Теория супер струн или эффект наблюдателя

Часть 1: От кровати до стены и обратно Мне крупно повезло. Я нашла сувенирный сундучок для чайной церемонии в том чайном кафе, где можно попробовать двести сортов чая. Кстати, здесь же можно попробовать и двести сортов кофе. Разнообразие на любой вкус. Я не знаю, какой был сундучок у Кушель. У Исаямы было нарисовано что-то очень простое, но я не нашла таких. Из того, что было, я выбрала красный сундучок с инкрустацией, вспомнив, что в Японии красный цвет — это праздничный цвет. В любом случае, Исаяма рисовал «Плохого мальчика» черно-белым, поэтому про цвет мне никогда не узнать, как ни старайся. *** Сегодня седьмой день после операции. Я пришла в больницу с нашей сумкой-тележкой, в которой у меня лежат чистые вещи, чайный сундучок и десерт для Леви. С порога я увидела, что его сегмент палаты полностью расшторен, и кровати нет. У меня упало сердце в пятки, но соседи по палате сказали мне, что Леви забрали на рентген. Укатили прямо на кровати. И теперь я сижу на стуле рядом с пустым местом, где должна быть его кровать, и жду. Рентген не должен занять много времени, если конечно там нет очереди до горизонта из поломанных людей. Рядом со мной, у стены, стоит его сложенное инвалидное кресло, которым он не пользовался со дня операции. За последние месяцы оно стало такой же привычной частью моей жизни, как рюкзак или ключи от квартиры, а сейчас выглядит странно заброшенным. Просто вещью. Не продолжением его тела, не необходимостью, а просто предметом, стоящим в углу и собирающим пыль. Его время подошло к концу. Леви будет ходить. Я боюсь заснуть и свалиться со своего стула, потому что спала я в последние дни мало и плохо. Поэтому я выхожу из палаты и наливаю себе допинга из кофе-машины рядом с медсестринским постом в центре этажа. Вернувшись в палату, я снова сажусь на стул и потихоньку пью свою отраву, потому что иначе этот больничный кофе не назовешь. В такие минуты я очень хорошо понимаю, почему Леви ненавидит плохой чай. Глядя по сторонам, я начинаю вспоминать, что происходило в эти семь дней, которые пролетели очень быстро. Я приходила в больницу с утра, выслушивала новости, принимала заказы и уходила в университет. Работа была текущая, и параллельно мы с Кевином начали разрабатывать серию новых экспериментов с образцами глиа. На большой лабораторной доске каждый день обновляется наш план на новый эксперимент. Кроме того, я готовила группу к конференции и вела свои лекции. Во время ланча быстро съедала что-нибудь и пила много кофе, чтобы не свалиться с ног от усталости и недосыпа. После четырех уезжала в больницу и была там до тех пор, пока не начинали выставлять посетителей. После всех скандалов с катетером и наркозом, все более-менее утряслось, и Леви немного успокоился. Я познакомилась с той медсестрой, которая воевала с ним в первые два дня. Ее зовут мисс Тиффани. Леви больше не получает от нее нагоняев, а она от него — испепеляющих взглядов. Она опытная, строгая и спуску ему не дает, но он ее слушает, потому что она сильная и знающая. Он уважает таких людей. На третий день после операции, когда я пришла в больницу с утра, медсестры проверяли шов и меняли повязку на бедре. Шторка в его отсек была задернута, и мне велели подождать. Когда меня впустили, Леви сидел на кровати, спустив ноги вниз. Ему разрешили сесть всего на пять минут. Это была первая проверка ортостатической устойчивости. Леви держался несмотря на головокружение и слабость. Его похвалили и сказали, что для первого раза все отлично. Но я видела, как он злился на свою беспомощность и благим матом ругался на дерьмовый больничный балахон, который расходится на спине. Чтобы он так не бесился, мисс Тиффани посоветовала мне купить для него специальные послеоперационные брюки, где вместо внешних боковых швов, от пола до пояса — липучки, и можно снять и надеть без того, чтобы продевать ноги в штанины. И легко добраться до шва на бедре для обработки — всего-то и надо, что разлепить липучки в нужном месте, и обрабатывай на здоровье. Я раньше не знала про такое и тут же заказала эти штаны в интернет-магазине. Вечером, когда я вернулась, Леви рассказал мне, что физиотерапевт Джейсон Р. учил двигать здоровой ногой и немного сгибать колено больной. И еще сообщил, что полоумные медики здесь не только втыкают в тело трубки, но и делают уколы в живот и таскают за ступни. Немножко похихикав, я объяснила, что гепарин в живот и массаж стоп — это для профилактики закупорки сосудов от неподвижности. Он презрительно хмыкнул, но его настроение улучшилось, когда я рассказала ему про брюки вместо балахона и сделала чай. На четвертый день Леви посадили на край кровати на дольше — минут на десять или пятнадцать. После чего физиотерапевт принес ходунок и показывал, как правильно вставать, опираясь на руки и здоровую ногу. С третьей попытки, но Леви поднялся сам. И все обитатели палаты подбадривали его. Он стоял, и больная нога доставала до пола. До операции его правая нога была короче левой. Три года его тело было перекошено и собрано неправильно, а теперь обе ноги одинаковой длины. Как это должно быть, как это было раньше, и как теперь будет всегда. Леви не опирался на правую ногу и простоял меньше минуты, но он встал и стоял сам впервые за три года. Потом резко подскочил пульс, лицо побледнело, и его снова положили. После этого была усталость и озноб с дрожью, но он сжал зубы и сказал, что завтра будет стоять дольше. Мисс Тиффани одобрительно кивнула и сказала, что с таким характером он будет бегать в рекордно короткий срок. Когда ему стало получше, я выдала ему «в награду за успехи» сливочное мороженое в вафельном рожке. Он был очень доволен. Даже глаза закрыл, когда ел. Вечером того же дня пришли его штаны, и я принесла их в больницу с утра на следующий день, после чего убежала на работу. А когда вернулась вечером, Леви в этих штанах и в майке стоял с ходунком. Он распределял вес на обе ноги, и Джейсон Р. страховал его с помощью специального ремня, затянутого на поясе. У меня задержалось дыхание. Леви так простоял несколько минут и с поддержкой Джейсона смог сделать шесть шагов — прошел от кровати до стены и обратно, но, по моим ощущениям, он пересёк половину Манхэттена. Вся палата дружно болела за него. Старик с газетой опустил её на колени и следил за каждым шагом. Сосед по палате справа выглянул из-за шторки. Кто-то даже начал считать вслух: «Три… четыре… пять». Со всех сторон летели шутки, что это уже настоящий марш. От всего этого я пришла к выводу, что общая палата — это не так уж и плохо. Потому что работает как группа поддержки! Правда после совсем небольшого усилия Леви выбился из сил, и снова был пот и слабость, но я первый раз за эти дни увидела в его глазах искру. Он был злой как черт, бледный, с синяками под глазами больше чем обычно, но очень активный. Отдохнув, он стал делать упражнения в кровати, которые ему показали вчера, чтобы как можно быстрее начать ходить без поддержки. Я чувствовала, что он готов работать через боль и усталость. Я волновалась, что он навредит себе. Но разве он стал бы меня слушать? Ему пришлось прекратить, потому что пришла медсестра помогать с гигиеной. Меня временно выгнали оттуда. Потом его учили пользоваться душем с ходунком и сидя. В качестве сладкого приза за все успехи Леви получил фирменный нью-йоркский чизкейк с каплей клубничного варенья сверху и цейлонский чай с клубникой со сливками. Чизкейк понравился, но на завтра он снова попросил мороженое. Когда я уходила, он сказал мне спасибо за штаны, и мне показалось, что я вижу тень улыбки на его губах. На пятый день, когда я пришла, он ходил по палате с ходунком 3–4 шага туда и обратно. Джейсон поддерживал его за страховой пояс, и Леви учился переносить вес на больную ногу. Потом он делал лёгкие упражнения сидя: наклоны, растяжка, работа с эластичной лентой. За вечер Леви сделал еще несколько подходов этих упражнений и устал, но осложнений не было. Чтобы снять отек, на ночь прикладывали ледяной компресс. А еще он попросил разрешения убрать лишние подушки. Сказал, что хочет «сидеть как человек, а не как калека». И он сидел в кресле, а не в кровати. В тот вечер я очень чувствовала его упрямое достоинство и гордость. День шестой ознаменовался настоящей победой — Леви ходил по палате без страховки, только под наблюдением, и ему разрешили самому доходить до туалета с ходунком. Это очень хорошо. Унизительная утка больше не понадобится. Врач проверил шов — заживало чисто. В дренаже отделяемого было мало, и жидкость была чистая, без крови. Физиотерапевт учил, как правильно вставать с кровати без помощи. Настроение улучшилось. Я видела нормальное, расслабленное лицо, а не гримасу боли и стиснутые зубы. В палате Леви стал понемногу разговаривать с соседями, у каждого из которых были свои проблемы. Его едкие фразочки с мрачным сарказмом и грубоватым, приземленным юмором были странно более уместны здесь в больнице, чем искусственный, беспочвенный позитив. И еще, к нему каждый день приходил Чейз. Это не его отделение. Он здесь не работает, поэтому он не привозит еду для Леви. Он просто приходит навестить его. К сожалению, сама я его ни разу не видела. Он приходил, когда меня не было, и приносил Леви то стаканчик с йогуртом и фруктами, то булочки с корицей, которые сам пек и принес из дома, то лишний сок. Леви был рад его видеть и показывал мне фотографии. А вот феромоновая Мэделин нас не посетила ни разу. Возможно, она здесь больше не работает. На седьмой день, то есть сегодня, ему обещали принести трость и научить, как с ней ходить. Как только я вспоминаю об этом, Леви привозят в палату. Пока его кровать паркуют на место, что не очень просто в ограниченном пространстве, приходит физиотерапевт Джейсон Р. и приносит телескопическую трость. Ее можно регулировать по высоте, и он несколько минут возится, выставляя фиксатор на самую низкую отметку. Леви язвительно комментирует его действия: — А там есть насечка «для коротышек»? Если нет — непорядок. Должна быть. Джейсон Р. беззлобно улыбается в ответ. Эти двое уже притерлись друг к другу. Леви расположил парня к себе тем, что все делал точно по инструкциям, без самодеятельности и без жалоб, несмотря на боль и головокружение. Леви поднимается с кровати и начинает учиться ходить с тростью: держать её в руке, противоположной больной ноге, и двигаться в ритме «трость — больная нога — здоровая нога». Он делает пять или шесть шагов по палате и выходит в коридор. В первый раз. Я смотрю на это, и у меня предательски чешутся глаза. Я редко плачу, но тут не могу удержаться. Я тихонько вытираю слезы, чтобы он не видел, но от него вряд ли что-то укроешь. Я чувствую, что произошел перелом. Неподвижность мучительна. Зависимость от других людей в простых жизненных потребностях унизительна. Ему здесь собрали не только ногу, но и весь его мир. Мне никогда не узнать, что чувствует человек, три года пробывший в инвалидном кресле, который встал на ноги. Для этого нет слов. Постояв в коридоре несколько минут, Леви возвращается в палату, и Джейсон Р. помогает ему лечь. Сидеть ему не рекомендуют — лежать или ходить. Но, в любом случае, на сегодня хватит. У него на лице румянец, и здоровый глаз горит решимостью, но больной глаз, как и прежде, не имеет выражения. Я много раз говорила Леви, что и глаз, и ногу вылечат, как обещали, и все будет хорошо Но сейчас я впервые сама по-настоящему в это верю. Мне даже на секунду кажется, что я уже вижу живой и блестящий правый глаз, вместо этой белесой поволоки. И совсем скоро это будет именно так. Джейсон Р. очень доволен. Он предупреждает, чтобы Леви не ходил один, без сопровождения, и не ходил слишком много за раз. Лучше в несколько подходов понемногу. Потом он выкатывает из палаты свою тележку с приборами и уходит. Это победа! Триумф! Все наполеоновские триумфы не стоят выеденного яйца по сравнению с этим. Это то, ради чего Эрен послал его сюда. Леви пошел, он встал на ноги без опоры. Я так счастлива, словно это я встала из инвалидного кресла. Господи! Какой сегодня день. Сейчас мы будем праздновать! — Леви, у меня есть для тебя подарок. Смотри, что я тебе принесла. Все для чая, как ты просил. Сделать тебе чай, пока не пришли обезболивающее на ночь давать? С этими словами я вынимаю из тележки мой чайный сундучок и осторожно ставлю его на кровать рядом с Леви, сбоку. Я слышу, как он резко вдыхает воздух, а потом поднимает руку и опускает ладонь на сундучок. Он молчит, и я молчу. А то, что я слышу после паузы, это редкое слово в его лексиконе: — Спасибо. Его голос звучит низко, как всегда, но сейчас я не слышу в нем тех феромонов, на которые я реагирую разными ощущениями и взмокшим бельем. Он звучит тепло и близко, а не язвительно, холодно и отстраненно, как обычно. Я киваю. Он открывает сундучок и рассматривает все внутри, осторожно прикасаясь пальцами к каждому предмету, потом снова собирает его и просит меня убрать на тумбочку, чтобы не разбить ничего. — Такой был бы у нас очень дорогим. У мамы не могло быть такого. У нее был простой, без лака и инкрустации. Я вздыхаю. Я знаю об этом, но что я могу сделать, если других не было, только такие, лакированные, с инкрустацией. Мой фанат схватил листок из манги как чертеж и бежит записываться на курсы по столярному делу, чтобы сделать для Леви простой сундучок без излишеств, похожий на тот, что был у Кушель. — Леви, я знаю. Я знаю. Но других не было. Только такие. Прости. Он поднимает на меня взгляд: — Я бы подарил ей такой. Господи, я сейчас снова заплачу. Чтобы не разводить сырость, я встаю и иду набирать воду для чайника. Пока я это делаю, я немного успокаиваюсь. Потом мы вместе пьем чай, и приходит мисс Тиффани с его обезболивающим. Морфины больше не колют, и доза в таблетках у него теперь минимальная. И только на ночь, и он уже не бормочет бог знает что с утра. Я мою чашки и составляю их назад в сундучок, который убираю в тумбочку. Потом я прощаюсь с Леви, который еще не заснул, задергиваю шторки его отсека и ухожу домой. Часть 2: Дрон и мороженое Назавтра я прихожу в больницу около пяти. У меня в голове прокручивается список того, что я должна была привезти. Кажется, я ничего не забыла. Открыв дверь палаты, я вижу в отсеке Леви толпу людей в синей униформе. Моя первая мысль была, что что-то случилось, и здесь команда реаниматоров. У одного из парней в руках какой-то прибор, и мне от страха кажется, что это дефибриллятор. Я даже не помню, как подлетела к ним. И только у самой кровати, рассмотрев их, я поняла, что здесь происходит. То, что я приняла за больничную униформу, оказалось темно-синими толстовками Columbia Engineering. А делегация вокруг кровати — это одногруппники Леви из курса по физике. Я сейчас растекусь в лужу. Они пришли его проведать! Господи, Леви обожают везде. А Леви и дети — это вообще отдельная тема. В свой новый отряд Леви взял «сопляков» из 104-го. И стал для них не просто командиром по статусу и рангу, а старшим другом и наставником, терпеливо передающим им свои знания и мудрость. Неужели это происходит и здесь, и так быстро? Люди тянутся к нему во всех мирах. На меня направлено пять пар любопытных глаз и еще один серо-синий глаз, не выражающий любопытства и в данный момент не имеющий пары. Я представляюсь первой и называю свое имя, не уточняя, кем я прихожусь Леви. Но они ничего и не спрашивают. Их пятеро — две девушки и три парня. Они по очереди называют свои имена. Фамилий я не запоминаю, а зовут их Дэниел, София, Маркус, Майя и Коннор. Похоже, они пришли за несколько минут до меня. Рыженькая Майя обращается к Леви: — Леви, как ты чувствуешь себя? Как прошла операция? Ты бы хоть на инсте повесил две строчки, как ты. Мы все волновались. Она укоризненно смотрит на Леви. Ее перебивает Коннор, высокий, крепкий черный парень, по виду спортсмен. — Что ты вцепилась, рыжая? Не до тебя здесь. Не видишь? Я когда ногу сломал, мне было не до инсты, — но он сам смотрит на Леви с беспокойством и спрашивает: — Ну как ты, мужик? Я вижу, врачи не зарезали тебя. Значит, жить будешь. Леви смотрит на них снизу вверх, и я вижу редчайшее явление — небольшую улыбку на его губах. Ему приятно, что одногруппники пришли навестить его. Я уверена, что он вспоминает сейчас других детей, которые любили его и выросли вместе с ним. Своих сопляков из 104-го. Молодняк ждет от него отчета, и Леви коротко, в своей манере докладывает им: — Железяку вместо моих осколков вставили. Теперь, если приживется, личный транспорт мне больше не понадобится, — он кивает головой в сторону стоящего у стены кресла. — Буду телом, которое свободно перемещается в пространстве на своих двоих. Компания дружно смеется. С некоторым запозданием я понимаю, что это была физическая шутка про расчеты перемещения тела в пространстве. Что-то я так устала и так волнуюсь, что юмор плохо доходит до меня. София вынимает учебники из рюкзака и кладет их тумбочку. — Вот тебе учебники, чтобы ты не отставал и не скучал. И еще бутылку для воды тебе принесли, колумбийскую. Пей побольше. Она ставит металлическую бутылку-термос сверху на книги. На бутылке — логотип колумбийского инженерного колледжа. Это прямо похоже на рекрутирование в колумбийские инженеры. Будет ли Леви инженером, я не знаю. Думаю, и он пока не знает. Вряд ли он уже решил, что он хочет делать, «когда вырастет». В моей голове бисером рассыпаются смайлики. Но физика ему нравится. И, похоже, инженеры тоже нравятся, как профессия и класс людей. — Леви, — говорит Дэниел. Судя по виду, он кореец. Тихий и скромный парень в очках, — мы тебе дрон принесли, который на лабораторной работе построили. Ты же хотел дрон строить, а лабораторную пропустил, пока был в больнице. Вот принесли тебе. Можешь запускать. Так вот что Коннор держал в руках, что я со страху приняла за дефибриллятор! Это дрон и пульт управления к нему. Наклонившись над кроватью, Коннор передает дрон и пульт в руки Леви. Почему Леви интересны дроны? В его самый первый день здесь, в нашем мире, дрона запускали парни на кампусе у библиотеки и уронили его нам под ноги. Это тогда дрон произвел впечатление на него? Как чудо из будущего? Как робот Мокси? И он хотел себе дрон с тех самых пор? Как игрушку? Как радиоуправляемую машинку? — Спасибо, — Леви отвечает односложно и без интонаций, но от его слов по всей палате разливается тепло. Маркус смотрит по сторонам. — Здесь запускать не получится. В шторах запутается или на голову кому-нибудь упадет. А может в коридоре можно? Там где лифты? Там вроде нет никого, и места много. Мы аккумулятор полностью зарядили. Может несколько часов летать. — Я пойду спрошу на посту, можно ли запустить в коридоре ненадолго. Я оставляю возле кровати свой рюкзак и выхожу из палаты. Я сразу иду к мисс Тиффани. Если она даст разрешение, больше никто ничего не скажет. — Мисс Тиффани, добрый вечер, — ко мне она тоже теперь относится спокойно. — К Леви пришли одногруппники и принесли лабораторный проект по курсу, который он пропустил. Они собирали дрон и должны его протестировать. Он маленький совсем. Можно запустить его минут на десять в коридоре? Она смотрит на часы. — Да запускайте. Врачи ушли уже, большинство проведывающих тоже. Здесь нет никого, — она почему-то улыбается. — Вчера один молодой папаша с сынишкой запускал дрона, который они вместе здесь, в больнице, собрали из конструктора. Можете и вы полетать. — Тогда Леви надо отсоединить от капельниц и кровать вывезти в коридор. Он не сможет одновременно стоять с тростью и держать пульт. — Пойдемте, — она встает и выходит из-за постового стола. — Капельницу отсоединять не будем. Я вывезу кровать, а вы несите штангу с капельницей рядом. А потом закатим назад. Можно и так. Я киваю, и мы идем в палату. Когда мы подходим, я слышу смех и рассказы про то, как прошел День Науки. Леви наперебой передают телефоны с фотографиями и рассказывают, как пятиклассники стреляли лазерными указками. София протягивает мне телефон, и я вижу девчонку, которая сосредоточенно целится указкой в зеркало, и луч, многократно отражаясь в зеркалах, попадает в картинку с имперским истребителем. Победа! Маленькая повстанка настроила всю систему зеркал, чтобы точно попасть в цель, пользуясь железно работающим принципом: угол падения равен углу отражения. Пока я все это рассматриваю и слушаю, мисс Тиффани времени не теряет. Ей некогда с нами сюсюкаться. На ней все отделение, она дежурная. Она сняла кровать с тормозов, подняла борта и велела инженерам расступиться, чтобы дать дорогу. Рядом с ней немедленно встал большой и сильный Коннор, и они вместе стали толкать эту огромную тяжеленную кровать к выходу, а я иду за ними со штангой, на которой висит капельница. Всей толпой мы приходим в коридор перед лифтами. Мисс Тиффани уходит по своим делам, предварительно поставив кровать на тормоз. И вот момент настал — дрон опускают на пол, и Леви берет пульт. Маркус показывает ему, как двигать джойстиками, и Леви плавно поднимает дрон с пола до высоты чуть выше всех голов и ведет его вдоль стены, а потом разворачивает и ведет обратно. После чего, он так же плавно сажает дрон на пол. Все глаза направлены на него. Все молчат и ждут, что он скажет. И он говорит ту самую фразу, которую знают все фанаты. После того, как Хистория ткнула его кулаком, он чуть улыбнулся, первый раз за все аниме, и сказал: — Спасибо, народ. Мне было это нужно. И тут все разгалделись, стали смеяться. Леви смотрит на них, и я вижу в его взгляде редкое, несвойственное ему выражение. Это удовлетворение? Радость? Покой? Не знаю, но вижу, что он доволен. Он еще раз поднимает дрон с пола в воздух и минут десять гоняет его под потолком в этом коридоре. А после того, как дрон приземлился, и его торжественно вручили Леви, мы снимаем его кровать с тормоза и закатывает назад в палату. После чего дети прощаются и уходят, а мы с Леви и дроном остаемся вдвоем. Леви держит дрон в руке, рассматривает его и даже поглаживает рукой. Потом начинает читать инструкции, а когда он все прочел, Леви отправляет дрон жить в тумбочку, а сам встает, чтобы ходить. А я страхую его за пояс. *** Леви ходил по палате больше получаса и сказал мне, что устал. Теперь он полулежит на кровати, вытянув прооперированную ногу поверх одеяла. Он ничего не говорит, но по тому, как он периодически морщится и двигает этой ногой, я понимаю, что она сильно болит. Вот упрямец. Доходился до того, что едва не рухнул. Мне хочется как следует его отчитать за этот героизм не по адресу. Напомнить, что что реабилитация — это не соревнование и не военная операция. Я уже открыла рот, но что-то остановило меня. Язык не повернулся ничего сказать. Потому что я вдруг представила, как из своего инвалидного кресла он три года смотрел на других людей, которые просто встают и идут куда хотят, а сам он мог ходить только в воспоминаниях. Теперь же, когда ноги снова способны его держать, он будет ходить через боль, через усталость, через запреты и здравый смысл, и никакой силой его не удержишь. Мысль вспыхнула, кольнула и ушла дальше. Я переписываюсь в мессенджере с лабораторией. Мануэль, Кевин и Линн пишут мне, какие реактивы заканчиваются, и что надо срочно заказать. Получив всю информацию, я с головой погружаюсь в сравнительный анализ цен и поставщиков в каталоге. Фоновым шумом моему поиску идут разные больничные звуки. Вот в коридоре кто-то катит тележку, и я слышу, как скрипят колёса. В третьем отсеке нашей палаты пищит монитор, а из первого отсека доносится негромкий бубнеж телевизора. Я уже нашла почти все по списку. Мне нужно еще пару позиций, которые почему-то отсутствуют у основных поставщиков. Я начинаю искать производителей поменьше, но от этого увлекательного занятия меня отвлекает Леви, который заговорил со мной. Когда он разговаривает спокойно, его ровный, бесстрастный тон всегда сбивает меня — по интонациям в голосе невозможно понять, говорит ли он о глобальной катастрофе или о какой-то бытовой мелочи. Таким тоном он мог бы объявить о начале Третьей мировой войны или о том, что в чайнике нет воды. — К нам едут Джонатан и ТиДжей. Везут семь видов мороженого для дегустации. Уфф… Глобальная катастрофа отменяется, но семь видов мороженого? За эту деталь цепляется мой мозг, потому что, в моем представлении, это явный перебор. Тем более, что Леви любит только простое сливочное мороженое и теперь делает его сам. Но, с другой стороны, что я понимаю в мороженом и кафейном бизнесе? Может, семь видов — это самое правильное число? Ох. Мой фанат приготовился ради человечества погибнуть смертью храбрых от сахарной комы. Леви попросил развернуть его кровать ногами к окну и головой к проходу, чтобы он мог смотреть в окно. И сейчас он смотрит то в телефон, на котором он что-то листает большим пальцем, то в окно, на город. Примерно через полчаса дверь палаты открывается, и входят мороженщики. Точнее, сначала в дверном проёме появляется огромная серебристая сумка-холодильник, потом — лохматая белобрысая голова, потом — весь ТиДжей, и следом — Джонатан со второй сумкой. Я моргаю. Вместо их обычных хиповых прикидов они одеты в смокинги. Самые настоящие: черные пиджаки, галстуки-бабочки, белоснежные рубашки. Выглядят парни так, словно перепутали поход в больницу с церемонией вручения «Оскаров». Мой мозг строит гипотезу, что они обслуживали какой-то прием. Отсюда и семь видов мороженого. Пока мороженщики разбираются, куда им идти, и пробираются через палатный лабиринт к нам, я успеваю их рассмотреть. Мне смешно. ТиДжей и в смокинге остаётся ТиДжеем. Он высокий и худой, и весь в движении, как будто он собран из жестов, улыбок и эмоций. Костюм — это явно не его история. Галстук-бабочка у него съехал набок, светлые волосы растрепались. Ему как будто забыли объяснить, что люди в смокингах должны вести себя прилично — не размахивать руками, не вертеть головой во все стороны и не носиться по коридорам. А вот Джонатан выглядит иначе. Смокинг сидит на нём так, будто именно для него и был придуман. Темные волосы гладко зачесаны назад и уложены гелем в аккуратную прическу. Он — спокойный, собранный и выглядит завсегдатаем светских раутов, а не человеком их обслуживающим. И он словно якорь в том стихийном бедствии, которое — его муж. ТиДжей на ходу улыбается и машет нам свободной рукой, а, подойдя, здоровается первым: — Здравствуйте! Мы делали кейтеринг в Гуггенхайме. Приехали прямо оттуда. Там новая выставка открылась, и был благотворительный приём. Нас пригласили сделать бар с мороженым. Прикиньте, нас! В Гуггенхайм! Джонатан дергает ТиДжея за рукав. — Ти, ну что ты перья распустил? Чем хвастаться? Наше мороженое никто не ел. Мы боялись, что все раздадим, и вас будет нечем угостить, а почти все привезли назад, — он вздыхает и обращается к Леви, глядя на его ногу на одеяле. — Как нога? Ходите уже? У меня дедушка шейку бедра ломал, так ему все винтами скрутили и уже на второй день после операции подняли на ноги. Как вы? Леви кивает ему головой. — Хожу. Пока плохо и медленно, но стараюсь разрабатывать. Парни с серьезным видом кивают, как будто на самом деле понимают, как это — начать ходить после трех лет в инвалидном кресле. Какие они все-таки разные. Оба одеты в смокинги, но один выглядит так, будто собирается обсуждать современное искусство с меценатами, а второй — будто сейчас уронит на них поднос с мороженым. Холодильники опускаются на пол с глухим ударом, будто внутри лежит не мороженое, а кирпичи. Сами парни усаживаются на стулья для посетителей, и по тому, как они почти попадали на эти стулья, я понимаю, что у них был очень длинный день. Джонатан обводит взглядом палату и ее обитателей. — Мы вам мороженое оставим. Если богатые и счастливые в Гуггенхайме побрезговали им, то мы в больнице людей порадуем, — Джонатан очень явно сочувствует всем, кто здесь находится. — Здесь семь видов мороженого, на любой вкус. Есть и ванильно-сливочное, как вы любите, Леви. Холодильник нужен. Я видела холодильник в коридоре возле поста. Надеюсь, что нам разрешат занять их морозилку. — Есть, в коридоре. Надо будет спросить разре… — договорить мне не удается. Леви перебивает меня резким, неожиданным вопросом: — Почему есть не стали на приеме? — он не просто спрашивает, он требует ответа и переводит свой взгляд-бритву с одного на другого. Джонатан хмурится и пожимает плечами. — Кто знает. Большинство людей только воду со льдом пили. Все набрать вес боятся, калории считают, сахар не едят. А мороженое — это не низкокалорийный продукт, и сахар опять же, — он вздыхает и бросает взгляд на сумку-холодильник. — А если делать без хорошего молока и сахара, то тогда мороженое невкусное. Но вы и сами знаете. Делали же уже. В общем, нас вряд ли туда еще раз пригласят. Леви ничего не ответил. Я вижу, как брови сошлись у него на переносице, и взгляд стал мрачным и тяжелым. Он по-прежнему смотрит на мир как человек с Парадиза. Для того, кто пережил голод, отказываться от вкусной еды — это абсурд и извращение. Я хочу подбодрить мальчишек, и мне кажется, что Джонатан слишком быстро скатился в пораженческие настроения. Приглашение в Гуггенхайм — это само по себе огромное достижение для маленького бизнеса. — Джонатан, даже если мороженое мало ели, это все равно большой успех! Ведь вас пригласил Гуггенхайм. Гуггенхайм! Один из самых известных музеев мира. Так что, если какие-то дураки мороженое не ели, это не повод ставить на себе крест. ТиДжей тут же подхватывает. Похоже, он сам не любит грустить и не дает другим вокруг себя: — Джо, доктор Джойс права. Мы фотографии с этого приёма поместим на наш сайт, выложим в соцсети, распечатаем и повесим в кафе. Пусть все знают, что мы кейтерили мероприятие в Гуггенхайме. В его голосе — гордость, он обнимает мужа за плечи и целует в висок. Джонатан кивает. Вид у него усталый. Он пытается отстегнуть галстук-бабочку, но не может нащупать застёжку сзади. ТиДжей приходит на помощь, и через несколько секунд злополучный галстук наконец оказывается у них в руках. Джонатан запихивает его в карман, и тогда ТиДжей берет его за руку. — Ну не грусти. Им же хуже. А к нам завтра наши посетители придут и будут есть наше мороженое, и рассказывать, как им вкусно. Пока я умиляюсь на них, Леви вдруг спрашивает: — А Гуггенхайм — белый, круглый и на улитку похож? От неожиданности ТиДжей фыркает и тут же прикрывает рот рукой, а Джонатан забывает, что он расстроен, и смотрит на Леви, широко раскрыв глаза. Ох держите меня! Мой фанат схватился за живот и катается по полу от хохота. Белый, круглый и на улитку похож… — вот так Леви воспринимает один из символов архитектуры модерна и шедевр Фрэнка Ллойда Райта. Леви спокойно и невозмутимо ждет ответ на свой вопрос. — Да, — отвечает Джонатан. — Он самый. Краем глаза я вижу, как они переглядываются. В глазах у обоих пляшут смешинки. Леви этого, скорее всего, не заметил, потому что он в этот момент пытался сесть. Сидеть ему пока очень больно. Лежать или стоять легче. Но он уперся руками в матрас и, стиснув зубы, сел. Теперь, когда он не лежит, а сидит, опираясь на спинку кровати, он всего на несколько сантиметров ниже мороженщиков, сидящих рядом с кроватью. Он может не смотреть на них снизу вверх. — На этом приёме, в улитке, были зажравшиеся свиньи, — Леви смотрит сначала на Джонатана, потом на ТиДжея. Взгляд у него тяжёлый и холодный. Он очень разозлился. — Забудьте о них. Это не ваш промах и не ваша вина, а их глупость. Он ненадолго замолкает и тяжело дышит через рот. Я начинаю волноваться. Ему нельзя сидеть. Что он делает сейчас? Утешает? В фандоме есть мнение, что Леви заботится действиями, а не словами. А я всегда считала, что и словами тоже может. Он нашел очень правильные слова для Армина, когда тот терзался, что убил человека. И утешил умирающего разведчика, сказав ему, что тот погиб не зря. — Ваше мороженое… как там теперь говорят… — Леви хмурится, что-то вспоминая. У него на лбу появилась испарина. — Чисто база. Имба. Без рофла. Вообще разнос. Несколько секунд в палате стоит тишина. — Что вы сказали? — Джонатан переспрашивает, словно не расслышал. Я наблюдаю, как сначала глаза лезут на лоб у обоих парней, а потом ТиДжей сгибается пополам от беззвучного хохота. Джонатан хлопает его по спине, чтобы тот заткнулся, но сам не выдерживает и громко прыскает в кулак. Наверное, у меня глаза тоже на лбу, но себя я видеть не могу. Леви смотрит на них, не понимая реакции. — Я неправильно сказал? Вот тут уже не выдерживаю я и смеюсь в ладонь, пытаясь сделать вид, что я закашлялась, а потом отворачиваюсь к окну. Потому что ещё немного — и я захрюкаю. — Нет! — ТиДжей вытирает слёзы. — Всё правильно! Просто… это звучит, как будто… как будто учебник по сленгу заговорил. — Ну жесть, — выдавливает Джонатан сквозь смех. — Леви, откуда вы знаете эти слова? Вы же по возрасту как мой отец. — Это я от однокурсников нашарил. От этой фразы меня окончательно выносит… Он базу нашарил… Я уже на грани того смеха, когда люди стонут, задыхаются и бьются лбом об стол. ТиДжей реально плачет. Джонатан качает головой: — Это просто вишенка на торте за сегодняшний день. Давно я так не ржал. Вы не обижайтесь, Леви. Мы не над вами смеемся, а просто это смешно. А вы реально сигма на расслабоне, вайбовый чел. Респект. Спасибо вам, мне теперь плевать, что они там думают. Леви кивает головой и снова ложится. Я вижу, сколько ему стоило это усилие. Я протягиваю ему коробку с бумажными салфетками, он берет одну и вытирает пот со лба. Теперь у него снова спокойное, почти равнодушное лицо. Хэйчо Леви только что объяснил ТиДжею и Джонатану, что их мороженое — имба, без рофла и вообще разнос. Мне одновременно хочется провалиться сквозь землю и аплодировать. Человек пережил войну, титанов, конец света и переселение в другой мир, а теперь осваивает сленг нью-йоркских сопляков двадцать первого века, чтобы утешить двух расстроенных мороженщиков на их собственном языке. Ну не милота? А может, и у мальков в АТ был свой язык, которого не понимали взрослые? Просто нам этого не показали. Надо будет как-нибудь спросить у Леви. Отсмеявшись, ТиДжей и Джонатан собираются уходить. Воистину смех способен творить чудеса. Усталость никуда не делась — она по-прежнему заметна в их лицах, но полностью исчез пораженческий настрой. Они уже не обсуждают провалившийся кейтеринг, а увлеченно спорят, какие фотографии из Гуггенхайма ставить на сайт. Забавно. Они приехали поддержать человека после тяжелой операции, а в итоге сами получили сеанс психотерапии от Леви Аккермана. Пожалуй, дружба так и работает — совершенно непонятно, кто кого поддержал. Пока они собирают вещи, ТиДжей продолжает что-то говорить про их кафе, размахивая руками, а Джонатан поправляет его галстук и воротник рубашки и закатывает глаза. Похоже, мир окончательно вернулся на свою ось. Попрощавшись с Леви, мороженщики желают ему скорейшего выздоровления, после чего я вместе с ними выхожу в коридор пристраивать полтонны неоцененного лакомства в морозилку. Медсестре мы говорим, что мороженое здесь для всех, кто захочет, — пациентов, посетителей, медперсонала. Оно порционно упаковано в маленькие картонные стаканчики с логотипом Icecream Depot. На каждом написано, какое оно. Мы забиваем всю морозилку. Нам повезло, что до нас в ней было пусто. ТиДжей и Джонатан с облегчением забирают пустые сумки. Я благодарю ребят и прощаюсь с ними. В следующий раз мы с Леви придем к ним сами. Именно придем, без кресла, и столы для нас раздвигать не надо будет. Открыв морозилку, я хочу взять мороженое для нас. Я роюсь там и читаю этикетки, чтобы взять все семь видов. Но главное — найти для него ванильное. Волшебные названия, типа «Фисташки и сицилийский апельсин» или «Мёд, лаванда и белый чай» вызывают бесконтрольное отделение слюны. Когда в моих руках наконец оказываются семь разных стаканчиков, мои пальцы уже заледенели и потеряли чувствительность. Я с трудом закрываю морозильную камеру и направляюсь назад в палату, и по дороге у меня появляется мысль, что сегодняшний день был совсем не про дрон и учебники, не про мороженое и Гуггенхайм и даже не про имбу. Это было про то, что у Леви появились в нашем мире свои люди. Не врачи, не социальные работники, которые обязаны заботиться о нем, а друзья. Настоящие друзья. Которые не забудут и не оставят, и в смокингах после тяжелой смены привезут в больницу семь видов мороженого. И будут радоваться и смеяться вместе с ним. Вот как далеко он ушёл от того одинокого человека, который когда-то оказался в чужом мире и не хотел здесь жить. Часть 3: Имя Леви Я несу семь стаканчиков в окоченевших руках и стараюсь не уронить. Даже если Леви любит сливочно-ванильное, то теперь, когда наш интерес подогрет рассказом про Гуггенхайм, он, наверняка, захочет попробовать и другие. Мне приходит в голову, что если он все-таки решит открыть чайную лавку, то в ней будет и отдел с мороженым. Мой фанат размахивает плакатиком: «Даешь сливочное в рожке!» Если Леви отвлечётся на дегустацию и начнёт сравнивать вкусы, то будет меньше чувствовать ногу. А ещё мне кажется, что ему понравится сам процесс. Я уже давно поняла, что Леви гурман. Как может быть гурманом человек, голодавший и питавшийся объедками, за которые приходилось драться с другими бездомными детьми, я не знаю. По всем законам логики он должен был вырасти всеядным и неприхотливым. Так почему? А по той же причине, по которой он требует идеальную чистоту, идеально заточенные лезвия и идеально выглаженную одежду. Он перфекционист. Во всём. И еда не исключение. Если ему что-то не нравится, он ничего не скажет и всё равно съест. В армии не голодали, но выбирать не приходилось. Но между «можно есть» и «я доволен» лежит целая пропасть. Он никогда не кладёт себе на тарелку много, потому, что не любит выбрасывать еду. Если ему что-то нравится, он ест молча. Если не нравится — тоже ест молча. Разница заметна только тем, кто хорошо его знает. В одном случае лицо у него просто сосредоточенное, а в другом — сосредоточенное и разочарованное что ли. Губы поджаты, глаза опущены, и весь его вид как бы говорит: «Я переживал вещи и похуже, переживу и это». За последние месяцы я научилась различать эти нюансы. Вот только чай должен быть хорошим. Нет, не хорошим; хороший — это не слово из его лексикона. Чай должен быть идеальным. Тут компромиссов не существует. Леви пересел в кресло и ждет меня. Он больше не ест лежа или полулежа. Ему больно сидеть, поэтому поесть надо быстрее. На всякий случай, я спрашиваю: — Может, ляжешь? Какая разница, в каком положении мороженое есть? Это же не суп. Он бросает на меня ледяной аккерманский взгляд и незамедлительно дает мне отповедь: — Свиньи едят из корыта. Могут и лежа. И лежа в собственном дерьме. «Могут и человека съесть», — достраивается у меня в голове неприятный образ, как его собирались порубить на куски и скормить свиньям. Хотя я против свиней ничего не имею. Это у Леви на них аллергия. В его лексиконе это почти универсальное ругательство для людей, которые ведут себя глупо, жадно или подло. А между тем свиньи — очень умные. Они любопытные, легко обучаются, решают сложные задачи, узнают себя в зеркале и прекрасно запоминают людей. А скольким обязана свиньям современная медицина! На них испытывают новые методы лечения, их сердечные клапаны спасают человеческие жизни, а сейчас ученые работают над пересадкой людям генетически модифицированных свиных органов. Так что, если подумать, свиньи сделали для человечества гораздо больше, чем многие представители самого человечества. Я думаю про свиней, а также — рассказать или не рассказывать Леви про них. И параллельно расставляю стаканчики с мороженым на столе, достаю ложки и салфетки. Мы готовы открыть свой собственный бар с мороженым. Нет! Мы готовы открыть собственный Гуггенхайм! Только вместо картин у нас будет мороженое, а вместо меценатов — один бывший капитан Разведкорпуса и один колумбийский биохимик. И мы узнаем, чего лишили себя люди, предпочитавшие весь вечер пить воду со льдом. — Леви, если у тебя будет чайная лавка, поставишь там холодильники, а ТиДжей и Джонатан будут к твоему гурманскому чаю поставлять гурманское мороженое. Он кивает немного рассеянно, потому что он изучает этикетки на стаканчиках. Ищет свое, ванильное. А что если я ошиблась и не принесла его? Вроде видела… Ну не страшно, схожу еще раз. — Я еще не решил, чем буду заниматься, — Леви ответил, когда нашел правильный стакан. — Но работа, конечно, нужна. Я буду все делать, чтобы быстро восстановиться. Не нужны мне подачки, да и дали мне пенсию только временно. Это правда. Когда он восстановится, будет комиссия, и, скорее всего, пенсию перестанут платить. Так что работа или учеба действительно необходимы. — Ты можешь учиться и работать на половину или четверть ставки, то есть несколько часов в неделю. Так делают очень многие. Мы обязательно что-нибудь придумаем и найдем для тебя подходящий вариант. Леви кивает и открывает крышку на своем стакане. Он уже не воспринимает мои обещания как утешительную ложь. Раньше он очень злился от таких разговоров. Ему казалось, что я утешаю его, говорю то, что люди говорят друг другу, когда помочь на самом деле нечем. Он привык не ждать ничего от жизни, кроме ударов, которые надо отражать, защищаясь самому и защищая других. Но теперь он лучше знает наш мир и знает меня. Если я говорю, что что-то возможно, значит так и есть. Чтобы все устроить, потребуется время, силы и упрямство, но это возможно. Поэтому он больше не спорит, а просто слушает. Леви медленно ест свое мороженое, но вид у него почему-то не довольный, а мрачный. Он смотрит куда-то в сторону. Проследив его взгляд, я вижу, что он смотрит на соседа по палате — того старика, который часто читает газету. У него что, ностальгия? Леви раньше тоже читал газеты, в своем мире. Исаяма нам это показал в эпилоге манги. Леви сидел в инвалидном кресле, закинув одну ногу на другую, и читал газету, а по обе стороны от него стояли подросшие Габи и Фалько. У нас все люди, которым не сто лет, читают новости на телефонах или планшетах. Вот и Леви перешел на цифру, а этот дедушка читает настоящую газету, которую ему приносят каждый день. Шелест бумаги от этой газеты, когда он переворачивает страницы — это один из уже привычных мне звуков нашей палаты. — Амина, — Леви вдруг наклоняется ко мне и говорит очень тихо, чтобы слышала только я одна, — к тому старику с газетой никто не приходит. Я ни разу не видел. Позови его есть мороженое с нами. Вот это неожиданно. И дело не в газете. Обычно Леви сторонится людей. Хотя здесь они все уже друг друга знают и общаются. То, что я вижу — это наблюдательность разведчика, помноженная на большое сердце… Что же, пойду звать деда к нам на пикник с мороженым. То, что не съели в Гуггенхайме с удовольствием съедим мы и еще порадуем дедушку. Если я не ошибаюсь, его зовут Марк Гринбаум. Я подхожу к отсеку, где его кровать. Шторка не задернута, и он лежит на кровати и спокойно, без эмоций смотрит, как я подхожу к нему. Гринбаум пожилой мужчина, лет семидесяти. Это как раз тот возраст, который интересует меня с научной точки зрения, так как в этом возрасте чаще всего начинается нейродегенерация. Но к нему это не относится. Глаза у него ясные, без признаков деменции, умные и грустные. Одного взгляда на него мне достаточно, чтобы понять, что этот человек в его жизни тоже нажевался стекла. — Мистер Гринбаум, мы с Леви приглашаем вас к нам на мороженое, — я стараюсь говорить приветливо и гостеприимно. — У нас его много. Осталось после приема в Гуггенхайме, и его привезли сюда людей порадовать. Присоединитесь к нам? Или, если вам вставать тяжело, я могу сюда принести. Гринбаум смотрит мне в глаза, и мне кажется, что он видит меня насквозь и знает, почему я подошла к нему. Он вздыхает. — Амина, спасибо вам и Леви. Брошенный одинокий старик сейчас придет. Мне нужно сходить на пост за таблетками. Они забыли принести мне. Да, он все понял. Я киваю и ухожу назад в наш отсек. Пока мы ждем его, я сходила в холодильник и принесла еще несколько стаканчиков и третью ложку. Когда я шла назад, мне пришло в голову, что надо всей палате объявить про мороженое. Войдя в дверь, я поднимаю руки со стаканчиками вверх, чтобы хорошо показать, что у меня в руках, и громко говорю: — Всем добрый вечер! Наши друзья привезли столько мороженого, что нам его никогда не съесть. Оно осталось от их кейтеринга приема в музее. Поэтому угощайтесь, пожалуйста. Оно в холодильнике рядом с постом. Мое приглашение вызывает заинтересованные взгляды, и пациенты из двух отсеков поднимаются и выходят в коридор, поблагодарив меня по пути. Тем временем Леви уже доел свою ваниль, и мы начинаем пробовать другие вкусы. Я открываю разные стаканчики, ложкой набираю мороженое и формирую маленькие шарики, которые выкладываю на два блюдца — для меня и для него. Стаканчики сразу закрываю, чтобы не таяло. Когда придет Гринбаум, сделаем и ему такое ассорти. Когда старик наконец вошел в наш отсек, Леви уже все перепробовал и установил, что из тех видов, которые не ванильно-сливочное, ему больше всего понравилось лимонно-грушевое. Посмотрим, что понравится деду, а мне понравилось кофейное с зефирками. Гринбаум садится на стул, и я кладу для него в бумажную тарелку по шарику каждого вида. Его лицо ничего не выражает. В этом он похож на Леви. Гринбаум не такой старый, но лицо у него морщинистое, будто вырезанное из старого, потемневшего дерева. Он благодарит меня и начинает пробовать. Никто из нас не нарушает молчания. Каждый сосредоточенно ест, а когда мороженое кончилось, Гринбаум вдруг задает Леви вопрос: — Сынок, а ты знаешь, что означает твое имя? Леви пожимает плечами. — Нет. Просто Леви. Старик кивает и несколько секунд молчит, прежде чем продолжить. — Если хочешь, я расскажу тебе. Вот это интересно. Леви уже знает, что в нашем мире есть много людей с именем Леви, вот например джинсы Ливайс названы по имени владельца первой джинсовой фабрики Леви Штрауса, который придумал такой вид одежды и протолкнул его в народ. Мы знаем, что какой-то Леви Аккерман был пассажиром на «Рейсе Обреченных». Бр-р-р… Но что означает это имя? — Расскажите, — в его голосе я слышу заинтересованность, что есть большая редкость. Он так мало знает о себе, об истории своей семьи, что любая информация для него драгоценна, даже если она из нашего мира, а не из его собственного. Старик снова кивает и начинает рассказывать: — Леви означает «человек из клана левитов». Левиты — это потомки Леви, легендарные служители и защитники первого храма, в котором хранились скрижали завета, данные Моисею Богом для людей на горе Синай. Те самые заповеди, которые все знают, — не убей, не укради, не прелюбодействуй, не возжелай чужого… — он на секунду прервался. Видимо, думал, надо ли все заповеди перечислять, или так оставить. Решил так оставить. — Левиты были призваны на службу самим Богом, чтобы защищать реликвии и сохранять, и проповедовать в миру божественное откровение. Я открываю рот — это значит, что и в нашем, настоящем, мире Леви — волшебный солдат, с особой силой, происходящий из рода жрецов-воинов, благословленных на служение самим Творцом. Исаяма не мог этого не знать. Это я не знала, а у Исаямы весь лор персонажей продуман и проработан до последней детали. Я уверена, что он использовал эту ветхозаветную историю при создании персонажа Леви. Леви морщится. Я знаю, что он терпеть не может религию. В его жизни он не видел от этого ничего, кроме ханжества, бредовых заявлений, фанатизма и стремления держать верующих в покорности властям. — Спасибо за рассказ, — Леви не выражает энтузиазма по поводу того, что он услышал. — Я … как это … атеист. Старик кивает ему: — Даже если ты не верующий, это не меняет истории. А твоя фамилия, Аккерман, означает «пахарь» или «земледелец». А имя и фамилия вместе создают в сочетании такого человека, в ком соль земли — и воин и пахарь. На таких стоит мир — и на войне, и в мирное время. Я слушаю, затаив дыхание. Конечно, он прав. Но откуда он это знает? Он пастор? Историк? Лингвист? — Я люблю простое мороженое, — задумчиво говорит Гринбаум, — белое, с ванилью. Новомодные новшества, — он смотрит на построение стаканчиков на столике и мое кофейное мороженое с зефирками, — это для вас, молодые люди, а мне привычней то, что я ел в детстве. Я решаюсь раскрыть страшную тайну, очень интимную подробность из жизни Леви Аккермана. Надеюсь, что он не навтыкает мне потом. — И Леви больше всего любит сливочное в вафельном рожке. Я с опаской смотрю в его сторону, но он не возражает, а старик улыбается и кивает головой в сторону Леви. — Именно так мороженое и продавали раньше — в вафельном рожке или шарик между двумя вафлями, как сэндвич. — Так я не пробовал, — задумчиво говорит Леви, а я начинаю думать, где такое достать для него, если оно еще существует, чтобы его гурманство мог попробовать. — Мой Джейкоб в детстве любил такое, — Гринбаум произносит это с нежностью и со светлой улыбкой. — Я всегда покупал ему, когда мы ходили на прогулку, а потом нас ругали за это, потому что детей нельзя приучать к сладкому. И мы перестали об этом рассказывать. Это была наша с ним тайна. Леви упирается в него колючим взглядом. — А почему Джейкоб не приходит проведать вас? Он что, живет так далеко, что не доехать? Я слышу в его голосе раздражение и мрачный сарказм. Очевидно, что он не высокого мнения о Джейкобе, равнодушном к судьбе отца. — Очень далеко, — эхом откликается Гринбаум. — И он, и моя Фанни. — Могли бы к отцу приехать, — Леви раздражается ненашутку. Гринбаум спокойно и по-доброму смотрит на него. — Это я к ним езжу. В хорошую погоду, а иногда и в дождь, но тогда грязно, и вот я простудился. Поэтому сейчас здесь. Леви все еще не понимает, а я уже поняла. Вот оно откуда стекло у него в глазах. Джейкоб и Фанни больше не живут в этом мире. Гринбаум ходит на их могилы на кладбище и в дождь простудился. Заметив, что Леви не понял его шутку, старик поясняет: — Мой Джейкоб не вернулся из Афганистана, а Фанни не пережила этого. Вы ведь бывший военный? Вы знаете, что значит — жить в аду. Я вижу, что Леви опешил. Он не ожидал такого. Ведь это наш мир, а не его, где люди все время мрут. Теперь на его лице нет злости, а выражение удивления сменяется его обычным кислым разочарованием, типа «дерьма везде по горло». Он перестал есть мороженое и смотрит на старика, не зная, что сказать. Но тот заговорил сам: — Я слышал, как вы говорили, что ты ищешь работу. Я хочу предложить тебе работу. Ты можешь нам очень помочь. Это было неожиданно, но Леви не растерялся. Он вполне умеет вести деловые переговоры. Я невольно вспоминаю, как он и Ханжи заключили невероятное соглашение с Магатом и Пик о союзе между Марли и Парадизом, чтобы остановить геноцид. Леви очень спокойно и, сохраняя идеальный покерфейс, спрашивает: — Чем я могу вам помочь? И кому вам? Внешне — чистая флегма и безразличие. Но от меня не укрылось, что он смотрит на Гринбаума так, как смотрит на людей, которых считает достойными внимания. Он заинтересован, но не покажет этого. Гринбаум начинает объяснять: — После нападения на храм в Филадельфии, где во время службы террористы расстреляли людей и двадцать человек погибло, люди стали бояться приходить на службы и у нас. Нам нужно организовать охрану, создать план эвакуации в случае нападения и обучить людей, что делать. Станьте нашим левитом, Леви. Помогите вернуть людей в храм, чтобы не победил страх, а победил свет. Он смотрит на Леви с надеждой и очень доброй улыбкой. — Я пока на ногах не стою, какой из меня охранник? Так же, лежа на тачке, он сказал Магату, что сейчас не смог бы даже уклониться от удара кулаком. Гринбаум кивает. — Я и сам пока не стою на ногах, вот выйдем отсюда вместе и начнем строить новый мир, мир без страха. Я сижу и боюсь дышать. То, что сейчас произошло — это чудо чудесное. Это так вовремя, так нужно для Леви, что у меня нет слов. Что это за совпадения такие? Буквально с неба падает работа, уникально подходящая ему. Или это снова Эрен в Путях? Мой фанат бегает по потолку с кастрюлей на голове и требует немедленно выдать сценаристу премию за лучший сюжетный твист сезона. Потому что бывшему капитану Разведкорпуса только что предложили «работу по специальности»: защищать людей и учить их не поддаваться страху и панике. — Я подумаю, — Леви говорит осторожно, но я знаю, что он уже согласился. Он хочет быть нужным, а тут он будет не просто нужным. Вселенная только что посмотрела на него и сказала: «Так, Аккерман. Хватит сидеть без дела. Вставай, и вот тебе работа. Идеально подходящая именно тебе». Я уверена, что пока мы сидим здесь с мороженым, он уже продумывает, как организовать охрану храма. Что узнать в первую очередь — какое здание, сколько людей приходит, есть ли охрана сейчас, сколько выходов… Если это знать, можно понять уязвимые места и начать планировать схемы эвакуации. Я не имею военного опыта или опыта спецопераций. Но всех, работающих в Колумбии, инструктируют, что делать, если на кампусе появятся террористы. Например, если слышишь выстрелы, надо бежать в противоположную сторону и уводить за собой как можно больше людей. Если ты в здании, и здание захвачено, надо забаррикадироваться в аудитории, сдвинув мебель к двери. Действовать надо быстро и без паники. После этого к двери и к окнам не подходить, желательно выключить свет и всем лечь на пол. Следить за сообщениями по интернету о том, что происходит. А в самом плохом случае, если стреляющий террорист прямо перед тобой, то убегать бесполезно, а единственный выход — дать максимальный отпор тем, что всей толпой бежать на него, швыряя все подряд и крича на пределе легких. Кто-то погибнет, а кто-то добежит, и стрелка обезвредят. Это лучше, чем тебя расстреляют в спину. Это как раз то, что сделал Эрвин, когда повел оставшихся рекрутов в атаку на Зика в Шиганшине. Я очень надеюсь, что в моей жизни это знание останется теоретическим.