперь я отчетливо вижу перед собой Тео Магата, марлийского маршала и очень мудрого человека. Хотя внешне Гленн Сото на Магата не похож, но это неважно. Важна суть — он командир, заботящийся о людях, имеющий сильнейшее чувство долга и ответственности перед человечеством, как у парадизовцев, только с другой стороны. Вот так Исаяма показывает, что нет никаких сторон. Что стороны — это от дьявола. Есть только люди, которые принимают решения, приносящие облегчение или невероятные страдания другим людям. Наверное, где-то в двенадцатом измерении наши миры сегодня пролетают близко друг к другу, как комета Галлея периодически подлетает к Земле. И суперструны Путей сегодня звучат ансамблем в нашем мире и в их. — Дай ему время. Он вернется. Знаю, потому что сам такой был. Разумеется, Сото не знает, что в нашем случае все гораздо сложнее. Но он прав, и я буду ждать столько, сколько понадобится, и буду помогать всем, чем могу. — Приезжайте еще. Летающий человек должен летать. — Поэтому мы здесь, — говорю я. — Приедем обязательно. Только через время. Леви будут будут делать пересадку бедра. Мы еще не знаем, когда будет операция. А потом — восстановление. Когда приедем в следующий раз, он уже будет ходить сам. — Я надеюсь, — торопливо добавляю я. — И в следующий раз я тоже хочу попробовать. Полететь. Сото кивает, и я вижу улыбку на его лице, но эта улыбка не на губах, а в морщинках вокруг глаз. И в этом он тоже похож на Магата. А потом Сото зачем-то уходит в офисный вагончик и через несколько минут возвращается с фотокамерой с огромным зум-объективом. Вся эта дура с оптикой весит тонну, но она приблизит для нас Леви в небе, чтобы я увидела его не точкой, не мелкой фигуркой, которую не видно за инструктором, а действительно увидела. Сото ловит кадр, и затвор камеры несколько раз щелкает. Он просматривает снимки на маленьком экранчике камеры и, я вижу, как он усмехается и качает головой: — Вот одноглазый чертяка, снял все-таки очки. Оставшийся глаз ему, видите ли, надоел. Сото показывает мне фотографии. Он прав. Леви снял очки. И я вижу его лицо близко, крупным планом, и он не знает, что его снимают. Сото поймал поистине канонный кадр в нашем мире. Вот таким Леви рисовали, когда он летал — лицо подставлено ветру, ветер в волосах, в глазах сила и уверенность. И на губах — улыбка. Он улыбается там наверху, в своей стихии, человек, который снова полетел. Меня пробило на эмоции. Мой фанат внутри устраивает фейерверк из разноцветных дымовых шашек. Господи, какой сегодня день! Правда ли это, что в глазах летчиков — небо, а моряков — море? Не потому что глаза голубые, а есть что-то еще, чего нет в глазах людей, ходящих по земле. Глаза по цвету радужки могут быть совсем не небесные или морские, и все равно у летчиков плещется в глазах голубая высь, а у моряков — шумит прибой. Я думаю, что Леви счастлив сейчас. Но когда он спустится с небес в прямом и переносном смысле, я не увижу счастья на его лице. Его улыбка, это не улыбка солнца, как у Эрвина, а улыбка Луны, спокойная меланхолическая, тихая как отраженный свет. Леви глубокий интроверт. Он редко выходит из себя и еще реже впускает кого-то внутрь. Но даже если я не увижу улыбку на тридцать два зуба, я еще долго буду видеть небо в его глазах. Перед отъездом, я получаю на телефон фотографии, которые сделал Гленн Сото. Я посылаю их Леви, а потом, повинуясь неизвестно откуда взявшемуся импульсу, я отсылаю одну фотографию Раулю Эстраде. Почему мне хочется поделиться этим моментом именно с ним — ХЗ. Но это ощущается очень правильным. Через несколько минут мне приходит ответ — поднятый вверх большой палец.