Теория супер струн или эффект наблюдателя

Часть 1. Никаких поблажек Сегодня вторник. Я пришла в больницу после своих лекций и застала сессию физиотерапии. Леви делал упражнения с эластичной лентой под присмотром Джейсона Р. Фамилию его я так и не знаю, только это Р. Видимо, называть медработников по имени — это теперь новый стандарт. Я вижу такие бейджи с именем и первой буквой фамилии у всех. Наверное, психологи высчитали, что обращение по имени помогает преодолеть барьер между пациентом и персоналом и снижает больничный стресс. Я могла бы спросить его фамилию, но предпочитаю этого не делать. Р. так Р. Главное, что он хорошо работает с Леви. Когда физиотерапевт ушел, Леви не хочет лежать, а хочет еще походить. Я иду вместе с ним в коридор. Ему уже разрешают ходить самому, но мне так спокойнее, да и что мне тут делать, если его нет в палате? Нашего нового друга, Марка Гринбаума, вчера выписали. Перед уходом старик пообещал навестить Леви и принести план здания для обсуждения охраны, а потом они обменялись телефонами. Когда капитан Разведкорпуса на моих глазах внёс в смартфон новый контакт, мой мозг споткнулся об эту картину и некоторое время отказывался идти дальше. Кровать Гринбаума теперь занимает новый пациент, молодой парень с травмой руки. Когда мы проходим мимо его отсека к выходу, он в наушниках слушает музыку и ест мороженое. Он еще ни с кем в палате не знаком, но про мороженое из Гуггенхайма ему уже рассказали. Больничное сарафанное радио работает безотказно. Мне смешно, потому что он громко скребет ложкой по картону, выскабливая мороженое до последней молекулы, и даже причмокивает от удовольствия. Жаль, сфотографировать его неудобно, но я обязательно расскажу про этот успех их мороженого ТиДжею и Джонатану. Так что я радуюсь, а вот Леви смотрит в его сторону неодобрительно и брезгливо и, проходя мимо, бормочет себе под нос: «Рот закрывай, когда ешь. Свинья». Я немного спотыкаюсь находу, но парень из-за наушников ничего не слышит и слишком занят «Бергамотом и голубикой», а то сейчас была бы драка. Так что, пронесло, и мы выходим в коридор. Леви ходит медленно, тяжело опираясь на трость, но он ходит! Дальше будет только лучше. Видишь, Эрен в Путях, ты не зря отправил его сюда. Нечасто меня распирает гордость за наше общество, а конкретно — за нашу медицину, но сейчас как раз такой момент. Даже если я не имею никакого отношения к великолепно выполненной операции на ноге Леви Аккермана. Мы проходим мимо палаты, откуда доносятся странные звуки. Подойдя поближе, через открытую дверь я вижу, что в палате — мальчишка лет десяти рубится в какую-то игрушку. Похоже на «Звездные Войны» — истребители повстанцев, отстреливаясь и уклоняясь от имперских штурмовиков, пытаются забросить снаряд в шахту реактора Звезды Смерти. Игрок очень азартен. У него нога в гипсе, но ему это не мешает. Он наклоняется вперед, подпрыгивает и подвизгивает, и сопровождает игру комментариями, за которые он бы получил от родителей по ушам. Пальцы ловко бегают по контроллеру. Он очень увлечен и не замечает, что мы стоим в дверях палаты и наблюдаем за ним. — Что это? — спрашивает Леви. — Это видео игра по «Звездным Войнам». Помнишь? Повстанцы должны уничтожить космическую станцию Империи, потому что Империя порабощает и уничтожает целые миры. — Да, помню эту чушь, — он говорит равнодушно, но не уходит и глазами следит за тем, что происходит на экране. Я помню, что «Звездные Войны» его не впечатлили. Один фильм мы посмотрели, чтобы он получил представление о том что это, для игры на День Науки, а продолжения он не захотел смотреть. Хорошо, что мальчишка этого не слышит. Он бы обиделся. В его возрасте — в этом его жизнь, маленький мирок его и его друзей. Ему не кажется это чушью. — Леви, это не фильм, это игра. Видишь, он держит контроллер в руках и им управляет своим истребителем. Это не так просто. В этот момент пацан уворачивается от штурмовика и забрасывает снаряд в шахту. Звезда Смерти красиво взрывается фейерверком горящих осколков, и игра заканчивается. Тогда мальчишка, вернувшись из далекой-далекой галактики в свою палату, замечает нас. Он немного смущен и смотрит виновато. — Я шумел? Простите. Я не могу не улыбнуться — он такой трогательный малыш. — Победа! Империя потерпела сокрушительный удар. Командир Люк Скайуокер представлен к награде. Я отдаю салют повстанцев. И мальчишка очень серьезно отвечает мне таким же салютом. Я затылком чувствую, как сзади меня Леви закатил глаза. Но он ничего не сказал и даже не цыкнул. — Выздоравливай, герой! — говорю я мальчишке, и мы уходим, потому что Леви тяжело стоять в одном положении долго — начинает отекать и сильно болеть нога. Мы ходим по длинному коридору, вдоль бесконечного ряда палатных дверей. Леви молчит и о чем-то думает. Он ходит точно так, как ему показали: трость вперёд, следом больная нога, потом здоровая. Это хорошо, но я решаю засечь время, потому что этот упрямец будет ходить через боль, чтобы больше тренироваться, а это может навредить. Переусердствовать здесь нельзя. Физиотерапевт оставил ему домашнее задание походить ещё, но он плохо знает Леви. Походить ещё — в его сознании значит — походить ещё два часа. Или ходить до тех пор, пока не свалишься. Надо будет точно узнать, какой должна быть его нагрузка. Леви вдруг говорит мне: — А можно мне такое? — Что? О чём ты? — Такую игру. Можно мне? — он смотрит на меня, и мне кажется, что он смущен. А-аа? Леви Аккерман может быть смущен? Хохочущий смайлик стартует в потолок на истребителе повстанцев. Я уже довольно неплохо читаю его покерфейс. Там, где другой человек ничего не заметит, я вижу проблески эмоций. Ведь всё невозможно спрятать, как ни старайся, особенно от близких людей. Он хочет видеоигру? Это можно устроить. В больнице всем скучно и тоскливо, и нога у него сильно болит, а у меня есть игровая консоль Nintendo Switch. Её оставил мой стажер японец Кадзу. Она так и валяется на полке под телевизором. Леви вытирал с неё пыль, но не знал, что это такое. Или знал? Ведь про всё, что он не знает, он спрашивает у искусственного интеллекта. — Конечно можно, если ты хочешь. У меня есть приставка. Мы соединим ее с телевизором у тебя в палате. А чтоб не мешать другим, играй в наушниках. Он кивает. Похоже, он доволен. Я вдруг понимаю откуда это. И мне снова становится жаль его до слез. Я не должна этого показывать, но не чувствовать этого я не могу. Игры, игрушки… У Леви не было детства. Такого детства, как у других. Никто не заботился о нем, не дарил игрушек и конфет, не утешал, когда он разбивал коленки, не покупал букварь, чтобы он пошел в школу. Кенни не дал сдохнуть в канаве и научил тому, чему мог научить профессиональный головорез — как держать нож, как бить первым и насмерть, как отнимать у других, чтобы выжить самому. Потому что мир жесток, и если не ты, то тебя. Мир, где нет места совести, жалости и состраданию. Где нельзя заводить привязанности, потому что никто не выживает, и никто не остается. А потом Кенни ушел, и Леви остался абсолютно один. Смайлики уже не летят на истребителях, а брюхом кверху поплыли у меня перед глазами. Постаравшись отогнать навязчивое стекло, я говорю: — Консоль я завтра привезу. Будем разбираться, как это работает вместе. Я в такую никогда не играла и не умею. Вот если бы ты меня попросил научить пользоваться термостатом или центрифугой, это пожалуйста. В любой момент. Это моя матчасть. А игровую приставку надо будет изучать. Вот и будет, чем заняться. В ответ Леви снова ворчит, что я точно как Ханжи, и ему нахрен не сдались мои центрифуги Мы возвращаемся в палату. Парень, который ел мороженое, до сих пор в хорошем настроении. Он лежит на своей кровати и, когда мы проходим мимо, он машет нам рукой. Я улыбаюсь в ответ, и Леви чуть кивает головой. Это уже лучше, чем обзывать своего соседа свиньей. Леви устал. Он не жалуется и ничего не говорит, но я вижу это по тому, как он тяжело садится на кровать и отставляет трость в сторону. — Чертова нога. Развернув корпус, он поднимает левую ногу на кровать, а с правой он так не может. Помощи, разумеется, не просит. После нескольких неудачных попыток поднять правую ногу, он цыкает и, обхватив ее руками, поднимает и заводит на матрас. А потом, устроив больную ногу, он начинает оглядываться по сторонам, словно что-то ищет. И я понимаю, что он ищет пакет со льдом, чтобы приложить к ноге, потому что сильно болит. А лед, наверное, давно растаял, и пакет унесли в заморозку, пока мы ходили по коридору. Я поднимаюсь: — Сейчас принесу новый лед. Уходя, краем глаза, я вижу, как он сжал зубы. Пока иду, его стиснутые зубы не выходят у меня из головы. Я знаю, как ему тяжело и унизительно быть беспомощным, и он не хочет ни от кого зависеть, особенно в быту. А за последние несколько дней он почувствовал себя по-другому. Теперь, когда он ходит, Леви может многое делать, что раньше не мог. Я дохожу до холодильника. Это не просто холодильник, как у большинства людей дома, это специальный медицинский холодильник, где температура точно контролируется в разных отсеках для хранения разных лекарств. У меня в лаборатории такой. Заморозка хирургических пакетов со льдом — на самом верху. Мне приходится тянуться туда, чтобы достать лед. Вот теперь и Леви сможет дотянуться рукой до чего-то, что раньше было слишком высоко. И он сможет пройти в узкий проход, куда бы не втиснулся со своим креслом. Он сможет принимать душ без кресла — пусть сидя, но он в душ он будет входить, а не въезжать. Он сможет переходить улицу там, где удобно, а не там, где съезд. Он сможет подниматься по лестнице, если ему не нравится заходить в маленький, клаустрофобный лифт. Проходя мимо окна в коридоре, я обращаю внимание на стук дождя за окном и, повернув голову, вижу ручейки воды на стекле. Раньше в такую погоду Леви оставался дома. Чтобы двигаться, ему приходилось обеими руками крутить колёса кресла, поэтому держать зонт было нечем. И он промокал, и кресло моментально промокало. А кому же приятно сидеть в луже? А теперь дождь больше не будет решать за него, можно ли сегодня выйти из дома. И в дождь, и в снег, он сможет взять зонт и пойти куда нужно. Для обычного человека всё это мелочи, о которых он даже не задумывается. Для Леви каждая такая мелочь — это ещё один кусок собственной жизни, который он отвоевал обратно. Я возвращаюсь в палату и нахожу его, читающим что-то на планшете. У него мрачный вид. Чем мне отвлечь его? Игрушку я привезу завтра, а сегодня — мы попьем чаю. И не как-нибудь, а с настоящей чайной церемонией. Заодно и опробуем новый чайный набор. Пакеты со льдом я заворачиваю в полотенца, и мы обкладываем ногу, после чего я достаю из тумбочки чайный сундучок и иду наливать воду в чайник. Мы будем пить цейлонский черный чай с хибискусом из японских чашек. Посмотрим, как этот чай понравится Леви. К чаю вот только ничего нет. Схожу, пожалуй, в автомат и куплю шоколадку. Можно Сникерс купить, а лучше несколько разных батончиков, чтобы можно было выбрать. Я ухожу и возвращаюсь с полными руками сластей в разноцветных блестящих обертках. Вываливаю это всё на тумбочку и приглашаю Леви попробовать. По ходу рассказываю, что здесь есть. Вода закипела, и я прогреваю заварник кипятком, потом закладываю чайные листья, заливаю водой, и мы ждем, пока настоится. Я знаю из манги, что у него были песочные часы, по которым он следил за временем, и что у него было ситечко, через которое наливать чай в чашку, чтобы отцедить листья. Но я не знаю, сколько минут «отсыпа́ли» эти часы. А ситечко в чайном сундучке есть. Листья мы отцедим. — Леви, а сколько ты чай настаиваешь? Я никогда не спрашивала тебя. — Четыре минуты. Включаю таймер на телефоне, и четыре минуты мы терпеливо ждем, пока совершается чайное волшебство. Когда таймер наконец пищит, и я разливаю чай через ситечко по чашкам. Чай с хибискусом — темно-красный, очень красивого и глубокого оттенка. Я передаю Леви его чашку с блюдцем и начинаю рассказывать про все шоколадки, которые принесла. Выяснилось, что он не знает, что такое кокос, поэтому про начинку в батончиках Баунти он не понял. Мы нашли фотографии кокосовых пальм в телефоне, и Леви решил попробовать именно Баунти, чтобы знать, какой кокос на вкус. Его вердикт был коротким и едким, как всегда: — Слишком приторно. Вкус кокоса не понял. Здесь один сахар. И ты принесла слишком много. Это расточительство. Я улыбаюсь. Сейчас я его уем, язву. — Леви, а я помню, как Эрвин обвинил тебя в расточительстве. — А-ааа? Что ты там опять помнишь из нашей жизни, где тебя не было? — он вздыхает. — Я не знаю, что более странно, что я оказался здесь, или что ты помнишь нашу жизнь лучше, чем я сам. Мой фанат сразу же вырастает на десять сантиметров и начинает сиять. Еще бы — сам Леви только что оценил моё знание канона. — Это было в твоей первой миссии за стены. Ты, Фарлан и Изабель завалили титана и были очень горды своей победой, пока не появился Эрвин. Он сказал, что так не воюют. Что ты истратил почти весь газ и затупил клинки, потому что биться с титанами ты не умеешь, и делал слишком много лишних движений. А где потом этот газ брать за стенами? Он очень разозлил тебя тогда. Леви молча пьет чай. Шоколад есть он не стал. Откусил кусочек и оставил, хоть и не любит выбрасывать еду. — Я понял, что он был прав. Он всегда был прав. Иногда это бесило до черта. Но он был моим командиром не случайно. Я сам выбрал его. Леви пьет свой чай очень чинно, даже чопорно. И сидя в кровати, он держит спину абсолютно ровно. Он выглядит как на той панели в манге, где они пили чай с Кушель. Тогда он еще не держал чашку за верх, вывернув кисть, а держал ее за ручку, как мать, как все. Это была удивительно счастливая сценка, особенно для Исаямы, — Кушель, с распущенными волосами и шалью на плечах, ласково улыбается маленькому Леви. Отсюда и чай этот в его жизни — как вкус того самого счастливого времени, с концом которого жизнь превратилась в кромешный ад. На фоне грязи и вони Подземного города, Леви описывал мать, как элегантную леди с королевской осанкой. Мне неожиданно приходит в голову, что я, как Кушель, видела его первые шаги. Только она видела, как он пошел ребенком, а я видела, как он встал на ноги и сделал первый шаг после операции. Мы допили чай, и мне пора уходить. Нога у Леви болит меньше. Лед снял отёк, и он отдохнул. Мы еще немного поговорили про надвигающиеся экзамены. Оказывается, его это беспокоит. — Леви, тебе не обязательно сдавать экзамены. Ты же не студент, а вольнослушающий пока. Ты можешь ничего не сдавать. Его взгляд потемнел, и он смотрит на меня грозно исподлобья. То, что я сказала, неприемлемо для него. — Мне сраные поблажки не нужны. Буду сдавать как все. И дальше учиться буду как все. А иначе какого дьявола я там штаны протираю? — Ну хорошо, — я стараюсь его успокоить. — Сдавай, конечно. Я думаю, что ты все прекрасно сдашь. Он цыкает и закатывает глаза. — Посмотрим. *** Часть 2. Предел прочности Я еду из больницы домой. Автобус медленно тащится по вечернему Манхэттену, то и дело останавливаясь на светофорах. Я сижу, откинувшись на спинку сиденья, и в голове у меня абсолютная пустота. Я серьезно устала. Не именно сегодня, а вообще. Так я уставала только в один период в своей жизни, когда ухаживала за бабулей в последнее время и одновременно организовывала первую версию своей лаборатории. Недосып, недокорм и, по словам кое-кого из моих друзей, хронический недотрах, сделали свое дело — я уставала до ступора и глюков. Хорошо, что Леви через пару дней выпишут, а то я уже падаю с ног. Еще чуть-чуть, и медицинская помощь понадобится мне. А чтобы этот момент оттянуть, я начала пить витамины и адаптогены. Но сейчас мне не надо беспокоиться о Леви. Он остался под присмотром медсестер, обезболивающее ему дали, физиотерапевт с ним на сегодня закончил, а значит, ближайшие несколько часов мир вполне может обойтись без моего участия. А я на один вечер выключу себя из проекта по спасению капитана Аккермана. В моих планах — принять хороший, расслабляющий душ, а не мыться наскоро, пулей вылетая из кабинки. Потом — посмотреть что-нибудь. Вот Ателье волшебных колпаков выходит новыми эпизодами. Леви-кот посидит со мной и помурлычет, если у их величества будет настроение. Меня мягко покачивает в такт движению автобуса, и я смотрю в окно на проплывающие мимо улицы, здания и фонари, ни о чем не думая и ничего не впитывая. Может быть, я не буду выполнять ни один из моих планов, а просто пойду спать. Я, кажется, уже сплю, только пока еще с открытыми глазами. Когда до дома осталась одна остановка, у меня на коленях завибрировал телефон. Посмотрев на экран, я не могу удержаться и не закатить глаза. Этому я тоже от Леви набралась. Раньше я такого не делала. Конечно. Стоило мне только расслабиться… — Леви, что случилось? — я знаю, что он не звонит просто так, поболтать. Ему что-то нужно. Как я и думала, он выдает мне распоряжение: — Завтра привези мой графический калькулятор, — потом, через паузу, добавляет. — Пожалуйста. Ему нужен этот калькулятор, чтобы решать задачи по физике. Ох. Всякий раз, когда речь заходит о преподавании естественных наук, у меня начинает дергаться глаз. В стране, которая отправляет зонды к другим планетам и строит космические телескопы стоимостью в миллиарды долларов, студентов зачем-то продолжают учить пользоваться графическими калькуляторами, словно на дворе девяностые годы. Нужно не двадцать семь кнопок на калькуляторах учить нажимать, а учить программировать в Excel, Maple, MATLAB или других софтах для анализа данных. Калькуляторы, даже самые продвинутые, — это позавчерашний день. Их давно никто не использует. Я благоразумно оставляю эти мысли при себе, потому что Леви совершенно не виноват в идиотизме американской образовательной системы. — Привезу. И завтра покажу тебе другой инструмент, который гораздо мощнее и эффективнее графического калькулятора. — Покажешь. Но калькулятор не забудь. На другом конце я слышу какие-то звуки. Прислушавшись, я понимаю, что он ходит. Я уже знаю, как это звучит — размеренный стук трости об пол, потом несколько секунд тишины, где он делает разворот в конце коридора, потом снова стук. Я представляю длинный коридор реабилитационного отделения и Леви, нарезающего по нему круги. Упрямец, столько нельзя. — Ты зачем опять ходишь? Ты же много ходил сегодня. И обезболивающее уже дали. Ложись спать. Это перебор. — Еще два круга и лягу. — Слово капитана Аккермана? Он усмехается и цыкает в трубку. — Слово капитана Аккермана. В сентябре я была бы в фанатском раю, если бы услышала этот цык по телефону или живьем. А сейчас я уже привыкла и просто улыбаюсь. Мне хорошо и нежно. Леви ходит. Ради этого стоило лечь костьми. А дальше — мои мысли сбились, потому что сбились его шаги в трубке. Будто идущий человек споткнулся, и я услышала, как он резко втянул воздух через стиснутые зубы. И почти сразу после этого раздался какой-то грохот. Я не сразу поняла, что именно слышу, а потом до меня дошло — он уронил телефон. Грохот был от того, что телефон шарахнулся об пол. Следом я слышу ещё один удар, глухой и тяжелее первого. А потом наступает тишина. У меня внутри всё оборвалось. — Леви? Ответа нет, и я слышу через трубку, как он тяжело и прерывисто дышит. Звук дыхания нечеткий, видимо, телефон отлетел от него далеко. Сжав свою трубку так, что она сейчас треснет, я кричу на весь автобус: — Леви! На меня оборачиваются. Женщина, сидящая рядом со мной, спрашивает, что случилось. Но мне не до нее. Я изо всех сил напрягаю слух, пытаясь через шум в автобусе услышать, что там происходит. Из трубки доносятся какие-то шорохи или возня, а потом — уже знакомый мне скрежет зубов. Я слышала этот звук достаточно часто и знаю, что он означает только одно — боль, адскую боль. На несколько секунд мне показалось, что у меня перестало биться сердце. И может, так оно и было. Не знаю, мне не до себя сейчас. — Леви, что случилось? Ответа нет. Я жду, но из трубки не доносится больше никаких звуков. Или это я ничего не слышу из-за бешеного стука собственного пульса в висках. Я уже хотела сбросить звонок и звонить на пост медсестер, как вдруг его голос вернулся, хриплый и сдавленный. — Я перезвоню. И связь обрывается. Несколько секунд я продолжаю тупо смотреть на потемневший экран телефона, словно он может передумать и снова заговорить. Разумеется, ничего такого не происходит. Мне кажется, что я дышу, но в легкие не проходит воздух. Я сейчас сойду с ума. Я не знаю, что случилось. Все произошло так быстро, что у меня не было времени ничего сообразить. Наиболее вероятно, что он упал. Ему нужна помощь. Он был там один. Я одновременно пробираюсь к выходу из автобуса и набираю номер телефона поста реабилитационного отделения. И молюсь всем богам, Стенам и Эрену в Путях, чтобы там кто-то был. Идет много гудков, но как только за мной закрылись двери автобуса, на посту поднимают трубку. Я сразу узнала голос мисс Тиффани, спокойный, уверенный голос человека, который всегда знает, что надо делать. Она сказала всего одну фразу: «Реабилитация. Я вас слушаю». А мне уже стало легче, и я смогла нормально вдохнуть. — Это Амина Джойс. Я только что разговаривала с Леви по телефону. Он ходил в коридоре. Мне показалось, что он упал. Наш разговор прервался. Вы можете проверить, что с ним? Я еще говорю, а мисс Тиффани уже на ногах. Я услышала скрип офисного кресла, когда она вставала, а потом послышались торопливые шаги. Я представляю, как она идет в ту часть отделения, где больные обычно ходят. Замолкнув, я ловлю каждый шорох, доносящийся оттуда. Она нашла его быстро. Я слышу из трубки ее строгий голос: — Мистер Аккерман, не пытайтесь встать и постарайтесь не двигаться. Я сейчас позову санитаров, и мы вас поднимем, — потом она говорит в трубку для меня, всего одно слово. — Приезжайте. Дальше все происходит как в замедленном кино. Слишком медленно. Нужно быстрее, гораздо быстрее. Такси я поймала сразу, но мы попали в пробку из-за аварии. Всю дорогу до больницы я пытаюсь не впадать в панику, но получается плохо. Можно сказать, совсем плохо. В моей голове проигрываются сразу все сценарии того, что может случиться. Я слушала врачей и читала сама, и сейчас мой мозг и моя хорошая память услужливо подсовывают мне варианты катастрофы: смещение импланта, вывих, повреждение тканей, воспаление, повторная операция. Я заставляю себя отбросить эти мысли и посмотреть в окно. Говорю себе, что я еще ничего не знаю. Я набираю Леви, но он не берет трубку. Мисс Тиффани звонить я не решаюсь. Она уже сказала, что мне делать. Я скоро буду там и всё узнаю сама. Я вообще не понимаю, как такое могло произойти. Леви не среднестатистический пациент реабилитации в возрасте 80+. Это человек с феноменальным чувством собственного тела, как будто в него встроен гироскоп. На чём он только не балансировал — на крышах, деревьях, стенах и титаньих башках. Он должен чувствовать положение своего тела в пространстве лучше, чем большинство людей знают собственный адрес. Поэтому я не допускаю мысли, что он просто споткнулся и упал. Если Леви оказался на полу больничного коридора, значит, в какой-то момент правая нога просто перестала держать его вес. Из такси я выскакиваю еще до того, как машина полностью остановилась. Таксист что-то кричит мне вслед, но я не слышу, потому что уже бегу к больнице. Главный вход, как и следовало ожидать, уже закрыт. Я даже не стала к нему подходить и сразу направилась к приемному отделению скорой помощи. Там объяснила, зачем я здесь. Сказала, что я опекун пациента Леви Аккермана и разговаривала с ним по телефону в момент падения, и что мне необходимо срочно попасть в Реабилитацию. Через несколько минут меня уже ведут по внутренним переходам между корпусами. Дальше провожатый мне не нужен. Я прекрасно знаю, куда иду. В отделении меня встретила мисс Тиффани и сразу же сообщила, что Леви обложили льдом и увезли в Радиологию, чтобы сделать КТ. На снимках будет видно, что он учинил над собой. Я чувствую, как внутри снова поднимается паника, которую я с таким трудом затолкала обратно по дороге в больницу. — Что случилось? — Он перегрузил ногу, упрямый мул. Упал в коридоре, — объясняет она. — Врачам надо убедиться, что имплант не сместился при падении, и других повреждений нет. Вот именно об этом я и думала последние полчаса — смещение импланта, повторная операция. Сидя в коридоре возле поста, я жду, пока его привезут. У меня больше нет сил бороться с паникой, и я с головой погружаюсь в вязкое, выматывающее ожидание, когда ты ничего не можешь сделать и вынужден просто сидеть и ждать. В прострации я смотрю на пустой коридор, на автомат с газировкой, на медсестру, которая везет тележку с бельем. На что угодно, только бы не смотреть в свои мысли. Из ступора меня выводит приход хирурга, который оперировал Леви. Нам повезло, что именно он сегодня был одним из дежурных врачей по больнице. Этому человеку я готова поставить памятник размером с Эмпайр-стейт-билдинг. Он провел сложнейшую операцию и получил прекрасный результат, который Леви своим упрямством пытается разрушить. Он говорит мне, что Леви слишком много ходил, и нога в какой-то момент отказала. Мне кажется, что он должен очень злиться на нас за все эти неприятности. Но он не злится, а наоборот, улыбнувшись мне, объясняет, что каждый человек после такой операции должен привыкнуть и понять новые возможности и ограничения своего тела — сколько он может пройти, и где ему нужно остановиться и дать ноге отдохнуть. Сегодняшняя катастрофа произошла, потому что Леви ещё не понял разницы между остаточной послеоперационной болью и болью от перегрузки. Больно и то и другое. А у него еще и повреждения от всего вынутого из ноги металлолома. Когда я понимаю, что такое может произойти не только с упрямым, как стадо мулов, Аккерманом, но и с другими людьми, мне почему-то становится легче. Я знаю, что Леви привык работать через усталость и боль, но тут нужно понять, какой уровень боли терпеть нельзя, и где нужно вовремя остановиться. Мне уже меньше хочется треснуть его по затылку, когда его привезут назад. Пока мы разговариваем, приходит результат КТ, и хирург начинает вертеть свой планшет, рассматривая снимки с разных углов. А я смиренно жду его заключение. Он показывает мне что-то на планшете, развернув его ко мне, но я не умею читать снимки тазобедренных суставов. Вот если бы это были формулы по органической химии, тогда — совсем другое дело. Увидев, что я ничего не понимаю, хирург простыми словами объясняет, что повреждений на снимках нет. Имплант стоит на месте, где и должен быть. Это хорошо. У меня отлегло от сердца. Но теперь нужно следить, чтобы не было воспаления. Мисс Тиффани получает предписание оставить ледяной компресс на ночь. А также физиотерапевту посылаются уточнения по нагрузке — сколько Леви может ходить с тростью, сколько с ходунком, и после какой нагрузки, ему нужно отдыхать. — Больные часто не хотят этого делать, — говорит хирург, — но при необходимости долго ходить, надо брать с собой кресло и вовремя пересесть в него. Потом это будет ненужно, но первое время очень важно не перегружать сустав. Я киваю головой, что поняла. Только понимать это нужно не мне, и я мысленно желаю удачи Джейсону Р., который будет объяснять Леви эти ограничения: «Если боль усиливается, это не значит, что нужно стиснуть зубы и пройти еще пять кругов, а нужно пересесть в инвалидное кресло». Я вспоминаю его последние слова по телефону: «Еще два круга и лягу». И в первый раз после того момента, как он рухнул в коридоре, мне хочется улыбнуться. Господи. Какой же идиот. Мой обожаемый, упрямый до черта, идиот. Хирург ушёл, и минут через десять привезли Леви. Двери лифта открылись, и его выкатили на каталке в отделение. Он очень бледный и очень злой, челюсти сжаты так, что желваки ходят на скулах, на лбу пот, и нога обложена пакетами со льдом. Он тяжело дышит, но коротко кивает мне, в знак того, что он меня видит. Мне так и хочется подскочить к нему и как следует встряхнуть. Но я беру себя в руки и вместо выволочки рассказываю ему, что хирург уже видел его снимки и сказал, что ничего страшного не произошло. Леви смотрит на меня и морщится. — Зачем ты вернулась? Тут и без тебя разберутся. А кто кота накормит? Я хотел послать тебе текст. Я почти ожидала услышать что-то такое. Конечно, он не хочет, чтобы его видели беспомощным, на каталке, провалившим миссию и поставившим на уши всю больницу. Но я не успеваю ответить, потому что приходит мисс Тиффани и, не спрашивая разрешения, колет ему обезболивающее. После чего они обмениваются взглядами. Она своим взглядом транслирует: «Упертый дурак, навредил себе, потому что решил, что инструкции написаны для всех, кроме тебя». А его ответный взгляд говорит: «Моя жизнь. Я сам решаю, что мне делать». Ха! У них уже есть свой язык, в котором даже слова не требуются. Все сказано взглядами. С утра он снова окажется в химическом раю. Посмотрим, какую околесицу он будет нести на этот раз. Каталку отвозят в палату. Я иду за ними. Когда его переложили с каталки на кровать, он уже почти спал. Лицо расслабилось, гримасы боли больше нет. Во сне он перевернулся на правый бок, положил руку под подушку и теперь выглядит так мило, что просто сил нет. Разве что не сопит как маленький ёжик. Жаль, что такое выражение лица у него бывает только под наркозом. Ох, Леви. Смайлик, ошалевший от химического счастья, с глазами в разные стороны, улыбается от уха до уха. Я сижу на стуле рядом с кроватью. Я знаю, что мне надо встать и идти домой, но у меня нет сил. Совсем нет сил. Мариса Стаут, куратор Леви из социальной службы госпиталя, предупреждала меня в наш первый больничный сезон, что операция по пересадке бедра — это долго и тяжело. А я тогда гордо ответила ей в своих мыслях, не вслух, что ради Леви готова взвалить на себя весь земной шар и нести его, благословляя судьбу и Эрена в Путях, пока я дышу. Вот, похоже, я и подошла к моменту, когда уже почти не дышу. Я думаю, что надо досчитать до десяти и отодрать себя от стула. И пойти домой. И по дороге вызвать такси или Убер прямо к больнице, потому что автобусы уже не ходят. Вдохновляясь образом сильнейшего солдата человечества и его железной волей, я собираю свою волю в кулак и встаю. Но выйти из палаты я не успела, потому что в дверях столкнулась с мисс Тиффани. Она смотрит на меня строгим взглядом из-под очков, словно я тоже ее пациент. — Мисс Джойс, я предлагаю вам остаться ночевать здесь. Мы сейчас прикатим сюда раскладную кровать и принесём вам подушку, белье и одеяло. А то и вы где-нибудь упадёте, и ещё и вас придётся чинить. Я знаю, что госпиталь может так делать. Я несколько раз оставалась ночевать с бабулей в больнице. Мне ставили раскладную кровать, и я спала на ней в бабулиной палате. Я не выпендриваюсь и сразу соглашаюсь. Мисс Тиффани кивает и выходит из палаты. Минут через десять в наш отсек вкатывают сложенную книжкой кровать и раскладывают рядом с кроватью Леви. Этот узкий раскладной топчан сейчас мне кажется шикарным ложем из пятизвездочного отеля. Мне приносят белье, и я застилаю мое спальное место, а потом ложусь, не раздеваясь, только сняв куртку и кроссовки и вытянув ремень из джинс. Последняя мысль, которая промелькнула в моей голове, перед тем как я отключилась, была, что сегодня я буду спать вместе с мужчиной моей мечты. Только в моих фантазиях спать вместе означало совсем другое. *** Часть 3. Свой среди своих Ночью мне приснился совершенно полоумный сон. Во сне я была Ханжи и рассматривала осколок от кристалла Энни Леонхарт через микроскоп. Я пыталась понять, что это за материал, и ничего не понимала. Но от этого кристалла почему-то шел свет и раздражал глаза. Я потерла их рукой и …проснулась. В палате еще полумрак, но теперь мне понятно, что это был за свет в моем сне — за окном начинает светать. Из-за того, что я спала на спине, а палата выходит окнами на восток, свет бьет мне прямо в глаза. Я отворачиваюсь, в голове у меня шумит, и я плохо соображаю. Я слышу, как медсестры разговаривают вполголоса где-то в коридоре, стараясь не будить пациентов. А Леви спит. Он в отключке после всех лекарств. Я вчера чуть не поседела из-за этого человека, а он спит как ни в чем не бывало и выглядит на десять лет моложе. Лежит на правом боку, лицо расслаблено, его каменная гримаса исчезла, и вся природная симпатичность сейчас наружу. Нет складки между бровями, и нет напряжения в челюсти, темные ресницы отбрасывают тень на щеку. Он спит и ничего не знает. Для него все, что произошло вчера останется за кадром — как я неслась через весь Манхэттен, как чуть не умерла от страха, сначала пытаясь понять, что случилось, а потом, ожидая результатов рентгена; как осталась ночевать в палате… Я одеваюсь и ухожу, посмотрев на него в последний раз. Ночью одеяло сползло у него с плеча, и левая рука свешивается с края кровати. И мне хочется одновременно укрыть его одеялом и придушить подушкой. Перед работой мне нужно попасть домой, чтобы покормить кота, принять души и взять его калькулятор. А потом — на работу, и постараться не заснуть на лекции или в лаборатории в середине дня. Сегодня будет день кофе. Без него я просто сегодня не вывезу. А день выдался ударный. От меня чего-то хотели абсолютно все, кто имеет ко мне отношение. И я носилась как угорелая между офисами разных людей, пытаясь устроить всё, что было необходимо для нескольких разных проектов. И параллельно, я пишу новый грант, чтобы нам дали деньги для работы над клетками глиа. У меня уже есть рабочее название нового проекта — «Архив памяти». Но для того, чтобы моя заявка на грант выглядела обоснованно, а не взятой с потолка, мне нужно иметь больше данных, чем у меня есть сейчас. Для этого я обписываю своих коллег в других университетах с просьбой прислать мне данные по экспериментальным погрешностям. То, что я не считаю погрешностью, а считаю влиянием на память клеток глиа, должны были в экспериментах видеть и другие люди, помимо меня. Но все списывают это на шум в данных. А если у двадцати лабораторий нашёлся одинаковый шум в данных, то это уже не погрешность измерения, а закономерность. Поэтому я хочу объединить эту информацию от разных исследователей и таким образом получить обоснование для своей идеи, что клетки глиа создают архив памяти. И я пишу в лаборатории своих коллег по всему миру и делаю запросы на то, что все считают мусором. Когда шум в данных окончательно переходит в шум в голове, я ухожу с работы и еду в больницу. Даже не помню, как доехала туда, потому что очнулась, когда разъехались двери лифта, и я вышла в холл перед отделением реабилитации. До этого мозг работал на автопилоте. Из трех разветвлений коридоров к палатам мне нужен самый крайний справа. Я начинаю шагать в направлении пятой палаты. Мимо меня проезжает робот Мокси. Он что-то везет на пост и непрерывно пищит, оповещая о своем передвижении всех, кто может находиться на этаже, чтобы ни с кем не столкнуться. Леви что-то читает на планшете и, судя по его обычному мрачному виду, он уже очухался от вчерашнего наркоза. Видимо, доза была не настолько большая, и за день все прошло. Так что ничего интересного от него я не услышу. Наверное, ему сегодня не разрешают вставать. Только в туалет. Его правая нога приподнята на подушках и обложена льдом. Рядом с кроватью стоит ходунок. Забыла сказать, что иду к нему не с пустыми руками. Флора, моя помощница, убирала квартиру на этой неделе и принесла для него открытку с пожеланиями выздоровления, а сегодня мальки из моей аминогруппы подписали ещё одну и притащили шарик с гелием. Они растрогали меня чуть не до слез, когда притопали ко мне в полном составе, от мала до велика, с этим шариком. Я писала грант в своем «аквариуме», когда передо мной неожиданно появилось синее сердце с серебряными звездами и надписью «Get well, Levi». Теперь это гелиевое чудо летит за мной на ленточке, а открытки я несу в руках. Интересно, открытки или, как раньше называлось, почтовые карточки, уже были у них? Или он не знает, что это такое? Письма, конечно, были, а вот открытки? Я не знаю. Леви, видимо, услышал мои шаги, потому что он бросил читать и поднял голову. Теперь он смотрит, как я подхожу с этим шариком. Его каменное лицо, как всегда, ничего не выражает. Ну и пусть. Я все равно знаю, что ему интересно, потому что шариков с гелием он никогда не видел. — Привет, это тебе, — я протягиваю ему веревочку, которую он забирает из моих рук с некоторым недоумением, а я ставлю на пол рюкзак и плюхаюсь на стул. От усталости меня немножко ведёт. — Моя лаборатория желает тебе выздоровления. Даже на шарике написали. Держи. Не упусти его. Если отпустишь ленточку, он улетит. Леви намотал ленточку себе на палец и, пока я говорю, он изучает шарик: отпускает полетать повыше, а потом подтягивает к себе. И так несколько раз. — Это как дирижабль? Летает, потому что наполнен горячим воздухом? — Нет. Наполнен гелием. Гелий — это газ, который в семь раз легче воздуха, поэтому летит вверх. Выталкивается воздухом, как сам воздух выталкивется водой. Видел, как воздух пузырьками всплывает на поверхность воды? Это то же самое. Он наблюдает, как шарик сносит в сторону воздушным потоком из кондиционера. Синее сердце подрагивает, словно на ветру. Мне странно видеть Леви сосредоточенным на простой, бесполезной мелочи. В его жизни не было места бесполезным мелочам. А шарик — совершенно бесполезная вещь. Он не помогает выжить, его не съешь, он не служит оружием, не передаёт сведения, не лечит. Он нужен для создания атмосферы праздника, для радости. А может ли человек, вся жизнь которого была про выживание, службу и жертву, радоваться бесполезным вещам, таким как этот шарик или открытки? Леви распускает ленточку на всю длину — синее сердце улетает вверх и упирается в потолок. После чего он снова притягивает шарик к себе. И всё. Похоже, он уже всё понял про шарики с гелием, и его физический эксперимент закончен. Он возвращает мне ленточку и равнодушно говорит: — Привяжи его к кровати, чтобы не улетел. А что за конверты у тебя в руках? На его лице нет ни интереса, ни радости. В общем-то все правильно. Зачем ему шарик? Даже в нашем мире большинство детей теряют интерес к воздушным шарикам лет в пять. Но ведь он никогда такого не видел! Для него это должно быть как чудеса большого мира на Марли — мороженое, леденец на палочке — повод удивиться и порадоваться. И еще мне немного обидно за моих мальков, ведь они специально заказали где-то этот шарик с его именем. Ну, может, с открытками лучше получится. — Это открытки для тебя. Вот эта от моей группы. Они все написали тебе пожелания скорее выздоравливать. А это Флора написала тебе. Держи. У вас были открытки? Он вынул первую открытку из конверта и пожимает плечами, рассматривая ее. — Таких картинок не было. Письма писали. Могли фотографические карточки прислать. Он начинает читать и читает так внимательно, будто это план военной операции. Похоже, что это надолго. А я смотрю на него, и мне в голову лезут грустные мысли. Мне уже давно кажется, что он физически не способен радоваться. Или он не может радоваться так, как другие. У человека выделяют шесть базовых эмоций: радость, грусть, удивление, гнев, страх и отвращение. В эмоциональном диапазоне Леви все эмоции присутствуют, кроме радости. Она словно атрофировалась за ненадобностью, а из положительных эмоций остались только покой и чувство выполненного долга. Жизнь в аду сделала его таким. Он запретил мне себя жалеть, но он говорил про свои увечья — ногу, глаз, пальцы и шрамы. А как же шрамы внутри, самые страшные, — те, которых не видно? Я уверена, что ребенком он умел радоваться, пока была мать, которая обожала его и жила для него. Может ли человек вернуть себе способность радоваться, или это также невозможно, как вернуть ампутированные пальцы? И что ему нужно «отпустить», чтобы научиться радоваться снова? Привычку все время ждать катастрофы? Чувство вины перед теми, кто не дожил до мира без титанов и войны? Потребность всё контролировать? Убеждение, что радость нужно заслужить и что, пока кто-то страдает, он не имеет на неё права? Леви закончил читать и аккуратно убирает открытку назад в конверт, а конверт кладет на тумбочку. Я наблюдаю его реакцию — брови сошлись над переносицей, взгляд стал хмуро-сосредоточенным или напряженным. Не поймешь. Нормальный человек был бы рад или хотя бы нейтрален, но это же Леви. Чем он недоволен сейчас? — Я прочел восемь раз одно и то же пожелание мне выздоравливать от восьми разных людей. Зачем восемь раз говорить одно и то же? Хорошо хоть все на одной карточке уместились. Экономия ресурсов, — он цыкает. — Я получил восемь приказов выздоравливать. Значит, обязан выздороветь. И еще приказ испечь пирог для твоей группы. Черт, я уверена, что это маленькая нахалка Сара написала про пирог — чтобы Леви испек для них пирог, когда выздоровеет. Что они ждут. За Сару мне немного стыдно, но я хочу объяснить ему что-то: что не одно пожелание повторили восемь раз, а восемь разных людей, каждый по-своему, пожелали ему выздоровления. Это не одно и то же. А для Леви это действительно новая культурная система. Он знает письма как средство передачи информации, но открытка — это письмо, которое почти ничего нового не сообщает. Её функция не информационная, а социальная: показать человеку, что о нём не забыли и желают ему добра. Я начинаю объяснять. Это наш культурный код, и он должен это знать. — У нас так делают, когда человек болеет. Ему желают здоровья. Не восемь раз одно и то же, а восемь человек искренне пожелали тебе здоровья, потому что ты им небезразличен. Открытками могут поздравлять с чем-то: с праздником, с днём рождения или замужеством, или рождением ребенка. Могут соболезнования посылать на открытках или приглашения на какие-то мероприятия. Он машет рукой, что понял, и теперь читает пожелания от Флоры. И снова он чем-то недоволен. Интересно, чем на этот раз? — Флора пишет, чтобы я выздоравливал. Это я понял. А ее мама внизу приписала что-то на испанском. Я не могу прочесть. Может, ты прочтешь? Он протягивает открытку мне. Я вынуждена разочаровать его, потому что испанский не знаю. Скорее всего, там написано все то же самое. Любой другой человек сейчас отложил бы эту открытку и забыл про нее. Но Леви есть Леви. Дотошность — это его среднее имя. Поставив открытку перед собой, он достает планшет и начинает по буквам перерисовывать испанские слова в ChatGPT. Я смотрю на это и чувствую, как у меня ползут брови вверх. Это же не военное донесение, закодированное шифром особой секретности, это просто «будьте здоровы» по-испански. Но въедливый педант Леви Аккерман должен точно все знать, и поэтому он затеял целую дешифровальную операцию из-за двух строчек на открытке. И ChatGPT сначала прочитал ему по-испански, а потом перевел: «Que Diosito ponga su mano sobre usted y le devuelva la fuerza a sus piernas». Пусть Боженька возложит на вас руку и вернёт силу вашим ногам. Вот так. Я ожидала увидеть очередное банальное «выздоравливайте», а там оказалось маленькое благословение из Гватемалы. Его педантизм был неожиданно вознагражден. Какие все-таки в Гватемале сердобольные люди. Мать Флоры никогда не видела Леви и не увидит, но всё равно захотела пожелать ему здоровья вместе с Флорой. Впрочем, благословение Леви точно не оценит. Он не может просто умилиться, улыбнуться и сказать: «Спасибо. Как приятно». Это было бы не в его характере. К тому же, он очень антирелигиозен. В общем, как в Северной так и в Латинской Америке Леви желают побыстрее встать на ноги. А раз речь зашла о ногах, поговорим о вчерашнем инциденте. — Леви, как нога? Ты говорил с врачом и физиотерапевтом? Что случилось вчера? Почему ты упал? И зачем вечером опять пошел ходить? Он цыкает и бросает мне косой взгляд. — Я облажался. И всё. Ни оправданий, ни попытки перевести стрелки на кого-то или на что-то. Просто констатация факта. Вот так он ответил Ханжи, когда пришел в себя после ранения. Она спросила, что случилось, и он ответил именно этой фразой, признав, что совершил ошибку и не понял, насколько далеко был готов зайти Зик. — Тебе рассказали сегодня, сколько можно ходить? И как наращивать нагрузку постепенно? — Да. И снова больше ничего. Посвящать меня в подробности он явно не собирается. В его голове — это не мое дело. Он же всегда только сам! Но, в принципе, он прав. Ему не шесть лет, и я не его мать, чтобы он всё рассказывал мне. Хотя за это время моя постоянная помощь ему могла бы кого угодно убедить в обратном. Рассказать — значит отдать контроль другому человеку. Был только один человек, которому Леви отдал контроль — Эрвин Смит. И вдруг неожиданная мысль выстреливает крюком УПМ и намертво застревает в мозгу. Мои откровения могут быть не только про клетки глиа! Что если дело вовсе не в контроле? Что, если он так яростно стремится к самостоятельности, потому что не хочет принимать помощи именно от меня? Что если у него ко мне совсем другие чувства, хоть он и не показывает это? Меня бросает в жар. Это я знаю его больше десяти лет, а он знает меня два с половиной месяца. Я знаю его прошлое, его друзей, его привычки, все его самые страшные потери. Это такой перекос в отношениях, что неизвестно, как иметь с этим дело. Может, я тоже нравлюсь ему, но он держит дистанцию, потому что пока я оплачиваю счета, договариваюсь с врачами и в целом устраиваю жизнь, мы никогда не будем на равных. И он прекрасно это понимает. А что если, когда он найдёт здесь свое место, встанет на ноги в прямом и переносном смысле, всё изменится? Мы будем на равных. Что если, даже став самостоятельным, он не захочет уйти, а захочет остаться? Ох, не стоит мне на это надеяться, но что поделаешь, мозг влюбленной женщины цепляется абсолютно за всё. Даже за сомнительный комплимент, сказанный мужчиной под наркозом, что она хорошенькая. Хоть и старше, чем ему нравится. Пока я в смятении пытаюсь привести свои мысли в порядок, открывается дверь в палату, и на пороге появляется Гринбаум. Он пришел навестить Леви. У него в руках какая-то коробка и свернутый в рулон большой лист бумаги. — Марк пришел, — говорит Леви, следя глазами, как тот идет к нам через всю палату. Интересная деталь: Леви почти всегда называл людей по именам, в то время как в армии часто обращались, используя фамилии. Вот я подумала: «Гринбаум пришел», а Леви сказал: «Пришел Марк». У него легкая и молодая походка для пожилого человека. Когда он доходит до нас, мы здороваемся, и я приглашаю его сесть, а потом приношу еще один стул, чтобы сесть самой. — Леви, как нога? — Марк Гринбаум спрашивает с участием, но без лишних эмоций и опеки в голосе. — Нормально. Работает, хоть и болит, — Леви отвечает в своем обычном, бурчащем режиме. Гринбаум протягивает нам коробку, которая у него в руках. Она красиво перевязана белой ленточкой. — Я принес тут вам деликатесов разных из булочной в моем доме. Они такой хлеб пекут, какого больше нигде нет. Попробуйте. Это вареные бублики, бейглы или биали, как их в Нью-Йорке называют. Вот эти с крем-сыром и копченым лососем, а эти — с крем-сыром и свежим огурцом. Он раскрывает коробку, и оттуда сразу на всю палату начинает пахнуть теплым хлебом, свежим огурцом и пряной, соленой рыбой. Бейглы снаружи покрыты хрустящей корочкой, а внутри остаются плотными, упругими и чуть тягучими — такой хлеб невозможно спутать ни с каким другим, и недаром ньюйоркцы готовы ради хорошего бейгла ехать через полгорода. У меня течёт слюна. Я ничего не ела с ланча. И Леви, похоже, тоже совсем не против поесть. Бейглы порезаны на четвертинки, и их удобно брать руками. Они очень аппетитные — румяный бублик с нежной начинкой и салатным листиком в середине. Перед тем как начать есть, я кладу на тумбочку упаковку влажных салфеток для протирки рук. Леви незачем напрягать ногу лишний раз сегодня, чтобы идти мыть руки. А потом начинаю есть, и на время все мои мысли, планы и тревоги отлетают в другое измерение. Мне реально очень вкусно. Я вгрызаюсь в этот сэндвич, как Саша Браусс в мясо. Это даже лучше, чем хлеб Хлебной Аманды. Похоже, мы едим так, что Гринбаум слышит треск за ушами. Потому что он улыбается и одобрительно кивает головой. — Этой булочной больше ста лет. Ее основали две семьи эмигрантов из Польши. Оттуда они привезли рецепт этих вареных бубликов. Бейглы делают везде, но настоящие бейглы не пекут в духовке, как обычный хлеб, а варят в огромном котле в соленой воде с маслом и солодом. Отсюда их уникальная текстура — немного тягучая. — Они приехали через Эллис-Айленд? — вдруг спрашивает Леви. — Да. Откуда ты знаешь? — удивляется Гринбаум. — Я был там недавно. Хорошо, что их впустили. Может, они Карузо слышали. — Карузо? — Гринбаум удивлен. — Карузо пел там для задержанных иммигрантов. Браво, Леви! Он только что рассказал что-то из нашей истории коренному ньюйоркцу, который этого не знал. И пусть лицо Леви как всегда ничего не выражает, я уверена, что он ощущает маленькую победу сейчас. Он больше не аутсайдер, у него есть о чем поговорить с людьми здесь, и даже произвести впечатление эрудита. — Мне тоже интересна история, — говорит Гринбаум. — Вот у этой булочной история длиной в целый век. Выходи из больницы, — Гринбаум кладет ладонь на рукоятку трости Леви, чтобы показать, что он говорит не о выписке, а именно о выходе на своих ногах, — и сходим в эту булочную. Послушаешь, как их история вписалась в двадцатый век и Нью-Йорк. Там и кофе, и чай, и домашние джемы. Я люблю туда ходить. Там — как дома. Сэндвичи как-то подозрительно быстро кончились. Леви вытирает руки, вытягивая салфетки из пачки одну за другой. Сколько же ему их нужно? На пятой я перестала считать и пошла на пост за горячей водой для чая. А когда я вернулась, великое очищение рук уже закончилось. Я вижу, как Леви и Гринбаум склонились над большим листом бумаги, который оказался планом здания храма. Леви что-то отмечает на плане. — В здании есть окна? — Да, — Гринбаум улыбается. — Конечно есть. Как же храм может быть без света? Если выражение лица у Леви было до этого хмуро-сосредоточенным, то сейчас оно становится кислотным. — И сколько этих дерьмовых окон там? — Почему дерьмовых? — искренне удивляется Гринбаум. — Окна, большие, красивые с витражами. Он поднимает глаза к потолку и беззвучно шевелит губами. Я понимаю, что он пытается мысленно сосчитать эти окна. Люди так часто делают, чтобы не отвлекаться на внешние раздражители, когда считают что-то в уме. — Десять окон, — наконец говорит он. — Их надо забить, — тон Леви не терпит возражений. Это не предложение. Это приказ. — Как забить? Зачем? — Или поставить решетки, или ставни. Потому что окна — это те же двери. В них можно войти, вбросить бомбу, стрелять. «Особенно с УПМ, — думаю я. — Что окна, что двери — один черт». Гринбаум растерянно переводит взгляд с меня на Леви и обратно. — Леви, ты не понимаешь, витражи — это часть храма. Когда утром солнечный свет проходит через восточные окна, весь зал становится золотым и синим. Люди приходят сюда не только молиться, они приходят за светом. И в прямом смысле тоже. Многие сидят вдоль этих окон пятьдесят, шестьдесят лет. Ты предлагаешь превратить храм в бункер. Так действительно безопаснее, но тогда люди будут чувствовать себя не в храме, а в осаждённом форте. Леви молча смотрит на него и пожимает плечами. Его лицо становится спокойным и равнодушным. — Можете не делать, если вы готовы выгребать груду стекла и трупов, если кто-то просто бросит камень. Гринбаум замер. Он смотрит на Леви, не моргая, а тот что-то невозмутимо подписывает на бумаге с планом. Как они по-разному смотрят на ситуацию! Гринбаум видит это здание как прихожанин и хранитель традиций, а Леви смотрит на него как на объект, который нужно защитить. Они буквально видят разные вещи. Я тоже никогда не думала об окнах с этой стороны. Для меня, как и для Марка, витраж — это свет, цвет и красота, а для Леви — тысячи острых осколков, летящих через зал. Летят стекла, летят камни… Перед моими глазами внезапно возникают кадры из третьего сезона аниме: Зик играет в свой дьявольский бейсбол. Раздробленные валуны превращаются в шрапнель и косят Разведкорпус целыми рядами. Люди падают с лошадей. Лошади падают вместе с людьми. Кровь, крики и каменная крошка, летящая сквозь строй. Для меня это кадры из аниме, а для Леви — это одно из самых ужасных воспоминаний его жизни. Осколки стекла будут лететь точно так же. Витражи разорвутся залпом тысячи лезвий, и радужная смерть полетит в зал с людьми. Леви водит пальцем по плану здания, прослеживая что-то. Похоже, вопрос с окнами в его голове закрыт. То, что он спрашивает дальше, делает понятым, что он уже осведомлен об охранных технологиях нашего времени. Думаю, что увидела бы чат об организации охраны в его чатах в ChatGPT, если бы у меня был туда доступ. — Сколько камер наблюдения? — спрашивает он. — Шесть. — Покажите, где они стоят. Гринбаум наклоняется над планом и начинает показывать. — Одна на входе. Одна в холле. Ещё две в молельном зале. Одна в коридоре второго этажа и одна снаружи. Леви несколько секунд изучает схему. — Мёртвые зоны. Здесь. И здесь. — Что? Кончик карандаша касается плана. — Отсюда можно пройти половину здания, и никто не увидит. Нужно установить еще здесь и здесь. Камеры — как часовые. Я бы расставил часовых вот так, — он показывает на схеме и рисует ещё два кружка. — Кто следит за камерами? Гринбаум кашляет. — Никто. Карандаш замирает, и Леви поднимает голову. — Никто? — он смотрит, прищурившись. — Тогда зачем они вам? — Нам сказали установить камеры. Мы установили. Несколько секунд Леви молчит. С таким прищуром его здоровый глаз — точно как узкий, тонкий стальной клинок. — То есть записи никто не смотрит, уведомления никто не получает, и если кто-то будет ходить вокруг здания кругами, никто этого не заметит? — Наверное… Леви медленно опускает карандаш. Я уже знаю этот его взгляд. Он без слов говорит, что вокруг одни идиоты, которые очень стараются погибнуть каким-нибудь особенно нелепым способом во время его вахты. — Вы установили систему наблюдения, — произносит Леви очень спокойно. — И никто ни за чем не следит. — Мы плохо мммм…м в компьютерах разбираемся, — Гринбаум начинает выглядеть виноватым. — Я тоже, — честно признается Леви. — Но я хотя бы понимаю, что камера бесполезна, если на неё никто не смотрит. В нашем отсеке сейчас очень тихо. Слышно, как в других отсеках люди разговаривают, скрипят кроватями, едят. Гринбаум моргает, и я моргаю, а потом поспешно отворачиваюсь и делаю вид, что изучаю стену. Потому что ещё немного — и я начну смеяться. Человек из мира с лошадьми и гигантами только что отчитал человека из нашего мира за неумение пользоваться компьютером. Леви между тем уже вернулся к плану. — Кто открывает здание утром? — Обычно один из волонтёров. — Один? — Да. — Пусть приходят по двое. — Зачем? — Потому что если что-то случится, второй сможет вызвать помощь. После этого Гринбаум больше не спорит и ничего не спрашивает. Он только слушает и время от времени кивает, пока карандаш Леви отмечает на плане камеры, входы, запасные выходы и маршруты эвакуации. И чем дольше длится разговор, тем отчётливее я вижу странную вещь. Гринбаум пришёл посоветоваться к человеку с ходунком, который только-только начал самостоятельно доходить до туалета, а сейчас он разговаривает с капитаном Разведкорпуса и легендой человечества. И капитан явно вернулся раньше, чем его нога окончательно зажила. Их разговор Леви неожиданно закончил так: — Я помогу вам наладить охрану, но охранником работать не буду. Я хочу для себя другую жизнь. Он замолкает. Гринбаум бросает ему понимающий взгляд. — Мирную? Без оружия, без обороны? Леви кивает. — Я думаю, мой Джейкоб так хотел. Он говорил мне. Но не успел. Леви, кто знает, может, мы пригодимся тебе с этим, — на его лице появляется добродушная, немного лукавая улыбка. — Знакомство с благодарными стариками может оказаться полезным. Когда долго живешь, обрастаешь связями, как пни мхом. Мы знаем весь Нью-Йорк. Только скажи, чем ты хочешь заниматься, и мы найдем нужных людей. — Еще не знаю. Я хочу получить образование. Я понял, что без этого никуда. Теперь Гринбаум смотрит на него очень серьезно и с большим уважением. — А вот это правильно, сынок. Учись. И что бы ты ни делал, у тебя все получится, — он поднимается со стула. — Мне пора. Выздоравливай. Ждем тебя в храме. Побудь нашим консультантом временно. Я уже всем рассказал про тебя. Тебе будут рады и, предупреждаю, закормят до смерти. У нас очень любят кормить. А я пока буду искать архитектора, с кем обсуждать план реконструкции здания по твоим рекомендациям. И за камерами начнем следить сегодня. *** Часть 4. Почти обычная жизнь Следующие четыре дня пролетели очень быстро. Приходили проведать Леви наши знакомые из его первого больничного сезона: психиатр Пайк и невролог Фридман. А также куратор социальной службы Мариса Стаут и юристка Кейтлин. Я немного дергалась от визитов Пайка и Фридмана, потому что нам с ними лучше больше не встречаться. Леви уже совсем не похож на дезориентированного человека, и поверить в то, что он потерял память сейчас очень сложно. Но диссоциативные расстройства это странные состояния, когда человек может полностью сохранять когнитивные функции, но при этом потерять серьезную часть автобиографической памяти. Все обращались к Леви, используя его «новое имя», и спрашивали в основном про адаптацию, учебу в университете и результат операции на ноге. И ему не пришлось врать. Он честно и очень коротко рассказывал про себя, соврав только один раз — что так и не вспомнил свое настоящее имя, и откуда он происходит. Я думаю, что все были рады за него. Он вызвал у всех здесь симпатию и в прошлый раз. На четырнадцатый день после операции, как и было обозначено в плане реабилитации, Леви выписывают из больницы. Последние несколько дней он делил свое время между тренировками, строго выполняя все предписания врачей и не перегружая ногу, онлайн занятиями по всем своим курсам и геймерством. Я приходила и уходила, и он почти не обращал на меня внимания, занимаясь своими делами. Мне было очень смешно и мило наблюдать, как он осваивал Nintendo Switch. В приставке уже был загружен Mario Kart — безумные мультяшные гонки, где разноцветные герои носятся на крошечных машинках по фантастическим трассам, собирают бонусы и швыряются друг в друга банановыми шкурками, черепахами и какими-то совершенно нелепыми волшебными предметами. Леви долго и очень серьезно изучал контроллер, нажимал каждую кнопку, крутил джойстики и смотрел, что будет. Первые гонки закончились полным разгромом. Он пытался ехать так, будто игра подчинялась законам физики, а не радужным грибам и взрывающимся ракушкам. Он врезался в бортики, падал в пропасти, цыкал каждый раз, когда очередная синяя ракушка уничтожала его почти у самого финиша. Но потом он понял, что победить здесь можно только, приняв правила этого безумного мира, и он перестал бороться с игрой и начал изучать ее закономерности. За четыре дня он освоил дрифт, научился копить мини-ускорение, срезать траектории и инстинктивно уворачиваться от большинства ловушек. В один из дней когда я пришла вечером, я застала его и мальчишку со сломанной ногой из соседней палаты, играющими в Mario Kart вместе, и чуть не умерла от умиления. Леви играл молча, с непроницаемым лицом, сосредоточенно глядя в экран, а его юный оппонент ерзал на кровати, хлопал ладонью по матрасу после удачных обгонов, громко возмущался каждой синей ракушке и без остановки комментировал гонку за них обоих. И так, с победами на всех трех фронтах, мы дошли до дня выписки. Все вещи, которыми мы обросли в больнице, я уже отвезла домой, включая чайный сундучок и шарик «Get well, Levi!». На этот раз нас выписали быстро. Мы не ждали выписки часами. Нам выдали все документы, последние указания, лекарства, и теперь мы готовы уходить. По больничному протоколу, Леви должны были вывезти из здания на кресле, но он отказался наотрез и настоял, что выйдет из больницы сам. Лучше с тростью, но можно и с ходунком, но не в кресле. Нам пришлось подписать бумагу с «отказом от ответственности». Если что-то случится, то это на нас, а госпиталь ответственности не несет. Сложенное кресло выкачу я. И вот мы у выхода из здания. Крутящаяся дверь готова нас выпустить на свободу. Сегодня нет ни дождя, ни снега — нам повезло. Я ощущаю эти последние шаги как выход в «омерзительно счастливую» новую жизнь — без войны, без титанов, без стен и без инвалидного кресла. Эй, Эрен в Путях, ты видел, что так будет, когда послал его сюда? Мой фанат орет, стоя на голове, что ему разрешили переписать самый несправедливый финал на свете. Но разве счастье есть в каноне? Что если сейчас откуда-нибудь вылезет Исаяма и скажет: «Шучу. Страдания продолжаются»? Мы выходим на улицу, и я ищу глазами Убер, который вызвала везти нас домой. Но вместо Убера я вдруг вижу что-то, от чего у меня сбивается дыхание, и сердце пропускает удар. Перед входом в больницу припаркована полицейская машина, а рядом, опираясь на капот, стоит и смотрит на нас в упор следователь Рауль Эстрада.