Теория супер струн или эффект наблюдателя

Я еду домой с работы. Сидя у окна в полупустом автобусе, я провожаю взглядом знакомый городской пейзаж за окном. Леви написал мне, что он уже дома. Это хорошо. Сегодня к нам первый раз придет куратор из социальной службы штата. Мы должны будем показать ему, как мы живем, и что у нас все в порядке и соответствует нормам. А как мы живем? Мой мозг начинает отматывать назад события последнего времени. После суда прошло две недели. Я крутилась как белка в колесе, устраивая все что нужно. Мы оформляли документы, получали для Леви удостоверение личности и карточку социального страхования. После чего завели для него счёт в банке, куда штат будет начислять его пособие. Теперь в его кошельке лежит новенькое удостоверение с фотографией и платежная карта на его имя. Эти карты, как и другие документы, надо было подписать. И я с интересом наблюдала, как сильнейший солдат человечества раздавал автографы. Леви ставил подпись одним привычным движением, не глядя. Так делают люди, которые подписывали бесчисленные приказы и отчёты. Его подпись, четкая и разборчивая, была практически одинаковой везде. Что еще происходило? Я вернулась в секцию по тайскому боксу. Как и ожидалось, я отстала от других, пока не ходила, и на первой после возвращения тренировке в спарринге меня конкретно излупили. Когда я пришла домой, вся скособоченная и в синяках, Леви хмыкнул, посмотрев на меня, и сказал, что пропускать тренировки нельзя. Нужно или заниматься, или бросить. Бросать я не буду. На второй тренировке меня уже так не пробивали. Чтобы не выходить из формы, я через день бегаю по утрам. А Леви три недели назад стал «колумбийцем». Он ходит на занятия, ездит на кампус сам и только один раз, когда был дождь, ездил на автобусе. Периодически он рассказывает мне, что он узнал. Иногда задает вопросы, но чаще спрашивает у ИИ. Про современные события я теперь узнаю от него. Он рассказывает сухо, мрачно, не только потому что это его характер, но и потому что ничего хорошего нигде не происходит. Мы все в дерьме по шею — и это то, к чему он привык. Если бы все было хорошо, все бы вышли к морю, и мир был бы до омерзения счастливым, он бы потерялся и не знал, что ему делать. Ему пришлось бы перекраивать себя под счастливую жизнь. А так — все в его зоне комфорта. Эта мысль заставляет меня улыбнуться. Каждый день Леви собирает мне с собой ланч и кормит нас в завтрак и в ужин. Еда у него простая — мясо или бобы, тушёные с овощами, никаких изысков, но всегда так вкусно, что на тарелке ничего не остается. Если я дома, когда он готовит, то мне разрешается помогать и присутствовать. Иногда в обед мы встречаемся в студенческом центре и едим вместе. Он сказал, что днём заезжает туда, где оборудованы комнаты для людей с ограничениями, чтобы принять лекарство и немного поспать. В среду Леви испёк ягодный пирог для моей группы, и на следующий день я отнесла его в лабораторию. Пирог исчез мгновенно — до последней крошки. Тарелки вычистили так, будто их мыли или вылизали. Я поблагодарила Леви, а про себя иронизировала, что в моей кухне, где в мою бытность никто никогда не готовил, открылся исторический ресторан эпохи джаза и сухого закона — Кухня Леви Аккермана. На стену просто просится лозунг à la двадцатые — «Кормим вкусно, сытно». В субботу мы ездили на рынок за продуктами. Моя сумка-тележка ведет себя примерно, развалиться не собирается и позволяет увезти провианта столько, сколько захочет закупить мой шеф-повар. Как раз за день до этого Леви перевели его пособие, и он на рынке расплатился за все сам. Заходили за хлебом к «хлебной Аманде», чем привели ее в восторг. То есть не «мы» вдвоем, разумеется, а Леви. Нам дали перепробовать все виды хлеба, и мы купили большой баварский каравай из ржаной муки с тмином и кориандром. А впридачу Аманда дала Леви несколько ватрушек-дэнишей с разной начинкой. Он не стал отказываться, и ватрушки мы забрали. Автобус качает на повороте, когда мы проезжаем Icecream Depot. Из дверей кафе вываливается компания студентов — темноволосая девушка и двое парней, брюнет повыше и блондин пониже. Они оживленно разговаривают, жестикулируют и смеются, но в автобусе, за толстым стеклом я их не слышу. Зато вспоминаю, как Леви три раза делал мороженое в подаренном мороженщиками устройстве. И с каждым разом получалось все вкуснее и вкуснее. У последнего текстура была просто шелк. На рынке, в числе прочего, мы купили японский цитрус Рука Будды. Леви натёр цедру и посыпал мороженое сверху. Мы отвезли наш шедевр попробовать ТиДжею и Джонатану. А они нас угостили каким-то сложным апельсиновым щербетом для своих клиентов, у кого непереносимость молочного. В результате, я, кажется, мороженого наелась на всю оставшуюся жизнь. Я смотрю в окно. Теперь, когда на деревьях нет листвы, есть ощущение, что неба стало больше. Оно уже не голубые лоскутики в зелени, а бескрайняя высь между домами, как тогда в Элленвилле, где не было деревьев, и Леви летал. Я напечатала для него фотографии — те, что Сото сделал на большую камеру. Сото ругался, что Леви снял очки, но снимки вышли потрясающие. И теперь фотография Леви в небе стоит у него на подоконнике — рядом с распечатанными кадрами из аниме, аккуратно вставленными в рамки. Его подоконник похож на иконостас гиперфиксанутого фаната, где вместо изображений святых — арты с персонажами АТ. Только для Леви это не рисунки. Это фотографии его близких. Кушель и Кенни, Эрвин, Ханжи, Эрен, Микаса, Армин, его отряд и другие — они занимают почти весь подоконник. На рамках и на стеклах нет ни пылинки. Достаточно бросить один взгляд, чтобы понять — все эти люди остались с ним, в нëм, он их держит и не отпустит никогда. Глядя на голые ноябрьские деревья за стеклом, я почему-то вспоминаю, как в прошлый четверг мы с Леви конкретно столкнулись лбами из-за Флоры, моей помощницы, которая должна была прийти в пятницу убираться. Леви ее ни разу не видел и не знал про нее. Я не рассказывала, потому что подозревала, что он выест мне весь мозг, когда узнает про Флору. В его представлении, только зажравшиеся свиньи нанимают других людей убирать свой срач. И я не ошиблась. Вот как это было. Два Леви на кухне сидели за столом. То есть Леви Аккерман сидел за столом, а Леви-кот сидел рядом с ним на своем стуле. Леви Аккерман что-то слушал с айпеда в наушниках и конспектировал, а Леви-кот укладывался спать. Набравшись храбрости и прикрывшись воображаемым щитом — на случай, если сейчас начнется обстрел аккерманским льдом, — я осторожно завела разговор: — Леви, завтра придет моя помощница здесь убираться. Он смотрел на меня, словно не понял, что я ему сказала. — А-ааа? Какая помощница? Что делать? — Ее зовут Флора Хернандез. Она помогает мне поддерживать здесь порядок. От возмущения он потерял дар речи. По его потемневшему взгляду я поняла, что сейчас рванет. И пока на меня не полился словесный поток из «дерьма» и «грязных зажравшихся свиней», я быстро выпалила свои объяснения — зачем мне это нужно: — У меня нет времени ни на что, и Флора много лет помогала мне с уборкой, с закупками, она приходила и была здесь, когда делали ремонт, а потом убирала. Без нее я бы пропала. — Это было раньше, — Леви сказал как отрезал. — А теперь нас здесь двое. У нас есть Румба, телескопическая швабра, посудомойка и мыло, отмывающее все на свете. Сами справимся. — А у тебя была прислуга на Марли! — огрызнулась я. — Ты сам сказал. Он скривился, будто я ткнула в старую рану. — Да, была. Когда я не мог передвигаться и ничего не мог делать сам. Твоя Флора убирает так же скверно, как моя марлийская прислуга? — он как вулкан, только извергается не лавой, а льдом и ядом. Пора прикрываться щитом. — Тем более пинком под зад ее. Я свою несколько раз выгонял, пока не выгнал с концами. Устроил все так, чтобы мог доставать сам, а пыль по верхам мальчишка Фалько протирал. — Вот видишь, значит нужен кто-то пыль по верхам протирать? — Сама протрешь. Руки есть, на ногах стоишь, вот и пользуйся. Еще деньги платить прислуге, чтобы пыль по верхам протирала. Немного повздыхав, я начала объяснять ему про Флору, чтобы он понял: — Леви, Флоре нужна работа, а мне нужна ее помощь. Она работает в агентстве, и ей не только платят зарплату, но и дают медицинскую страховку на всю семью. У нее мать тяжело больна. Без страховки ее не будут лечить, и она умрет. Флора не может потерять работу. — Какое у вас доброе общество, — процедил Леви сквозь зубы. — За сто лет не научились о стариках заботиться. В этом он прав. Это позор. Флора и ее мать приехали из Гватемалы. Они иммигранты, и поэтому им не положено ничего от нашего замечательного государства. У них есть только то, что они заработают сами. Флора с матерью попали сюда, потому что их деревню в Гватемале в буквальном смысле стерли с лица земли. Как Рагако. Сначала военные в деревне устроили облаву на наркодельцов, а потом приехали на джипах вооруженные до зубов боевики картеля и сожгли деревню из огнеметов. Те немногие, кто остались живы, разбежались, и Флора с матерью приехали в Нью-Йорк по приглашению дальней родственницы. А потом здесь остались нелегально. Все это вкратце я рассказала Леви и увидела, как у него на лбу залегла складка. Он уткнулся в экран — и гневная речь про расточительство и ленивых свиней заглохла. Он долго молчал, а потом сказал с кислотой в голосе: — Пишу эссе по геополитике про нарковойны в латинской Америке. Читал только что про такое. Черт с ней. Пусть приходит. У тебя пусть убирает и делает, что там тебе надо. И пыль по верхам пусть протирает, и с люстр. И шторы пусть снимет постирать, а ко мне и в кухню, чтоб не совалась. Я мысленно поделила территорию на зоны влияния. Скажу Флоре, что уборка нужна в моей спальне, ванной, гостиной и коридоре. А комнату Леви убирать не надо, и кухню тоже. В идеале — чтобы она пришла, когда его нет дома. Тогда они точно не подерутся. Вот он Леви, весь в этом: колючки свои выставил, заявил, чтобы на его территорию не совались, но увидев человека в беде, не откликнуться он не смог. В пятницу вечером я пришла с работы и нашла Леви и Флору, пьющих чай в кухне. Что и требовалось доказать: у Леви Аккермана при упрямом, мрачном и в общем скверном характере — большое сердце. А вот и моя остановка. Я поднимаюсь и выхожу из автобуса. *** Мы поели и теперь ждем прихода социального работника. Нашего куратора зовут Алекс Фишер. Имя нам уже сообщили. Цель его прихода — проверить, соответствуют ли условия проживания требованиям: есть ли у Леви все необходимое, не ущемляю ли я его права и не устраиваю ли тут бытовой концлагерь. Также он должен разъяснить, какая помощь Леви положена от штата как человеку с инвалидностью. Мы ждем в кухне и занимаемся каждый своим делом. Я строю графики с данными за сегодняшний день, а Леви что-то печатает на новой клавиатуре для айпеда. Мы купили её, потому что писать ему приходится много: задания идут по всем курсам, а набирать на экране длинные тексты слишком медленно и неудобно. Сначала печатать он не умел, и ему было трудно. Он тыкал в клавиатуру одним пальцем или двумя, но сейчас уже приспособился — печатает двумя руками и гораздо быстрее. Куратор опаздывает. Леви недоволен. Он демонстративно поглядывает на свои часы, давая мне понять, что это свинство, и что в моем дерьмовом мире даже прийти вовремя никто не способен. И, разумеется, в этом виновата именно я. Ведь здесь больше никого нет, кому это можно высказать. Ох Леви. Глядя в экран, он сообщает мне между делом ровным, спокойным голосом: — Через час я уйду. Если не придет за час, пусть приходит в другой день. От неожиданности я дергаю рукой, и график, который я строила, но еще не успела сохранить, исчезает с экрана. Что он только что сказал? Куда он собрался? Вечером? Амина, остынь. Дыши на четыре счета и возьми себя в руки. Он не обязан мне отчитываться. Конечно нет. Но… хотя бы предупредить заранее? Даже руммейты так делают. Мало ли что может случиться. Это Нью-Йорк, и Леви здесь недавно. Я буду волноваться. Но больше всего меня кроет от того, что у Леви Аккермана теперь есть «свои дела» и свои планы, которые не включают меня. Мой фанат задумался и загрустил. Его не приняли в игру. Я не буду ничего расспрашивать. Захочет, расскажет сам. Я наливаю себе кофе и возвращаюсь за стол к своим графикам. Но работа напрочь ушла из головы. Я просто пью кофе и гоняю в голове предположения — куда он идет. А если у него свидание?! Встретил кого-то в университете? Мысль приходит внезапно и бьет точно под дых. И пока я пытаюсь убедить себя, что не имею никакого права лезть в его жизнь, раздается звонок в дверь. Я иду открывать, Леви едет за мной, и мы впускаем куратора Фишер в квартиру. И тут выясняется, что Алекс Фишер — это не он, а она. Молодая женщина, брюнетка с розовой прядью в длинных волосах и красивой татуировкой на руке с чьим-то именем. Леви с подозрением смотрит на розовую прядь, на татуировку и поджимает губы, но молчит. Он уже начал привыкать, что стандарта на внешний вид у нас нет. Его грозовой глаз полуприкрыт, и он всем видом выражает, что ему ни до чего нет дела. — Здравствуйте, я Алекс Фишер, ваш куратор из социальной службы штата Нью-Йорк. А вы Леви Аккерман и доктор Амина Джойс? Задавая вопрос, она смотрит на Леви. Мой ответ ей не требуется. Леви молча и холодно кивает головой. Похоже, ее опоздание сильно разозлило его. — Отлично. Рада познакомиться. Приступим к делу. Господин Аккерман, вам нужно будет подписать несколько форм, и доктор Джойс должна подписать договор аренды. Где мы можем сесть? Когда я слышу «господин Аккерман», меня немножко приподнимает над полом от гордости. Моя афера сработала. Мы победили! К тому же слышать «Леви Аккерман» от других людей приводит меня в фанатский транс. Его имя звучит в нашем мире! Леви Аккерман официально существует в нашем мире! Леви Аккерман куда-то собирается идти сегодня вечером «по своим делам»… Ох. Мы проводим Фишер в гостиную, где она садится на диван. Я подвигаю к ней журнальный столик, чтобы она могла разложить документы. — Просьбы, жалобы есть? Вот так. С места в карьер. Обмена любезностями при знакомстве протоколом не предусмотрено. Я открываю рот сказать, что жалоб нет, но Леви опережает меня: — Вы должны были прийти в четыре. Из-за вашей задержки я опаздываю по делам. В следующий раз будьте пунктуальны, — его сухой, официальный тон имеет «температуру» близкую к абсолютному нулю, а презрительный взгляд дает понять, что представление о ней он уже составил. Но Фишер не собирается оправдываться или извиняться: — Задержалась у предыдущего клиента. Такое случается. Другие жалобы есть? — Нет. От сухости в его голосе земля может иссохнуть и потрескаться, как в пустыне, но Фишер не обращает на это внимания. Интересно, социальных работников так учат, что у инвалидов жизнь не пряник, и что радушный прием ожидать не следует? Выполнил свои обязанности и побежал дальше, к следующему клиенту. Тяжелая работа, за которую редко говорят «спасибо». Чаще встречают жалобами и провожают претензиями. Фишер спрашивает Леви, получил ли он пособие за этот месяц. В ответ он молча кивает. Мне кажется, что она ждет, что он что-нибудь скажет, но Леви молчит, и тогда, не дождавшись его реакции, она начинает перечислять все виды помощи, которые положены ему: — Сэр, по законам штата, ваше пособие будет индексироваться раз в год с учетом инфляции. А еще вам выделено три часа помощи в день со всем, что нужно — с едой, уборкой, стиркой, туалетом и душем, прогулкой. К вам будет приходить помощник или помощница. Леви слушает эти перечисления и все больше мрачнеет. Я уже знаю, что от помощи он откажется. Хватит нам Флоры. Он видит помощь как унижение, как зависимость от других, как потерю себя. Куратор Фишер получает от него очень вежливый, холодный и надменный ответ: — Помощник мне не нужен. Я все для себя делаю сам. Она немного удивлена, но не настаивает: — Хорошо, тогда подпишите отказ. Леви подписывает форму. Мне кажется, что Алекс Фишер совсем недавно получила свою лицензию на работу, потому что она делает и говорит все по протоколу, как ее в магистратуре учили, и боится от него отступить, чтобы не вляпаться в неприятности. Ей еще предстоит узнать, что жизнь не происходит по инструкции. Особенно, если речь идет о Леви Аккермане. — По медицине вы приписаны к клинике Bellevue в системе NYC Health. Можете выбрать лечащего врача через их портал. Там и будут координировать лечение. Лекарства вам оплачены. И еще от штата вам положен паек с продуктами два раза в месяц, памперсы и другие предметы личной гигиены. — Паек пригодится, — от продуктов он решил не отказываться, как и от денег. Человек, выросший в голоде, имеет особое отношение к еде. Еды не бывает много, даже если он сам мало ест, запас карман не тянет. Леви еще не знает, что у нас не все, что называется едой, можно есть без вреда для здоровья. Я понятия не имею, что приносят в этих пайках. Не факт, что это съедобно. Но посмотрим. — А что такое памперсы? — он спрашивает деловито. Вся эта ситуация должна напоминать ему, как в армии ставят на довольствие новых рекрутов — нужно узнать про все, что тебе положено, а уж потом решить, что из этого брать, а что нет. Куратор Фишер смотрит сначала на него, потом на меня и, видимо, вспоминает его диагноз, указанный в ее файлах, — расстройство памяти. Она начинает объяснять: — Ну это — белье специальное, чтобы не надо было из кресла выбираться, если в туалет нужно. Как подгузники у детей. Очень удобно — расстегнул, выбросил и надел новый. Многие, кто в кресле, этим пользуются. Ох, не надо было ей этого говорить! Это уже не унижение, а оскорбление. Леви сглатывает, и я вижу, как выражение его лица меняется от надменно-апатичного до яростного. Он рычит: — Я не хожу под себя. Мне ничего не нужно. Убирайтесь! Рывком развернув кресло, он уезжает в свою комнату и с грохотом захлопывает за собой дверь. Куратор Фишер открывает рот и забывает его закрыть. Она очень сильно нервничает — ее подопечный возмущен и расстроен, у нее могут быть неприятности. Совершенно потерявшись, она смотрит Леви вслед. Похоже, в протоколе на этот случай ничего не написано. Я знаю, что имя Леви не происходит от слова «лев». Но когда Леви рычит, как сейчас, я слышу самый настоящий львиный рык. Но это редко, чаще из него извергается сухой ядовитый лед. И это скорее всего произойдет, когда мы останемся с ним вдвоем, если он не уедет раньше. Мой фанат натянул костюм химзащиты и бегает по коридору в противогазе. Мне неловко перед Фишер, но Леви есть Леви — очень особенный человек в очень особенных обстоятельствах. Мне хочется ее успокоить: — Не волнуйтесь вы так. У него сложный характер, и он очень самостоятельный. Если отказался от помощи, значит, ему не нужно. И он здесь не один. Я помогу, если нужна помощь. А паек с продуктами — оставьте. Она кивает и помечает что-то в своих бумагах. Я знаю, что должна показать ей санузел с поручнями в его комнате. Но зайти к нему ни она, ни я не решаемся. — Можно я вам фотографии на телефоне покажу, чтобы его не беспокоить? — мне приходит в голову удачная мысль. Она с облегчением кивает. — Покажите и пришлите мне их, чтобы сохранить в его файлах. Я показываю ей новые блестящие поручни в ванной комнате и специальную скамеечку в душе на фотографиях. Флора прислала мне эти фотографии в день, когда их установили, чтобы я посмотрела. Сама я была на работе, а она здесь руководила мастером, который переоборудовал ванную комнату для Леви. Фотографии сохранились в телефоне. Я посылаю эти снимки Алекс Фишер и рассказываю, как я создала «уровни» в квартире, переместив все, что может понадобиться Леви ниже, чтобы он мог достать. Последнее, что надо сделать, — это ко мне. Я должна подписать контракт на сдачу жилья для Леви. Этот контракт заключается между физическим лицом Аминой Джойс, Ph.D и штатом Нью-Йорк. Мне это не нужно, но иначе Леви не разрешат у меня жить и отправят в какой-нибудь государственный дом инвалидов. Значит, эти деньги я буду отдавать ему. Моя компенсация, плюс его пенсия, этого уже вполне достаточно, чтобы почувствовать себя финансово независимым. Я подписываю контракт в нескольких местах, где мне помечено желтым маркером, отдаю ей и получаю мою копию. Вот и все. Больше куратору Фишер здесь делать нечего. Ее следующий визит будет через три месяца, чтобы проверить, что все по-прежнему в норме. Оставив мне свою визитную карточку и объяснив, как с ней связываться, Алекс Фишер уходит. Закрыв за ней дверь, я иду в комнату к Леви. Попробую объяснить ему, что она не аномальный титан, не враг человечества и не отпетая тупица. Просто ещё зелёная. Как бы он сам сказал — «соплячка», как те, кто приходили из кадетки в Разведкорпус. Вчерашние кадеты не знали, как выглядит живой титан, а начинающий куратор, ещё не знает, как выглядит живой клиент. Не «среднестатистический подопечный» из учебника и циркуляров, а настоящий, живой человек, со своими проблемами и историей. Подходя к закрытой двери в его комнату, я слышу, как шуршат колеса по ковру — он там ездит. Я стучусь в дверь. — Леви, к тебе можно? Она ушла. Он открывает, и я вижу, что он одет, чтобы уходить. Мое сердце бухается в пятки, и я на секунду забываю как дышать. Он точно идет на свидание. Безукоризненно выбрит, чуть влажные волосы уложены так аккуратно, будто он бог знает сколько времени провёл перед зеркалом — волосок к волоску. На нем черная рубашка и черные джинсы. Туфли он начистил до блеска. Все отглажено и сидит как на манекене. Только манжеты еще не застегнуты. Он выглядит как модель для рекламы дорогой мужской одежды или парфюмерии, или элитных мужских клубов. Tall, dark and handsome, только он short, dark and handsome. Модель в миниатюре. И вдруг я не могу больше делать вид, что мне все равно. Я забыла про Фишер, и что я хотела сказать ему про неопытных социальных работников. Я должна знать, что происходит. — Леви, куда ты идёшь? — я не узнаю свой голос. Он предательски звучит неуверенно и тихо. Я не надеюсь, что он мне ответит. Он не должен мне ничего объяснять. Но Леви не интересна моя драма. Он смотрит на часы и начинает застегивать манжеты. На правой руке он застегнул манжету быстро и без проблем, а левую манжету надо застегивать правой рукой, и ему неудобно. Пуговица маленькая, у него не получается захватить ее и просунуть в прорезь петли. После нескольких неудачных попыток он чертыхается и вдруг протягивает левую руку мне. — Застегни. Я тихо хренею и застегиваю пуговицу. Я помогаю ему собираться на свидание с другой женщиной. Сколько еще стекла мне предстоит сжевать сегодня? Мое воображение производит несколько смайликов с крупной слезой на мордашке. Леви подвигал кистью, чтобы убедиться, что манжета застегнута правильно и говорит мне, как всегда — монотонно, без интонаций: — Иду с физиками на happy hour в ресторан Журавлиная река. Там еда и своя пивоварня. В этой Реке физики группой встречаются по пятницам с пяти до шести, когда там скидки. Меня позвали. Будем планировать День науки для подшефных пятиклассников. Что им показать, чтобы физикой заинтересовались. Или поиграть во что… — он выезжает в коридор и снимает куртку с вешалки. Специально для него на вешалке теперь есть крючки пониже, чтобы он мог свои вещи достать сам. — Вернусь часов в семь. Фишер можешь сказать, что памперс не надевал. Он проверяет, что ключи и телефон в кармане, и выезжает из квартиры. Дверь закрывается за ним. Я сажусь на тумбочку в прихожей. Ноги плохо держат меня, и голова идет кругом. Он не идет на свидание. Он не идет на свидание!!! Эта единственное, о чем я сейчас могу думать. И еще о том, что нельзя так крышесносно выглядеть, если ты идёшь с однокурсниками пить пиво и планировать предстоящее мероприятие. Но что поделать, если он — такой. Он не наряжался специально, чтобы кружить головы и покорять сердца, он просто погладил рубашку и джинсы, чего у нас никто не делает без особого повода. И все. Без фильтров и монтажа он — человек, за которого цепляется взгляд. Катастрофа в черной рубашке. *** Продышавшись, я возвращаюсь в гостиную. В моих планах полазить в интернете и посмотреть или послушать что-нибудь для разрядки. Давно я не лазила по фанатским сайтам и не читала фанфики, пора восполнять пробелы. С тех пор как моя жизнь превратилась в постканонный фик про Леви и ОЖП (то есть меня), я никаких фиков не читала. И сейчас фики с Леви читать не буду. Почитаю про кого-нибудь другого! Я укладываюсь на диван, забросив ноги на подлокотник. Сейчас посмотрю, что появилось нового. Я не только ищу новые работы, но и новых авторов по АТ. Это всегда интересно, когда приходят новые люди со своим виденьем. Посмотрю, кто выпадает по датам последних публикаций. Но углубиться в увлекательный мир фанфикшена мне не удается. Я слышу громкое мяуканье. Где-то моей помощи просит Леви-кот. Прислушавшись, я сооображаю, что мяв доносится из комнаты Леви. Он закрыл туда дверь и закрыл там кота. Наверное, тот спал где-то, и Леви его не заметил, когда уходил. Я оставляю айпед на диване и иду спасать кота. Мой голубоглазый красавчик возвращается в гостиную вместе со мной, запрыгивает на подоконник и там сидит, обернув себя хвостом и глядя в окно, изящный как японская статуэтка. Я начинаю смотреть публикации новых авторов. Фики про Леви я пропускаю. Моя жизнь и так один сплошной фик про Леви, с небольшим антрактом сейчас, когда его нет дома. Я вижу много знакомых авторов, но попадаются и новые имена, и среди них — Аккерман_Л_26. Разумеется, авторских ников с именем Леви пруд пруди. Но этот почему-то западает мне в голову. Мне кажется, что я совсем недавно его где-то видела. Где я могла это видеть? Или у меня все в голове посмешалось, что с ним связано — в жизни, в аниме, в манге, в фиках и фанатских видео? Нет… здесь что-то другое, и совсем недавно. Но что??? Я никак не могу ухватить эту мысль за хвост. Она продолжает ускользать. И вдруг, словно кто-то наводит резкость, и я вспоминаю… нет, не вспоминаю, вижу, откуда это. Я выпускала кота из спальни Леви и мельком видела его записи на желтых стикерах на стене над кроватью. А дальше зум-объектив моей памяти увеличивает одну из бумажек — желтый квадрат с надписью в центре, подчеркнутой двумя линиями — Аккерман_Л_26. Офигев, я опускаю планшет на колени и больше не смотрю в него, пытаясь понять, что все это значит. Леви читал фики? С фанатской литературой он познакомился через творчество автора Улыбака123, после чего мне в голову прилетел айпед. Я думала, что он никогда не будет читать фанфики, впрочем, как и смотреть аниме, а он смотрел. Значит, и фики читает? Или за этим стоит что-то другое? Я вскакиваю и бегу в его комнату. На стене я довольно быстро нахожу стикер с ником Аккерман_Л_26 и некоторое время смотрю на него, а потом начинаю изучать, что наклеено рядом. Я уже видела листки с Японией и Хизуру, и самураями. Еще подумала тогда, что он изучает Японию и Исаяму, чтобы что-то понять про свой мир. Мне так и не удалось придумать хоть сколько-нибудь разумную теорию, как его мир мог быть не нарисованным, а живым. То ли у Исаямы волшебный карандаш гениального художника, и все, что он рисует, оживает где-то в далекой-далекой галактике. Или же у него открылся третий глаз, и он думал, что сочинял, а на самом деле каким-то образом видел их мир и судьбы. Понятно, что и то, и другое — бред. Но Леви, видимо, пришел к выводу, что японец Исаяма имеет прямое отношение к ним, и теперь изучает его и Японию, чтобы что-то понять самому. Я внимательно читаю все, что написано на стикерах. Вот что-то про самураев: «У самурая нет цели, только путь. Хагакурэ. Сокрытое в листве». И еще: «Самурай не боится смерти, потому что живет так, будто он уже мертв». Хм… я знаю, что в числе прочего, Исаяма вдохновлялся фильмом Куросавы «Семь самураев», когда создавал персонаж Леви. Я вижу записи про «путь воина» — преданность, верность и честь, кодекс Бусито, поэзию, чистоплотность, икэбану и чайную церемонию. И два листочка с трехстишиями, похожими на хокку, написанными мелким четким, то что называют — бисерным почерком, чтобы уместить весь текст на маленьком клочке бумаги. Я подхожу ближе, чтобы прочесть, и читаю: Проломы в стене. Клинок давно врос в руку. Страху нет места. Точно. Хокку. Но кто автор? Аккерман_Л_26? Я не специалист по японской поэзии, но моя любовь к японскому искусству и аниме стимулирует меня читать и смотреть про Японию. Хокку даже сама писала. Поэтому и знаю эту форму — пять слогов в первой строчке, семь — во второй, и снова пять — в третьей. Рифмы не предусмотрено. Самураи писали стихи. Это было в их кодексе Бусито. Выражение своих чувств в жизни считалось недопустимой слабостью, а в поэзии поощрялось. И было, по сути, единственным «не позорным» способом выразить свои чувства, восхищение красотой или любовь. Потому что настоящий воин — это не просто «машина для убийства», а высокодуховная личность, способная видеть и воспеть красоту в мгновении. Стихи были медитацией, помогали самураю духовно настроиться, осознать бренность жизни и принять уход. Самураи всю жизнь тренировались в сочинении хокку, чтобы перед смертью написать три строчки, красиво завершающие путь воина. Читаю второй: Снег на сапогах. Тишина после боя. Крови не смыть. Этот не совсем правильный — последняя строчка имеет четыре слога, а не пять. Я выхожу из комнаты, закрыв за собой дверь. Мне кажется, что я вошла сейчас во что-то очень личное. Может, не имела права? Но если бы он не хотел, чтобы это кто-то видел, не вешал бы на стену, а писал в блокнот, которых у него уже стопка исписанных лежит на подоконнике. Вернувшись на диван, я начинаю заново искать автора Аккерман_Л_26. Когда я ушла, айпед «заснул», и поиск сбросился. Мне так интересно, что чешутся ладони. Что за фики пишет этот человек, если им заинтересовался настоящий Аккерман Л.? И вот я нахожу страницу. Аватарки нет. Просто кружочек рядом с именем автора. В профиле тоже ничего нет. Начал или начала публиковаться месяц назад. В списке одна работа, которая называется Сборник. Я нажимаю на ссылку, и передо мной открывается страница — не с рассказом или повестью, а с хокку. Как и заявлено, это — сборник стихов. Аккерман_Л_26 — сочинитель поэзии в японской традиции. Я начинаю читать. ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ Поле из трупов. Ветер уносит крики. Чай ещё тёплый. ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ Пыль на дороге. Ветер треплет старый плащ. Никто не вернётся. ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ Ворон на крыше. Смотрит, как мы идём в бой. У него крылья. ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ Чайник кипит. Тишина давит сильней, чем тысячи криков. ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ ~ Я прочитала до конца. Всего их было около двадцати. Что это значит? Леви наткнулся на стихи этого автора, ему понравилось, потому что это созвучно с его собственным ощущением войны, и он выписал себе ник автора и два стихотворения на стену? Это очень вероятно, но что-то выбивается из логики. И снова я не могу понять, что именно меня беспокоит. Мысль свербит и чешется где-то в подкорке, но на поверхность не выплывает. Так что в этот раз не быстрым озарением, а медленно, как до жирафа, до меня доходит в чем проблема — Стихотворения на стикерах не входят в Сборник! То, что у него на стене, не опубликовано на сайте. Я дважды просмотрела сборник, чтобы проверить. Тогда, где он это взял? И тут меня прошивает: а что если автор стихов — он сам?! Это единственное логичное объяснение. Это его стихи, он пишет и выкладывает на сайте. А на стене держит черновики. Я опускаю взгляд на экран, потом снова поднимаю — будто текст может исчезнуть, если я посмотрю ещё раз. Но он никуда не девается. Леви Аккерман пишет стихи. И выкладывает в интернете. Я почти слышу, как где-то в параллельной вселенной Ханжи визжит от восторга. Следующий шаг — он заведёт блог про чай и начнёт писать рецензии на фарфор. Прокрутив вниз, я вижу, что на его странице уже есть десять подписчиков, и в комментариях люди пишут, что стеклишко этих хокку очень подходит под вайб АТ. Но почему он вдруг пишет стихи? Он начал это делать здесь или и раньше писал, но «нам это не показывали»? Перестанет ли он когда-нибудь удивлять меня? Наверное, не перестанет. Это потому, что он человек закрытый. Он почти ничего не рассказывает о себе. Крайне редко. Я все узнаю случайно, вот как с этими хокку. Почему-то мне кажется, что это тоже как-то связано с самураями. Тогда я знаю, чем мне заняться — буду читать про самураев. Может и я что-нибудь для себя пойму. И для настроения сделаю себе чай. Японского чая — сенчи или матчи — у меня нет, значит заварим обычный черный. Я отправляюсь в кухню устраивать чайную церемонию. Чай в чашке с блюдцем приношу в комнату и сажусь читать. За полчаса я узнаю о самураях довольно много. Средневековое воинское сословие в Японии с жёстким кодексом чести. Люди с культом дисциплины и сдержанности, жившие по правилам даже тогда, когда никто не смотрел. Умели не только рубить врагов в капусту, но и писать стихи, выводить иероглифы, составлять цветочные композиции, проводить чайные церемонии, жить без лишнего и требовать от себя больше, чем от других. Какую все-таки гремучую смесь создал Исаяма в образе Леви. С одной стороны, его имя — часть библейского мифа. Я плохо знаю Ветхий Завет, но даже мне известно, что Леви — это что-то из Библии. С другой стороны, Аккерманы очень похожи на японских самураев. Гораздо больше, чем Азумобито, люди с Хизуру, то есть из реальной Японии начала двадцатого века. Хм… Аккерманы — не социальный класс и не воинская аристократия, живущая по кодексу чести. И всё же сходство слишком очевидное, и та же схема: выбрать человека — и идти за ним до конца. Кенни — за Урри, Леви — за Эрвином, Микаса — за Эреном. Служение и абсолютная преданность. Только у самураев это воспитывали годами, ежедневными упражнениями для духа и тела, а у Аккерманов это просто было, от рождения, сразу прошито в настройках. Разные пути — а на выходе одно и то же: идеальный солдат, идущий за своим командиром до конца, способный преодолеть страх смерти и сохранять ясный ум в бою, что позволяет победить невероятное количество врагов. В реальной жизни самураи к этому шли всю жизнь. У воина нет цели, а есть только путь. А Аккерманам у Исаямы просто повезло … или не повезло родиться такими. Так он поэтому стал писать хокку? Он чувствует близость к самурайской традиции? Может и каллиграфией занимается, и иероглифы кистью выводит? С него станется. Только это не про поэзию и искусство и тем более не про бои, мечи или экзотику. У самураев хокку — это медитация воина, духовная практика, способ держать голову в порядке. Это про дисциплину и концентрацию — сжать мысль до трёх строк, отрезать всё лишнее, оставить только суть. Как точный удар в бою. Если уж писать стихи, то хокку, как форма, очень подходят Леви. Они как короткая пауза, тишина, наблюдение. Только образ, никакого пафоса или морали, никакой попытки залезть тебе в душу. Очень на него похоже — позволить себе всего три строчки, чтобы выразить то, что он обычно держит в себе. Сказал главное — и остановился. Когда живёшь рядом со смертью, длинные речи не нужны. Ему вообще должна быть интересна Япония. Потому что там всё устроено правильно для него: мало слов, много смысла, ничего лишнего. Там уважают порядок. И умеют молчать. Я тоже интересуюсь Японией и очень хочу когда-нибудь своими глазами увидеть цветущие сакуры, пагоды, древний Киото и ультрасовременные города, с плотностью населения большей, чем в Нью-Йорке. Может быть мы поедем с ним вместе? *** Щелчок ключа в замке прерывает мои мысли. Леви вернулся домой. Я выхожу в коридор. Мой восторг выплескивается на него, пока он снимает перчатки и куртку. — Леви, мне очень понравились твои стихи. Я подписалась на тебя. Он вздыхает и говорит, не оборачиваясь ко мне: — Узнала все-таки. Не всем же писать про звенящие яйца. Кто-то и правду должен написать. Я сильно сомневаюсь, что стихи — это «правда», но для него, возможно, это так и есть. И уж абсолютно точно то, что это его правда. Он не намерен говорить про стихи. Никаких комментариев, зачем и когда он стал писать, и откуда узнал про хокку. Зато он рассказывает мне про свой поход: — Придумали, что пятиклассникам на День науки показывать будем. Есть у вас кино — «Звездные войны». Дети это любят. Будем делать лазерное оружие, как там. Нужно расставить пять зеркал, отражающих луч лазерной указки, так, чтобы сбить имперский истребитель. На стене будет картинка висеть. Саундтрек из фильма запустим. Он нажимает кнопку на телефоне, и начинает громко играть Имперский марш, что заставляет меня немножко подпрыгнуть от неожиданности. Дарт Вейдер сейчас замарширует у нас в коридоре. У меня возникает идея: — Леви, если вы будете с детьми играть, хочешь посмотреть «Звездные войны», чтобы знать, про что это? — Давай. Он протирает колеса кресла тряпкой и уезжает в кухню, а я иду в гостиную настраивать стрим фильма с Амазона. Посмотрим, сколько серий он захочет посмотреть. А может ему не понравится сразу, и он все выключит. Кто его знает. Мы с ним раньше вместе кино никогда не смотрели. Кино вообще очень новый вид искусства для него. Я вдруг вспомнила, как в тот день, когда он здесь появился, я приняла его за преподавателя актерского мастерства с нашего Театрального факультета и хотела пригласить к себе домой смотреть Атаку титанов под пиццу и красное вино. И сегодня мы будем в первый раз вместе смотреть кино. Леви зовет меня из кухни: — Иди сюда. Я бутерброды и чай сделал. Надо принести в комнату. Я забираю из кухни поднос с едой, приношу в гостиную и ставлю на стол. Он приезжает и занимает место перед телевизором. Мы выключаем свет, и фильм начинается.