Теория супер струн или эффект наблюдателя

Жизнь продолжается. Мы подошли наконец к нашей цели. Той, ради которой Эрен перенес Леви в наш мир. На это ушло полтора месяца, но мы нашли хирурга-ортопеда, который взялся за него. Мы прошли все обследования и консультации, и операция была назначена. Я боюсь сглазить, но, если все пройдет как надо, к Рождеству Леви будет ходить! А там уже есть договоренность с хирургом-офтальмологом, чтобы оперировать глаз ближе к весне. Я сижу в приемном отделении, где много людей, таких же как я, ждут, когда им вернут их близких. Люди здесь все разные — молодые, пожилые, с детьми, один человек пришел со служебной собакой. Все ждут, и все надеются. Всем, как и мне, было сказано, что процедура рутинная, и риск минимальный. Большинство людей понимает это так: все будет хорошо, и по-другому быть не может. Как ученый, знающий статистику, я знаю, что минимальный риск, значит — ненулевой. Но все здесь, включая меня, волнуются и надеятся на хороший исход. Я стараюсь отсесть от всех подальше, чтобы их волнение не передавалось мне. Мне сидеть здесь долго, и мандраж в коленях мне не нужен. В приемном отделении все время происходит движуха. Одних вызывают, и они уходят, а новые приходят. Это конвейер, на котором чинят людей. А я все сижу. Почему так долго? Что с ним? Я все больше и больше волнуюсь. Я несколько раз подходила к стойке регистрации узнать про статус пациента Леви Аккермана, но мне ничего не могут сказать, кроме того, что операция еще не закончилась. От волнения мысли носятся у меня в голове с такой скоростью, что я за ними не успеваю. Стоит зацепиться за одну — и она тут же разветвляется на три сценария, два из которых заканчиваются плохо. К тому же, за это время я, кажется, выпила ведро кофе из кафе напротив приемного отделения и чувствую себя как оголенный провод. Меня сейчас коротнет. Мне нужно перестать глушить кофе и успокоиться. Почитаю, пожалуй, статью, которую я вчера закачала на ноутбук, но еще не открывала. Все. Амине Джойс кофе больше не давать. Я достаю ноутбук из рюкзака. Сначала проверяю в реальном времени отчеты по работе оборудования в лаборатории и загруженные на данный момент данные. Все в штатном режиме. Моя телепортация в лабораторию не требуется. Ладно. Перейдем к статье. Я начинаю читать, и мне становится скучно с первых же строчек. Все одно и тоже. Топчемся на месте или ходим кругами. В моей области за последние десять лет не было ни одной идеи, которая могла бы вывести нас на новый уровень понимания памяти. Все что мы знаем — это аккумуляция двух типов патологических белков — тау и бета-амилоидов — как причина нейродегенерации, и молекулы-шапероны как способ противодействия ей. Никто не придумал ничего нового за последние десять лет, а из молекул-шаперонов мы уже выжали все, что можно было выжать, для создания прототипов лекарств, которые помогают при деменциях. Есть у меня одна идейка, которую я уже давно хочу проверить, но грант мне под такое не дадут, потому что гипотеза эта из серии «маргинальных», то есть никто серьезно не отнесется. А моя чуйка, или по-научному — моя интуиция ученого, нашептывает мне, что здесь что-то есть. Не буду я, пожалуй, читать скучную статью, а займу голову разработкой эксперимента, который еще недавно казался мне безумным, но когда Леви Аккерман появился в нашем мире после того, как Эрен Йегер подергал за ниточки в Путях, ничто больше не кажется мне безумным или невозможным. Мой фанат пишет на большой аудиторной доске мелом: «Если все уверены, что что-то невозможно — значит, это никто не проверял!» Идейка вот в чем — информация кодируется в мозгу с помощью нейронных связей, «нейронных сетей», а при деменциях мы видим их разрушение. И все считают, что память именно в нейронных связях. Им хана — и памяти хана. А что если это не так? Что если память может быть вне нейронов? Вот тут коллеги начнут смотреть на меня, как большинство людей смотрели на Ханжи — то ли гений, то ли без крыши. Или и то, и другое вместе. Подождите думать, что это бред сивой кобылы в ясную лунную ночь. Дело в том, что нервные клетки есть двух видов — нейроны и глиа. Клетки глиа всегда считали вспомогательными, а что если глиа — это скрытый слой памяти? Архив, который создается мозгом, чтобы задублировать то, что может стереться с основного носителя? Я бы услышала от коллег: — Невозможно. Глиа не кодируют сигнал. Сигнал кодируют нейроны. Это они «умные» клетки, а глиа просто обслуживающий персонал. Поддержка, питание, регуляция. Что-то, что обеспечивает работу, но не несёт содержания. Всем неверующим я бы ответила: — Тогда почему при повреждении нейронов некоторые реакции сохраняются? Вы все это видели и списывали на погрешность эксперимента. Просто «шум» в данных, ничего значительного. А что если это вовсе не шум, а закономерность? Вот тут в меня начнут кидать гнилыми помидорами и кричать: «Ересь! На костер!». А я буду поджариваться и кричать в ответ: «А все-таки она вертится!» Иными словами, я буду убеждать светила нейронауки, что мы ищем память в нейронах — там, где проходит сигнал. А, возможно, он хранится там, где его регулируют, то есть в клетках глиа. Нейрон — это провод. Информация не хранится в проводах, она передается по проводам, а хранится в банках данных. Нейроны — это не хранилище, а интерфейс. А глиа — это архив, скрытый слой памяти. Даже если нейронная сеть повреждена — часть информации остаётся в активности глиа. Мысли бегают в голове туда-сюда, как крысы в подвале. Мы ищем не там! Дело не в передаче, а в остаточной структуре. Как это показать? Как это показать на эксперименте? Что с помощью стимуляции глиа можно восстанавливать память? Думай, Амина, думай! Мне кажется, что у меня сейчас пойдет дым из ушей от напряжения. Мне хочется закрыть глаза и прижать к груди сжатые кулаки, как Ханжи, когда ее осеняло гениальными идеями. Не знаю, гениальна ли моя идея, и есть миллион нюансов, но попробовать точно стоит. Начать на клетках и данных МРТ. Убрать сигнал от нейронных связей настолько, чтобы он перестал объяснять результат, а потом стимулировать глиа и получить обратную реакцию. Я совершенно забыла, где я нахожусь. Мой мозговой штурм перекрыл все внешние возбудители. Я все глубже проваливаюсь в кроличью нору и падаю к центру Земли с ускорением свободного падения. И когда мой телефон начинает вибрировать в кармане, потому что звонки здесь запрещены, я не сразу соображаю, что происходит. А это пришло долгожданное сообщение, что операция закончена, и Леви перевели в палату. Слава Богу и Эрену в Путях, он жив! Я забрасываю ноутбук в рюкзак и мчусь к лифтам. *** Отделение интенсивной терапии, в народе — реанимация, находится на третьем этаже. Мне разрешили его увидеть на несколько минут. Сейчас я сижу рядом с его кроватью и жду, пока он проснется. Его глаза закрыты. Он очень бледный, но дышит ровно и спокойно. Это хорошо. Из него торчат трубки. Это плохо. Я не знаю, как он отнесется к этому, когда проснется. В правом локтевом сгибе стоит капельница, а в бедро вставлен дренаж, чтобы отводить жидкости из поврежденных при операции тканей. Вчера с нами разговаривал ассистент хирурга и подробно рассказывал, как все будет происходить. Так что про дренаж и капельницы Леви знает, и одну капельницу ему воткнули еще до операции. Но, кто его знает, как он поведет себя, когда проснется после наркоза. Еще повыдергивает все к чертям, и справиться с ним здесь никто не сможет. Ему капают физраствор и антибиотик внутривенно. Но самое неприятное то, что у него стоит катетер. Я совсем не знаю, как он отреагирует на это. Про катетер нас почему-то никто не предупредил. Я должна была сообразить, что так будет — ведь первые сутки нельзя вставать, а потом уже можно, но очень тяжело и больно. Но нам не сказали, а сама я не додумалась. Катетер вставляют под наркозом до начала операции, чтобы не надо было ходить в туалет, а все отходило через него. Леви проснется и обнаружит, что из причинного места торчит трубка, по которой желтая жидкость стекает в пластиковый пакет, приделанный к кровати сбоку, где его всем видно. У скрытного и брезгливого до безумия Леви случится удар, когда он это обнаружит. Что же, будем решать проблемы по мере их поступления. Он проснулся. По крайней мере открывает глаза. Приходят врач и медсестра и просят его назвать свое имя. Он называет. Язык у него заплетается, но они остаются довольны, проверяют показания на мониторе и все его трубки и уходят. — Леви? — я наклоняюсь над ним. Он поворачивает голову на звук и находит глазами мое лицо. Потом он секунд тридцать смотрит на меня, но я не уверена, что он меня видит. После чего он закрывает глаза и снова засыпает. Наркоз метаболизируется медленно, особенно длительный наркоз. Я это знаю. Скорее всего, он проспит до утра. Так что скандал с катетером переносится на завтра. Мне надо уходить. Я бы хотела остаться ночевать в его палате, на случай если он проснётся. Но меня никто не оставит, потому что я не родственница, а опекун с «ограниченными полномочиями». Поэтому мне придётся уехать и завтра утром вернуться. Я надеюсь, что за ночь ничего критического не произойдёт. Прямо перед моим уходом приходит хирург, который оперировал Леви. Он внимательно осматривает своего пациента и считывает данные на мониторе. Я думаю, что если я устала волноваться и ждать, то как же он устал за целый день операций. И все равно пришел проверить пациента. От него пахнет дезинфектором. У него такие чистые руки, какие бывают только у хирургов, которые перед каждой операцией моют их несколько раз щеткой с асептическим мылом под водой, близкой по температуре к кипятку. — Доктор, как прошла операция? Почему так долго? Он качает головой, глядя на спящего Леви. — Случай сложный. Никогда такого не видел. Когда смотрел снимки, не верил своим глазам. Многооскольчатый перелом бедра лечат эндопротезированием. По-другому никак нельзя. Его никто не лечил. Перелом сросся сам, бог знает как. Дичь какая-то. Вот мы и исправляли. А еще вынули из ноги двадцать металлических осколков. Без этого металлолома будет лучше заживать. — Значит все будет хорошо, и он будет ходить? — Конечно будет. И спина болеть перестанет. Он молодой. Все заживет. Вы его невеста? Хотела бы я ответить «да» на его вопрос. Но это неправда. — Нет. Просто друг. — Не волнуйтесь. Все идет по плану. Завтра утром его переведут в реабилитацию. Мы будем наблюдать его там. Это на восьмом этаже. Хирург прощается и уходит. Я рада, что мне удалось поговорить с ним. Немного волнительно то, что он очень молодой. Но я смотрела его рейтинги — благо, что все это в открытом доступе — и видела, что он закончил медакадемию в Колумбии и был топ один процент в своем выпуске. *** Теперь мне надо попасть на работу. Я обязательно должна посмотреть, что произошло за день. Я приезжаю в лабораторию в 6:30. Рабочий день уже закончился, но Лин и Мануэль, еще не ушли. На столе разложены гели, и сбоку стоит кофейная кружка с остатками кофе. На кружке написано: Да пребудет с тобой Сила, потому что реагенты закончились. Это кружка Кевина. Значит мой Моблит тоже где-то здесь, просто вышел куда-то. — Вы всё ещё работаете? Молодцы! Через тернии к звездам. Или хотя бы к результату, который не исчезает при повторе. Я стараюсь не упускать ни одного повода похвалить детей — дать им почувствовать, что их труд замечают и ценят, а не принимают как должное. Я уверена, что это помогает от выгорания — когда накопившаяся усталость переходит в навязчивое желание всё бросить к чертям и бежать из науки сломя голову. К сожалению, выгорание раньше или позже происходит у всех. Со мной тоже это было, и не раз. В такой момент важно не потерять ориентиры, не дать этому кризису разрушить себя, а пережить его и выйти с другой стороны. Лин щелкает пальцами по клавиатуре и говорит мне, не отрывая глаз от экрана ноутбука: — Хочу закончить анализ, чтобы разделаться и завтра начать новый. Мануэль ставит пробирку в штатив и открывает рот что-то сказать, но не успевает, потому что из коридора врывается вопящая Сара: — Доктор Джойс, доктор Джойс! Мне в деканате сказали, что вы в больнице. Что случилось? С вами все в порядке? В лаборатории становится тихо, слышно только гудение инкубатора. Теперь в мою сторону повернуты все три головы, и три пары глаз смотрят на меня с беспокойством и сочувствием. Я должна рассказать им, потому что они сильно волнуются. — Это не со мной… это с близким человеком. Мне придется несколько дней провести с ним в больнице после операции. У Сары совсем нет фильтра. Она продолжает тарахтеть и задавать вопросы как из пулемета: — Это тот ваш друг, который печет пироги? А что с ним? Что за операция у него была? Как он себя чувствует сейчас? Лин дергает ее за рукав, и Сара оборачивается к ней на секунду. Но не замолкает. Не тот человек. — Что ты меня дергаешь? Может быть там нужна наша помощь! Доктор Джойс, вам нужна помощь? Я вспоминаю, как она уплетала ягодный пирог Леви — с таким же восторгом и упоением, как Саша Браусс ела то, что готовил Николо. Я ее понимаю. Этот пирог был очень вкусным, а ей показался еще в десять раз вкуснее, потому что бакалавры едят в университетской столовой для студентов, а это — настоящая тошниловка. Знаю, потому что сама там ела четыре года. — Спасибо. Пока не надо. Операция прошла хорошо. Сегодня он будет в интенсивной терапии, а завтра переведут в реабилитацию. Надеюсь, что через несколько дней выпишут, — я говорю успокаивающе. — В больнице долго держать не будут. — За работу не переживайте, — Лин, как всегда, говорит по делу. — Мы справимся здесь. Мануэль добавляет: — Вы нас хорошо выучили. На несколько дней мы примем здесь командование. Я могу ими гордиться. Они не подведут. Лаборатория продолжит работать даже тогда, когда меня здесь нет. За моей спиной раздаются шаги. Я поворачиваюсь и вижу, как в лабораторию входит Кевин. Он очень высокий, и ему приходится наклонять голову, чтобы не приложиться лбом о дверную притолоку. — Доктор Джойс, — его обеспокоенный голос присоединяется к трем другим обеспокоенным голосам, — вы не волнуйтесь. У нас реагенты все есть. Приборы не ломались. Все в порядке. — Вот только наш фельдмаршал оставил войска без припасов, — Мануэль показывает на пустую кофеварку, из которой выпили все до капли. Я невольно смеюсь, хотя от усталости уже почти ничего не чувствую. Обеспечение группы кофе — это святая обязанность завлаба. — Завтра исправлюсь и принесу кофе. Я не сомневаюсь, что вы справитесь. Я буду приходить в те дни, когда у меня занятия, и буду забегать к вам. И буду все время на связи. Телефон у вас есть. Звоните, пишите, можем и видеоконференцию устроить. Когда я вернусь, мы начнем новую серию экспериментов. Есть любопытная идейка. Попробуем толкнуть науку вперед на несколько парсеков. На меня бросают заинтересованные взгляды, но в целом напряжение спадает, и все возвращаются к своим делам. Потом мы всей группой заносим последние результаты в базу данных, и мальки уходят, а мы с Кевином садимся составлять детальный план на неделю. Я сижу с блокнотом, а он стоит у большой лабораторной доски с маркером в руках и ждет от меня распоряжений, чтобы расписать все по дням и по заданиям. Пока я думаю, кому что поручить, Кевин перебивает мои мысли вопросом: — Доктор Джойс, вы сказали что-то про идею, которая двинет науку вперед. Вы это серьезно? Расскажите хоть что-нибудь, а то я до вашего возвращения не смогу спать и ни о чём другом думать. Что же… Ему можно рассказать. Он поймет, даже если вкратце. Очень толковый. — Кевин, это про шум в нашем эксперименте. Когда нейроны разрушены, а слабый сигнал откуда-то идет. Что если это не погрешность измерения, а клетки глиа работают как архив памяти? Мозг дублирует самое важное на разных носителях. Мы могли бы попробовать это проверить на эксперименте. Кевин внимательно смотрит на меня. Его спокойный, умный взгляд из-под очков делает его больше похожим на ученого, чем я сама. — Как говорится, не кладите все яйца в одну корзину, — он кивает головой, что понял и оценил идею. — Дублирование важных функций в мозгу сплошь и рядом. И нейропластичность — это не дубляж как таковой, но в том же духе. Логично. Есть только одна проблема. Я знаю, о какой проблеме он говорит. Нейронаука считает, что глиа не могут быть носителями памяти. Это невозможно. Но попасть в наш мир из нарисованного мира тоже невозможно. А что если ничего невозможного нет, а есть только неизвестное и непонятое нами на данный момент? Как в средние века считали, что при холере и чуме надо молиться, а сегодня мы принимаем антибиотики. Но тот, кто первым заявит, что невозможное возможно, сильно рискует своей репутацией ученого. А у меня на носу аттестация на постоянную позицию в Колумбии — главный шанс моей карьеры. Тот самый, который дается один раз, и второго не будет. Пять лет пашешь как проклятый, чтобы наработать портфолио, а потом факультет решает — взять тебя на постоянной основе или нет. У меня это будет весной. И Кевин знает об этом. Он острожно говорит: — Вот мы заявим, что память кодируется в глиа, а нас сожрут и не подавятся. Скажут, что такие заявления делают только люди, некомпетентные даже лабораторные столы тряпкой протирать, не то что биомедицинскими исследованиями заниматься. Мне становится смешно. Мой Кевин-Моблит говорит, что нас могут сожрать! Это точно из Атаки титанов. Титаны из компетентного научного сообщества могут нас сожрать. Могут, но мы не дадимся. — Вот поэтому эксперименты надо провести очень аккуратно и точно. Мы пока не будем никому говорить об этом. Вот первые результаты получим и будем думать, куда двигаться дальше, и как это представить, чтобы нас не сожрали и не отрядили до пенсии мыть пробирки. Кевин согласно кивает. По его взгляду я вижу, что он заинтригован моей идеей и уже стал думать, как ее проверить. Мы с ним еще повоюем! Вот только Леви на ноги поставлю, и будем двигать науку как никогда. Если моя гипотеза верна, то это — мой шанс сделать серьезный вклад в нейробиологию и получить постоянную позицию в Колумбии. Но если ничего не выйдет, то меня ждет карьерная смерть. Прощай наука! Я буду до конца жизни преподавать химию и биологию начального уровня в каком-нибудь двухлетнем колледже. Ох. Но это дело будущего, а сейчас нам надо распланировать нашу обычную рутину на неделю вперед. Я знаю, что могу не волноваться за лабораторию. Кевин проследит за всем. Да… не найти мне другого Моблита. Когда закончится его постдок, и он уедет, мне будет сильно не хватать его. Напишу ему такую рекомендацию, чтобы в Гарвард или в МИТ взяли. Слава Богу Кевин не Моблит! В смысле, что он уедет, а не погибнет. Я смогу работать с ним и дальше, в качестве профессора-коллеги из другого университета. *** Спала я плохо. Никак не могла заснуть, но потом ко мне пришел Леви-кот, залег ко мне под бок и замурчал, обняв лапами мою руку. От такого мужского внимания я разомлела и в конце-концов уснула, а с утра побежала в больницу. Я поднимаюсь на восьмой этаж, куда Леви перевели из интенсивной терапии в реабилитацию. Выйдя из лифта, я спрашиваю у постовой медсестры, в какую палату перевели Леви Аккермана. Вместо ответа на свой вопрос, я получаю ВЗГЛЯД. Похоже, что Леви тут уже прославился. И когда он успел? — Вы знаете, что он отказывается от обезболивающих? — постовая сестра, пожилая, видавшая виды черная женщина, разговаривает со мной со странной смесью раздражения и сочувствия. — Я не знаю, как он это терпит. Это больно так, что люди визжат и теряют сознание. — Я поговорю с ним. А про катетер он не ругался? Сестра хмыкает в ответ на мой вопрос: — Катетер вынули еще в шесть утра. Если бы не вынули, он бы сам его выдрал, и тогда еще лечили бы разрывы уретры. Теперь придется ему на костылях ходить в туалет самому. Мне вспоминается сцена из АТ, где Леви, пытался уговорить Эрвина не участвовать в миссии в Шиганшину. Для пущей убедительности сказал, что переломает ему обе ноги, чтобы тот не смог никуда ехать, потому что со сломанными ногами даже до сортира дойти будет засада. Карма. Леви сам попал в ту самую засаду, которой пугал Эрвина. А также засада обеспечена и мне, и всему персоналу реабилитационного центра. Ох, Леви… Я иду в его палату. Проблема в том, что при такой боли, человек не может спать. А Леви и так плохо спит. А с этим вообще не будет спать. А если не будет спать, то не будет и выздоравливать. Мне нужно убедить его не отказываться от обезболивающих. Его положили в общую палату на четырех пациентов. Большая комната разгорожена на четыре отсека шторочными панелями, которые ездят на потолочных рельсах, если надо задернуть или раздернуть. Его кровать у окна. Шторка задернута. Это проблема. Как в шторку стучаться? Просто спрошу. — Леви, к тебе можно? Ответа нет. Мне становится тревожно. Что там происходит? Он не сказал — не входи, и я решаюсь. Отдернув шторку, я вхожу в его отсек палаты. И тут мне сразу становится ясно, почему постовая сестра смотрела на меня взглядом человека, который за смену насмерть устал воевать с одним конкретным пациентом. Леви не ответил мне, потому что не может. Ему очень плохо. Стало хуже со вчерашнего дня. Он бледен до синевы, черты лица заострились ещё больше. Куда уж больше-то? Кажется, проведи рукой и порежешься. Он не может лежать спокойно и все время двигается под одеялом, словно тело пытается инстинктивно уползти от боли, а уползать некуда. Челюсти стиснуты так, что на щеках ходят желваки. Кулаки сжаты, и на лбу — мелкие капли пота. — Доброе утро. Как ты себя чувствуешь? — я очень волнуюсь, но стараюсь говорить бодро. Он отвечает с трудом: — Чувствую себя… очень сильно, — пауза. — Хотел бы меньше … себя чувствовать. И гадкие трубки отовсюду торчат. Я беру салфетку из пачки на прикроватной тумбочке и этой салфеткой осторожно промокаю его лоб. — Ну вот видишь, шутишь. Значит, всё не так плохо. Ты зачем катетер снял? Он не отвечает. По расширенным зрачкам и постоянному движению, я понимаю, что он терпит дикую боль, от которой обычный человек уже голосил бы на всё отделение, требуя морфин, священника и контрольный выстрел в голову. — Леви, не надо терпеть. Позволь им сделать тебе укол и поспи. А когда проснёшься, болеть будет меньше. Он закрывает глаза. На лбу снова выступил пот. Он отвечает резкими, обрывочными фразами через стиснутые зубы: — Не хочу … От их отравы … во рту навоз и в голове дерьмо… Это хуже травы. Лучше буду терпеть. Мне больно видеть, как дрожит его рука, лежащая поверх одеяла. Я очень хочу взять его руку в свои, чтобы успокоить и согреть, но после всего, что с ним сделали за последние сутки, ещё и хватать его сейчас — плохая идея. Вместо этого я просто поправляю край одеяла. — Нельзя терпеть. Ты должен много спать. Во сне твоё тело себя лечит. Вспомни, сколько Эрен спал, когда превращался из титана в человека, и нужна была регенерация. Все это время он спал. Леви смотрит на меня из-под полузакрытых век. Я чувствую, что даже его силы уже на пределе. Он в ярости от нарушения своих границ катетерами и капельницами и беззащитен перед болью. Я очень сочувствую ему. Мне хочется помочь. Но помочь здесь может только время. В данном случае время лечит, также как и сон. — Твоему телу нужен сон, чтобы все зажило, и ты выздоровел. Когда так болит, ты не заснёшь, а значит не будешь выздоравливать. Я беру ещё одну салфетку и снова промокаю его лоб, а после этого сажусь на край кровати. Здесь даже стула нет. — Леви, не надо геройствовать. Наркоз пройдёт. И все будет хорошо. Тебе нужно спать. Я посижу с тобой. — Не хочу, — он очень злится. — Я засну, а они … мне трубку куда-нибудь воткнут. Конечно, его упрямство — это притча во языцех. Всему фандому известно, что Аккерманы несносны характером, сильны и невероятно упрямы. Но его упрямство — это упрямство человека, раз за разом отказывавшегося умереть. Так сказала про него Ханжи, когда зашивала и выхаживала его после того ранения. Он не умер, даже подорвавшись на громовом копье. Любой другой на его месте умер бы. Похоже, я теперь Ханжи. Хорошо, что я не одна, и не в чистом поле или в лесу, где из всех средств помощи были — иголка, нитка, спирт и молитва. В моем распоряжении вся медицина двадцать первого века: госпиталь, антибиотики, обезболивающие, способные свалить носорога, и врачи, которые собирают раздробленные бедра как пазл. И Леви не сдастся. Никогда и никому. — Ну не упрямься, послушай меня. Я знаю, как это работает. Это ненадолго. Все пройдёт, и ты снова будешь ходить. И произойдёт это быстрее, если ты будешь хорошо спать и кушать. Трубки вставлять не будут, раз ты запретил. Ковыляй на костылях в туалет, если очень хочется. А можно — утку. За утку и неприличные разговоры про туалет он хочет поставить меня на место одним взглядом, как он обычно это делает, но взгляд у него сейчас совсем другой. Не тот ледяной, от которого хочется вытянуться в струнку и перестать существовать. Сейчас в нём только усталость и боль. Он совершенно измучен. Я приготовилась уговаривать до посинения. Я тоже могу быть упрямой. И вдруг он соглашается. Наверное, болит так, что даже он терпеть больше не может. Он цыкает, что со стиснутыми зубами сделать сложно — язык можно откусить, как Оруо: — Давай, зови их, пусть воткнут мне дурмана. Не могу я больше терпеть. — И не надо. Сейчас я позову. Я нажимаю кнопку на пульте вызова медсестры, и через пять минут в нашей палате появляется медсестра со шприцем в руке. Она качает головой, укоризненно глядя на Леви, и начинает воспитывать: — Как же с вами, военными, тяжело. Вы стараетесь быть сильными, не показать слабину, как будто вам медали за это дают. А кому это все нужно? Сейчас введем лекарство, и поспите хорошо. А когда проснетесь, придёт физиотерапевт, и начнёте потихоньку двигаться. Через пару дней сможете вставать самостоятельно. Сначала с костылями, потом с ходунком, потом с палочкой, а потом и марафон будете бегать. Леви не слушает её. Я чувствую, что ему так больно, что организм уже начинает уходить в белый шум. Я говорю медсестре: — Вводите, а то он сейчас сознание потеряет. Тогда она говорит с раздражением, обращаясь ко мне, будто в этом безобразии виновата именно я: — Зачем до такого довели? Надо было давно уколоть и не мучиться. Не теряя больше времени, она ловко подсоединяет шприц к его капельнице с физраствором и антибиотиком и быстро вводит обезболивающее в капельницу. Уже не думая о личных границах, я беру его за руку. Мне передается дрожь его холодной и влажной ладони. — Леви, закрывай глаза и засыпай. Отпусти себя, не сопротивляйся. А когда ты проснёшься, я буду здесь, и мы тебя покормим. Он не отнимает руку. По тому, как он смотрит на меня, и я понимаю, что он поплыл. Взгляд расфокусированный, ресницы дрожат, и он не может держать глаза открытыми. Веки слипаются, его пальцы сжимают мою руку, но мне кажется, что он уже не чувствует меня. Он спит. Я отпускаю его. Теперь, когда он заснул, его лицо постепенно расслабляется и уже не перекошено страданием. И испарина больше не выступает на лбу. Черные шелковые ресницы немного подрагивают, но лицо мирное и спокойное. И слава Богу. — Сколько он будет спать? Медсестра пожимает плечами. — Часов пять, как минимум. — Тогда я сейчас поеду на работу. Если он проснётся, или ещё что-то произойдет, пожалуйста, позвоните мне сразу, и я приеду. Вот мой телефон. Я даю ей визитку, со всей моей информацией, рабочей и личной. Она кивает и кладёт визитку в карман халата. После этого она уходит, и я, ещё раз посмотрев на Леви, тоже выхожу из палаты. *** Убедить упрямого Аккермана принять обезболивающее оказалось проще, чем убедить моего декана выделить деньги для поездки на конференцию моей группе. Декан у нас новый. Он меньше ученый и педагог и больше завхоз. По его мнению, деньги надо потратить не на поездки заграницу, а на то, чтобы в здании стены перекрасить. Как я уже говорила, конференция будет во Франции в мае. В конце-концов, после получаса ругани, сошлись на том, что факультет даст половину суммы, а вторую половину я пойду клянчить по разным фондам. Ну ладно. Даже так — лучше, чем никак. Выиграв битву с деканом (чуть не сказала «с титаном») на пятьдесят процентов, я бегу проводить лекцию по синтезу белков для моего аспирантского семинара, а оставшееся время планирую заниматься в лаборатории с моей группой. В лаборатории я первым делом загружаю недельный запас кофе в шкаф возле кофеварки и тут же запускаю ее на шесть чашек. Запах пошел, и люди начинают сбегаться. Дождавшись пока все желающие нальют себе кофе, я собираю вокруг себя моих самых маленьких, «мой 104-й», бакалавров-биохимиков второго и третьего курса. Мальки показывают мне свои достижения. Моя роль в этом — все проверить и каждого восхвалить до небес сначала, а потом показать, что исправить. Следующие на очереди — мои аспиранты. Эти более самостоятельные, и там не нужно объяснять каждый шаг. С ними беседа более коллегиальная, чем учебная. А постдоки — это уже настоящие коллеги. Как мой Кевин. С ними можно настоящей, серьезной наукой заниматься. Вот так три часа мой отряд во главе со мной штурмовал бастионы науки. Постепенно список задач на сегодня иссяк, и мои «разведчики» стали расходиться. Мне пора возвращаться в больницу. По дороге я должна купить что-то для Леви поесть. Мысли о больничной еде наводят на меня тоску. Еще зайду куплю ему цветочков в палату, чтобы не было депрессивно. По дороге я захожу в хорошее кафе и заказываю десяток сэндвичей с разной начинкой на маленьких круассанах, чизкейк и гурманский чай в большом пенопластовом стакане-термосе с крышкой, чтобы не остыл быстро. В сувенирном магазине на первом этаже госпиталя я покупаю небольшой букет из каких-то белых цветов в вазе и со всем этим еду наверх на лифте на восьмой этаж. Я думаю, что с восьмого этажа будет красивый вид. Его кровать возле окна. Когда он проснется, сможет смотреть на город. Мне немножко грустно. Я думаю, что в нашем мире в наше время такой человек, как Леви, военный достаточно высокого ранга, герой войны, отдавший всю жизнь и здоровье служению своей стране, был бы сейчас в самом лучшем военном госпитале, где бы с ним работали лучшие врачи и реабилитаторы. А он — в общей палате в госпитале общего профиля, и операцию ему делал вчерашний выпускник Колумбийской медакадемии. Ничего не хочу сказать. Мальчик очень старался. Я вспоминаю, как он вчера после всех операций приходил проверять Леви в палату, чего хирурги обычно не делают. И вообще, я ничего не имею против мальков. Ведь это правда, что в них наше будущее. Остается надеяться, что мальчишка не зря был первым в своем выпуске, и сама операция теперь рутинная. И будем надеяться, что на Аккермане все должно хорошо зажить, но работает ли это в нашем мире, я не знаю. Я не нашла ничего особенного в его анализе крови. Я вхожу в палату и прохожу к Леви. Его шторка почему-то раздвинута, и я вижу, что он уже не спит. Я злюсь, что мне не позвонили, но теперь все равно уже ничего не сделаешь. Проехали. — Как ты? — мне приходится поставить все, что я принесла на подоконник, потому что его тумбочка занята подносом с больничным обедом. Тарелка с чем-то накрыта большой крышкой-куполом. — Я? Хорошо! — его лицо вдруг расплывается в улыбке от уха до уха, открывая белоснежные ровные зубы. Он закидывает руку за голову беззаботным жестом человека в отпуске, лежащего на пляже, и довольно жмурится на светильник на потолке, как на летнее солнышко. Никогда его таким не видела, ни в манге, ни в жизни. Я ошарашено наблюдаю это зрелище и понимаю, что он совершенно пьяный. Вот каким он мог бы быть, если бы его не перерубило в той мясорубке, какой была его жизнь. Если бы он не превратился в человека, который все время подспудно ждет, что мир снова схлопнется вокруг него, как капкан. Он такой красивый сейчас, что у меня захватывает дух. Как все-таки человеку идет улыбка и хорошее настроение! — Амина, а ты хорошенькая, — вдруг говорит он, недвусмысленно разглядывая меня. — Я вообще-то люблю помоложе, но ты тоже хорошо сойдешь. Что?! Ах ты, противный мужик! Я ему сойду. Я понимаю, что он не в себе от наркотиков, которые ему всадили, но … что у трезвого в голове, то у пьяного на языке. Козел! Все они козлы, даже такие как он. Особенно такие, как он. Ледяной принц, а в голове все то же — юбку покороче и декольте пониже. И желательно молодуху и девственницу. Фу, дрянь какая. Я уверена, что это его колбасит от лекарств. Я не помню, чтобы он относился к женщинам без уважения. Он не был бы моим крашем. Такие люди для меня просто не существуют. Я вспоминаю, как Леви разговаривал с женщинами в Разведкорпусе — без снисходительности, без пошлости, без гнусного разделения на «девочек» и «нормальных солдат». Для него люди делились на «полезных» и «идиотов». Пол там вообще не фигурировал. Он уже забыл про меня и смотрит в окно. Из этого окна видно несколько высотных зданий. — Какие высокие! Выше наших стен. Но стен уже нет, стены ушли. Представляешь? Стены ушли, — он вдруг начинает тихо смеяться, счастливым, беззаботным смехом. Леви смеется! Вряд ли я еще когда-нибудь это услышу. Я даже не знала, что он умеет так смеяться — искренне, заразительно, по-мальчишески. Если бы только он чаще это делал, а не под наркозом и не по поводу Гула Земли и геноцида человечества. — Леви, как только ты встанешь на ноги, мы с тобой залезем на нью-йоркские стены. На Башне Свободы мы уже были, а теперь пойдем на Empire State Building или на Crysler. Вид оттуда, как с дельтаплана. Так что будут тебе стены, которые не ушли. Он продолжает смеяться. Чему он теперь смеется, я не знаю. Приходит медсестра. Уже другая. — Господин Аккерман, сэр, как вы себя чувствуете? Нам нужно взять кровь. И давление померить. Леви с интересом смотрит, как медсестра закатывает рукав его больничного балахона и оборачивает руку выше локтя манжетой тонометра. Она накачивает воздух, и Леви чувствует давление на руку. Он немного хмуриться, но, видимо, ничто не может испортить его хорошего настроения сейчас. Он солнечно улыбается. Я не уверена, что он понимает, что происходит. На его лице черным по белому написано: «Мозг уехал в отпуск в страну химического счастья». Кровь из вены у него брали уже несколько раз, в том числе и я. И у него стоит капельница, которую он не выдрал из руки и не пытается. Я объясняла, что это такое, и он не сопротивлялся. Будем надеяться, что он вспомнит и не прыгнет в потолок, когда его уколют. А может быть, он сейчас просто ничего не чувствует и не поймёт, что происходит. Медсестра завязывает жгут выше локтя и втыкает иглу. Хороший флеболог, попала сразу! Леви смотрит, как кровь побежала в пробирку. — А кровь у меня настоящая, — он победно смотрит на меня и на медсестру. — Не нарисованная. Я это уже слышала, а медсестра поднимает на меня глаза с немым вопросом. Я делаю вид, что также не понимаю, о чем он говорит, и пожимаю плечами, дескать, — человек не в себе. От всех наркотиков ещё и не такое услышишь. Все закончив, медсестра уходит. Теперь надо понять, ел ли он что-нибудь сегодня. Я поднимаю колпак, накрывающий тарелку на подносе с больничным обедом. Еда почти не тронута. Наверное, его тошнит после наркоза, и аппетита нет совсем. Но есть ему надо. Он сильно осунулся. Если еще вес потеряет, будет совсем как ребёнок. И будут его внутривенно кормить. А это уже совсем никчему. А еще я думаю, что если он поест, то, возможно, наркотик перестанет так действовать на него. Это как алкоголь. На голодный желудок выпьешь, так в голову шибанет, что все мозги вынесет. А если хорошо покушать и выпить, то такого не будет. Я считаю, что мои сэндвичи очень вкусные. Мне нужно его заинтересовать. И я умею заинтересовать очень хорошо. Я гранты пишу. Я умею написать так, чтобы грантодатели заинтересовались и дали мне денег на мою работу. На ближайшие пять лет моя лаборатория финансами обеспечена, благодаря моим усилиям на этом поприще. Найду средства и для моих новых экспериментов с клетками глиа. А сейчас я буду рекламировать бутерброды одному пьяненькому капитану разведки. Я раскрываю коробку и, как джина из бутылки, выпускаю оттуда аромат свежих, теплых круассанов. Мои бутербродики не только пахнут, но и выглядят очень аппетитно. Я выкладываю их на чистые салфетки. — Леви, смотри какие вкусные сэндвичи. И все разные. Попробуй и скажи, какой тебе больше понравится. Я беру один и откусываю от него. Всем своим видом я изображаю, что мне очень вкусно. А ещё я снимаю крышку со стакана с чаем, и замечательный запах крепкого цейлона с бергамотом распространяется по палате. Не отреагировать на это может только человек, который презирает чай, потому что пьет кофе. Но это точно не Леви, который помешан на чае. Он смотрит на меня и сглатывает. Я поняла, что клюнуло. — Вот смотри, я беру одноразовую тарелку, специально для тебя, и кладу на неё бутерброд. Бутерброд я беру салфеткой, а не руками. — Это салат из тунца. Тунец это морская рыба. А ещё вкусный круассан с ванилью. Хрустящий и даже ещё тёплый. Давай, попробуй, а потом чаю попьешь. Чай принесла тебе из чайного кафе. Вставай на ноги побыстрее, и мы с тобой пойдём туда, и ты там перепробуешь двести сортов чая. Я вижу, что он пытается сосредоточиться. Даже взять тарелку с едой — это серьезная задача в его состоянии. Протянув руку, он промахивается мимо тарелки. Дальше я слышу невнятную ругань под нос, после чего он снова протягивает руку и на этот раз ему удается забрать тарелку из моих рук. Леви ест сэндвич, который держит тремя пальцами правой руки. Всё-таки правой рукой ему есть гораздо удобнее, чем левой. Сейчас, когда он плохо соображает, он делает то, что для него по-настоящему естественно. В принципе, он неплохо справляется этой правой рукой, даже несмотря на отсутствие двух пальцев. Он съел два сэндвича и потребовал салфетку вытереть руки. А потом чаю попил и одобрил. Неплохо. Я тоже поела и запила бутерброды больничным кофе из автомата, за которым сходила в коридор. Это совсем не так вкусно, как его гурманский чай, но жаловаться я не буду. Поев, Леви уже меньше похож на человека без крыши. Он больше не улыбается. Судя по его помрачневшему виду и тону, обычный Леви вернулся. — Вкусный тунец. Плавал-плавал и приплыл. О господи! Ну почему он всё видит в чёрном свете? Он же не вегетарианец. Так что же ему надо от бутербродов с рыбой? Заявление о печальном конце тунца на его бутерброде я решаю не комментировать. Вместо этого я достаю из рюкзака его айпед с сим-картой и с наушниками, чтобы не беспокоить соседей, и отдаю ему. Так он не будет скучать и сможет смотреть записи лекций, которые он пропускает, находясь в больнице. Это хорошо, что у нас все лекции записывают, чтобы люди могли учиться дистантно, особенно военные, кого в любой момент могут отправить в горячую точку. Вот и Леви будет смотреть записи лекций, пока он здесь, и не отстанет от других. Он забирает айпед и кладет на одеяло рядом с собой. Его рука лежит на чехле планшета, а сам он задумчиво смотрит на белые цветы на тумбочке: — Что это за цветы? — Леви спрашивает безразличным тоном. Я даже не подумала спросить название в магазине. Просто взяла, что у них было. — Не знаю. Это просто, чтобы не было голо и грустно в палате. Он хмыкает и дергает ртом. Мне становится смешно. — Капитан, я знаю, что ты сейчас скажешь. Если в палате нет крови, дерьма и вшей, то остальное неважно и жить можно. Он несколько секунд молча смотрит на меня в упор, а потом качает головой: — Ты слишком много знаешь про меня. Никто столько не знал, даже Эрвин и Ханжи. А ты знаешь, потому что Исаяма обнажил нас перед вами. Он отворачивается, а мне становится стыдно, хоть я ни в чем и не виновата. Я чувствую себя так, будто он поймал меня, подглядывающей за ним в душе. Ох. И вдруг он снова поворачивается ко мне со словами, полностью меняющими мое понимание того, что он сказал до этого: — Я могу говорить с тобой, как ни с кем в вашем мире, а в моем мире я лучше говорил с умершими, чем с живыми. Хотя в последнее время смог что-то рассказать о себе Габи и Фалько, что никому никогда не говорил. Я знаю, о чем он. Это история из «Плохого мальчика», где он рассказал Габи и Фалько, как проснулась его сила Аккермана, и почему он держит чашку за верх. — А тебе и говорить ничего не надо. Ты и так знаешь, — он вздыхает, наблюдая за мной. — Вот дерьмо, я с тобой будто голый под микроскопом. Ну что мне делать? Это наш с ним парадокс — мое знание манги нарушает его личные границы, но оно же создает близость между нами, как будто мы всю жизнь жили бок о бок. Я должна его успокоить. — Леви, ты не голый, и я не все знаю. И я не рассматриваю тебя под микроскопом. Разве я чем-то обидела тебя? Если обидела, прости. Это не специально. Он качает головой и теперь говорит меланхолично и тихо: — Я хотел сказать, раз уж я попал сюда, мне повезло, что именно ты меня нашла. Как будто от одних моих друзей меня передали другому другу, но я еще не знал, что он мой друг. А теперь знаю. Я слушаю, затаив дыхание. У меня голова идет кругом от его откровений. Он только что сказал, что я его друг. Это хорошо? Или ужасно? Он сказал, что доверяет мне и считает меня близким человеком. Значит ли это, что мы сможем стать парой? Или это значит, что наши отношения устоялись совершенно в другом статусе, и теперь романтика между нами невозможна? Он полчаса назад сказал, что я ему нравлюсь, но он сказал это под наркозом. Не буду сейчас об этом думать. Не время. Нам надо поставить его на ноги. Я ощущаю его взгляд на себе, но сейчас он не сверлит и не пилит меня своим глазом, он смотрит долго и грустно. И таким он очень напоминает мне грустного принца Леви с моей раскраски по номерам, которая теперь живет в моем шкафу. — Все, кто мне был близок, умерли. Не смей умереть ты тоже. Я смотрю на него в шоке. Он сказал, что моя гипотетическая смерть причинит ему боль. И он реально отдал приказ. Теперь я не имею права сдохнуть. Он достанет меня и с того света и еще раз сам убьет за неисполнение приказа. Мне хочется одновременно смеяться и плакать. Но я не сделаю ни того, ни другого. Я вскидываю кулак к груди и очень серьезно заявляю: — Капитан, торжественно клянусь не сдохнуть и не доставлять тебе неприятностей. Он устало кивает головой и, откинув голову на подушки, закрывает глаза. *** К вечеру больничная суета стихает. Посетители разошлись по домам и большая часть медперсонала тоже. Остаются только дежурные медсестры, санитары и один врач на все отделение. В палате тихо. Мы остались вдвоем. Одного пациента сегодня выписали, а нового пока не положили. Двое других вышли походить по коридору. Капельница медленно капает. Леви полусидит и смотрит в наушниках на айпеде запись лекции по физике, которую он пропустил вчера. Изголовье кровати приподнято, левая нога — в мягкой повязке уложена на специальную подставку. На подушке рядом лежит ледяной компресс в белом полотенце. Я отвечаю на электронную почту на своем телефоне. Каждый из нас занят, и мы не мешаем друг другу. Меня отвлекает звук открывшейся двери. Леви в наушниках ничего не слышит, но обращает внимание, что я подняла голову и смотрю на дверь. Он снимает наушники и поворачивает голову, чтобы видеть вход в палату. От двери к нам идет молодой человек спортивного вида в зеленой больничной форме. На бейдже у него написано: Джейсон Р. Физиотерапевт. Впереди себя он толкает тележку с приборами и подходит к нам с тем же видом, с каким подходят к ребёнку, который учится ходить — с уверенностью и терпением. — Добрый вечер, мистер Акерман, — говорит он бодро, но не громко. — Можно на минуту? Я от физиотерапии. Проверим дыхание, кровообращение, посмотрим, готовы ли вы к лёгким упражнениям. Он проверяет показания на мониторе: — Температура немного повышена, но в пределах нормы. Давление устойчивое. Вы проснулись недавно? Глаза ясные, не мутные от лекарств. Все неплохо. Леви смотрит настороженно и хрипло спрашивает: — Что нужно делать? — Не волнуйтесь, — физиотерапевт Джейсон Р. улыбается. — Я не заставлю вас бежать. Только немного подвигаться. И подышать. Он подходит ближе, проверяет трубку дренажа, повязку, положение ноги. — Отлично. Шов сухой, отёк умеренный. Значит, можем начать. Готовы? Леви кивает. Он очень напряжен. Видимо, вспомнил агонию сегодняшнего утра и не знает, что ожидать сейчас. Джейсон Р. приносит стул и, усевшись рядом с кроватью, начинает показывать руками: — Вот так. Сделайте глубокий вдох через нос… медленно… теперь выдох через рот. Леви послушно дышит. Смотрит прямо перед собой, будто он делает это не ради себя, а потому что «так надо». — Хорошо. Теперь — попробуйте пошевелить пальцами ноги. Не сильно. Долгая пауза. Ничего не происходит минуту или две. Леви с сильным напряжением смотрит на неподвижные синеватые пальцы, торчащие из-под повязки. Смотрит так, будто может их заставить шевелиться взглядом. Неужели ничего не вышло? Почему он не может пошевелить пальцами? Где-то повредили нерв? Мышцы? Связки? Мой фанат уже готов писать петицию в Разведкорпус: срочно разобраться, кто тут накосячил. И вдруг пальцы под повязкой еле заметно вздрагивают. Движение минимально, но оно есть! Я сейчас разревусь. Это ни к чему, и я быстро вытираю ненужную сырость тыльной стророной ладони. — Есть контакт, — довольно говорит Джейсон Р. — Отлично. Ещё раз. Он отмечает что-то в планшете. — Ещё попробуем напрячь бедро. Просто слегка сжать мышцу и отпустить. Леви выполняет, лицо чуть морщится, но он молчит. — Прекрасно. Этого достаточно. На сегодня — всё. Джейсон Р. складывает свои приборы. — Завтра утром я снова зайду. Пока — отдыхайте и дышите глубже. Каждые полчаса по пять вдохов. Это важно, чтобы не было застоя в лёгких. И вас будут поворачивать каждые три часа, чтобы не было отеков и пролежней. Вставать пока нельзя. Он встаёт и кивает мне. — Хорошо держится. С таким характером будет ходить раньше, чем мы успеем написать отчёт. Я отвечаю, глядя на Леви, которому явно не нравится, что мы говорим о нем, как будто его здесь нет: — В этом я не сомневаюсь. Когда Джейсон Р. уходит, в палате снова становится тихо. Леви устал. Он лежит, глаза закрыты. Рука сжимает край простыни. И вдруг я понимаю: он уже начал. Начал ходить. Меньше чем через сутки после операции он уже идёт — только пока внутри себя. Ему нужно спать. Сейчас обезболивающее уколют еще раз, и я пойду домой. Но прежде чем я уйду, а он заснет, надо выяснить один вопрос. Ох сейчас мне прилетит. — Леви, ты катетер снял, а как в туалет ходить? Ты же не хочешь ходить под себя? Он в бешенстве. Глаза раскрыл и мечет в меня молнии: — Несносная женщина! Что тебе неймется? — Тебе вставать нельзя! Как ты будешь? Он понял, что я от него не отстану, и вздыхает. Немного помолчав и отвернувшись, он говорит спокойно и даже с иронией: — Да мне уже принесли все, пока тебя не было. Как ты думаешь, я здесь был с утра? — Утка? — Все! Отстань, настырная! Иди домой. Кота покормить не забудь. Слава богу. — Ничего. Это ненадолго. Он заводит глаза к потолку, а мне вспоминается дурацкая шутка, что лучше журавль в небе, чем утка под кроватью. Разумеется, я это не озвучиваю. — Спокойной ночи. Я зайду завтра перед работой, а потом приду после работы. Звони или пиши мне, как твои дела. Что тебе принести? — Ничего не надо. Тут кормят вполне сносно. И Чейз днём приходил ко мне. Он не работает в этом отделении, просто зашел навестить. Глядя на почти нетронутый обед, который так и не унесли, я сильно в этом сомневаюсь. Но может он и прав. Человек из голодного края, который привык к нехватке еды, может считать, что в больнице неплохо кормят. Но когда я поднимаюсь уходить, он вдруг тихо говорит мне, глядя на букет на подоконнике: — Принеси мне все для чая. Неизвестно, сколько я здесь пробуду. Так и запишем — набор для чайной церемонии Леви Аккерману. Может, я смогу для него найти такой переносной сундучок с ручкой, как Исаяма нарисовал в «Плохом мальчике», в который ставятся две чашки с блюдцами, заварочный чайник и банка с чаем? Такой, какой был у Кушель? Это за ним Леви полез в повозку к бандитам, и они его поймали и избили. Но когда поняли, что он воспитанник Кенни Потрошителя, решили прикончить, чтобы никто не узнал, труп порубить на куски и скормить свиньям. А разглядев, что он был хорошенький, передумали убивать и решили продать в бордель. Это тогда у Леви проснулась сила Аккермана. Он упокоил их всех, кроме одного, который не участвовал в избиении.