За шёлковыми вуалями дворца

Покои Валиде Хюррем Султан, вечер

Воздух в покоях был тёплым, пропитанным ароматом амбры и старой, сухой розы — запахом, который, казалось, навсегда въелся в эти стены и в саму Хюррем. Она сидела не в своём парадном кресле, а в глубоком, удобном седдаде у низкого столика, заваленного отчётами о расходах гарема, прошениями и донесениями. В свои сорок два года она не позволяла себе расслабляться. Каждая бумага, каждое имя — это была ниточка в паутине её власти, и оборвать одну могло означать начало неконтролируемого распутывания всей сети. Перед ней, стоя в почтительной, но не раболепной позе, был Ханифедар-ага, главный чёрный евнух гарема. Его лицо, гладкое и невозмутимое, как поверхность глубокого пруда, ничего не выражало. Но в его руках, сложенных перед собой, была скрытая сила, а в памяти — все тайны, которые когда-либо рождались и умирали за этими стенами. — Итак, — проговорила Хюррем, не поднимая глаз от цифр в отчёте о закупке шёлка, — как обстоят дела с нашими... ожидающими матерями? — Турхан-хатун чувствует себя удовлетворительно, — отчеканил Ханифедар. — Аппетит хороший, прогулки регулярные. Врачи говорят, всё идёт своим чередом. Повитуха, приставленная от вашего имени, неотлучно при ней. — А другая? Ханифедар сделал едва заметную паузу. — Эфсун хатун... Срок приближается. Очень быстро. Возможно, раньше, чем предсказывали. Она нервничает. Часто требует к себе повитуху, жалуется на боли. Врач говорит, что это естественно для первых родов, но... её страх выходит за рамки обычного. Хюррем наконец подняла глаза. Они были остры, как шилья. — Страх вины всегда громче страха боли. Повитуха наша? — Да, Валиде-султан. И ещё одна, от Атике-султан. Та... наблюдает. Хюррем кивнула. Атике не доверяла никому, даже материнским назначенцам. Это было правильно. — Пусть наблюдают. И пусть сообщают о малейшей странности. Особенно после того, как ребёнок появится на свет. Она отложила отчёт и взяла другой свиток — список подарков, отправленных провинциальными пашами в честь предстоящих родов. Её пальцы скользнули по пергаменту. — А что ещё нового в нашем маленьком мирке, ага? Что-то, о чём не пишут в отчётах? Ханифедар замер. Он знал, что этот вопрос — ловушка и проверка одновременно. Сказать мало — проявить некомпетентность. Сказать лишнее — вызвать гнев. — Есть... одна деликатная тема, Валиде-султан. Касается принцессы Рабии. Хюррем нахмурилась. Рабия. Её младшая, непутёвая дочь, уже однажды ввергшая дворец в скандал. Какие ещё глупости она могла совершить в полуопале? — Говори. — Благодаря... повышенному вниманию, которое вы приказали уделять всем внешним связям, были перехвачены несколько писем. — Ханифедар вынул из складок своего кафтана два аккуратно сложенных листка, но не протянул их, держа в руках. — Они адресованы принцессе Рабии. И исходят от... Шахин Гирея. Тишина в покоях стала звенящей. Хюррем медленно откинулась на подушки. Шахин Гирей. Младший брат Фатиха. Крымский принц. Иностранный принц. — Содержание? — спросила она ледяным тоном. — Именно это и заставляет считать тему деликатной, — Ханифедар слегка кашлянул. — Письма... носят личный характер. Очень личный. Шахин Гирей выражает свою... привязанность. Восхищается умом и духом принцессы, оплакивает её несправедливое положение, вспоминает мимолётные встречи при дворе. Он пишет о тоске. О надежде когда-нибудь... Он называет её «луной его тёмных ночей». Хюррем слушала, и её лицо стало каменным. Это была не политическая интрига. Это была глупость. Опасная, детская, сентиментальная глупость. Роман в письмах с членом правящей династии соседнего, хоть и вассального, ханства. Без санкции Султана. Без ведома Валиде. В то время, когда её старший брат ведёт тяжёлую войну, а в гареме зреет кризис с двумя беременными наложницами. — В любовном ключе? — уточнила она, и в её голосе зазвучала опасная тишина. — Да, Валиде-султан. Безусловно. Он клянётся в верности, шлёт стихи... Принцесса... отвечала. Её ответы сдержаннее, но... благосклонны. Она благодарит за внимание, называет его «единственным лучом света». Хюррем закрыла глаза. В висках застучало. Её дочь, принцесса крови, ведёт переписку на панибратской ноге с крымским Гиреем, в то время когда её брат, Султан, только что намекнул их старшему брату о возможном союзе с Атике — союзе политическом, расчётливом, выгодном! А эта дура... эта дура играет в любовь! — Кто ещё знает? — резко спросила она. — Пока только мы. Письма перехватывались на самой ранней стадии. Служанка, что была курьером, изолирована. Она ничего не знает, кроме того, что передавала свёртки. — Эту служанку отправить в самую дальнюю прачечную. Навсегда. Чтобы её язык отсох от молчания. Письма... — она махнула рукой, — оставить у себя. Копии не делать. А Рабию... Она замолчала, обдумывая. Наказать публично — значит вынести сор из избы, создать новый скандал, привлечь внимание Мурада, когда он вернётся. Оставить без внимания — позволить этой глупости пустить корни и однажды взорваться с непредсказуемыми последствиями. Шахин Гирей мог быть пешкой, но даже пешка, движимая «любовью», могла натворить бед. — Рабию вызвать ко мне. Завтра. Одна. Без свиты. И увеличить за ней наблюдение втрое. Ни одна бумажка, ни одна безделушка не должна пересекать порог её покоев без твоего личного досмотра. Понял? — Понял, Валиде-султан. — И, ага... — Хюррем открыла глаза, и в них горел холодный, беспощадный огонь. — Найди способ, очень тонкий, очень косвенный, дать понять этому... Шахин Гирею, что его «луна» находится под пристальным наблюдением Султана и Валиде. Что дальнейшие попытки «осветить её ночи» могут оставить его самого в кромешной тьме. Без прямых угроз. Но чтобы понял. Ханифедар почтительно склонил голову. — Будет сделано. Когда он вышел, Хюррем осталась сидеть одна в кольце света от масляных ламп. Она смотрела в одну точку, но видела не покои, а сложную, тревожную картину. Две беременности, одна из которых может оказаться миной замедленного действия. Старшая дочь, флиртующая с опасными политическими союзами. Младшая дочь, играющая в куклы с огнём государственной измены под видом любви. Сын на войне, где каждая победа оплачивается кровью. И она одна здесь, должна держать все эти нити, не давая им спутаться в смертельный узел. Она медленно подняла руки и провела по лицу. Усталость была глубока, костна. Но расслабляться было нельзя. Ни на миг. Потому что в этой игре проигрыш означал не просто потерю власти. Он означал гибель её детей. И всего, что она строила всю свою жизнь.

***

Покои Валиде Хюррем Султан, ранее тем же вечером .

Тишина покоев нарушалась лишь тихим потрескиванием поленьев в камине. Хюррем не болела. Усталость — да, глубокая, вымотанная нервами и бессонными ночами усталость сорокадвухлетней женщины, несущей на плечах груз империи. Но болезнь, та самая, что приписывали ей шепотки гарема, была мифом, умело поддерживаемым ею самой. Слабость иногда была сильнее силы, особенно когда нужно было вызвать сочувствие или отвлечь внимание. Она сидела у стола, но занималась не бумагами. Перед ней лежала небольшая, изящная шкатулка из слоновой кости, инкрустированная перламутром. Внутри, на тёмно-бархатной подкладке, лежали не драгоценности, а крошечные, удивительно детализированные вещицы: серебряная погремушка в виде полумесяца, пара расшитых золотом пинеток размером с раковину грецкого ореха, и лоскуток самой мягкой кашемировой ткани. Приданое для внука. Она взяла погремушку, и её пальцы, обычно такие твёрдые и решительные, сомкнулись вокруг неё с неожиданной нежностью. Мысли её были далеко от интриг. Она думала о том ребёнке, что скоро должен был родиться у Турхан. Сыне, как она не сомневалась. Сыне её Мурада. Сыне, который будет носить в себе яростную кровь отца и, возможно, ту самую дикую, несгибаемую силу матери. Он будет её внуком. Её продолжением, её наследием в новом поколении, более весомым, чем любая дочь. Она представляла его. Крепкого, с тёмными, как у Мурада, бровями, но, может быть, с её, хюрремовскими, цепкими глазами. Она видела, как он будет делать первые шаги по этим самым коврам, как Мурад будет учить его держаться в седле, а она... она будет учить его читать людей, как читала сама. Она будет его первой и главной Валиде, и никакая Нергисшах с её блеклым сыном, никакая коварная Эфсун с её сомнительным отпрыском не смогут с этим соперничать. Она отложила погремушку и подошла к окну. Ночь была ясной, звёздной. Она не верила в предсказания по звёздам — её судьба была выкована её собственной волей, а не расположением светил. Но глядя на это бесстрастное, холодное сияние, она думала о будущем. О том, что через несколько лет здесь, во дворце, будут бегать двое, а то и трое детей. Её внук от Турхан. Возможно, ребёнок Эфсун, если тому удастся выжить и доказать своё право. И её собственный внук, Мехмед, уже не малыш, а отрок. Она видела их не как соперников, а как... стаю. Стаю, которую нужно вырастить, выдрессировать, направить. Одних — на трон, других — на верную службу первому. Чтобы династия была крепка, как стальная кольчуга, сплетённая из многих звеньев. В этом была её сила. Не в том, чтобы уничтожать всех подряд, а в том, чтобы интегрировать, подчинить своей воле, сделать частью своей системы. Турхан и её сын будут её главной опорой. Ребёнок Эфсун, если он выживет, может стать заложником или орудием против матери. Мехмед... с Мехмедом нужно будет работать, через Нергисшах или помимо неё, чтобы он не стал ядром враждебной партии. Она смотрела на звёзды, и в её глазах не было страха Нергисшах, а только холодная, стратегическая оценка. Эти светила были немы. Они не говорили о болезнях и падениях. Они просто были. Как и она. Постоянная величина в меняющемся мире.

***

Общая комната гарема, полдень

Солнечный свет, льющийся сквозь высокие стрельчатые окна, казался сегодня особенно густым и золотистым, выхватывая из полумрака комнаты группы женщин, расположившихся на роскошных коврах и низких отоманах. Воздух был наполнен ленивым гулом голосов, запахом кофе, розовой воды и сладостей. Это была редкая, почти идиллическая картина — если бы не напряжение, витавшее под поверхностью, как змея под цветущим кустом. В центре внимания, в почётном углу у окна, восседала Эфсун. Её огромный живот, уже оттягивавший ткань просторного кафтана, был всем очевиден и служил негласным пропуском в круг избранных. Рядом с ней, с подобострастными улыбками, расположились несколько молодых икбал и гёзде — не самых влиятельных, но самых амбициозных, тех, что искали покровительства у потенциальной будущей матери шехзаде. Эфсун медленно, с преувеличенной нежностью, поглаживала свой живот круговыми движениями. Её лицо выражало усталость, но в глазах светилась странная, почти торжествующая гордость. — Он сегодня неспокоен, — произнесла она с лёгким вздохом, обращаясь больше к комнате, чем к конкретной собеседнице. — Верно, как живое существо. Чувствует, что скоро выйдет в большой мир. Одна из девушек, недавно попавшая во дворец из провинции, робко спросила: — А вы... вы уже знаете, мальчик будет или девочка? Эфсун позволила себе загадочную улыбку, которая должна была означать, что она знает больше, чем говорит. — Повитуха шепчет, что форма живота... Но кто знает? Воля Аллаха. — Она сделала паузу, давая своим словам просочиться. — Но если это шехзаде... он родится под счастливой звездой. Его отец, наш Повелитель, в это время громит врагов на востоке. Какая мощная энергия будет сопровождать моего сына с самого первого вздоха! Она ловко вплела в разговор Мурада, как будто между ними не было ни публичного унижения, ни тайного расследования, ни его явного охлаждения. Она создавала миф. Миф о желанной фаворитке, носящей ребёнка героя-султана. Другая девушка, похитрее, с искоркой лести в глазах, сказала: — Конечно, это будет шехзаде! И тогда, иншалла, вы, Эфсун хатун, займёте подобающее вам место. Ведь вы были первой... — она чуть замолчала, намекая на то, что все знали: Эфсун стала фавориткой раньше Турхан. Эфсун скромно потупила взгляд, но уголки её губ дрогнули. — Места определяются не нами, а волей Аллаха и милостью Султана. Я молюсь лишь о здоровье дитя. И о том, чтобы наш Повелитель вернулся с победой и увидел... как умножилась его династия. Тут разговор неминуемо должен был перекинуться на Турхан. И одна из девушек, не слишком сообразительная, спросила: — А Турхан хатун... её время ведь тоже скоро? Интересно, чей ребёнок родится раньше? Комната на мгновение затихла. Это был самый щекотливый вопрос. Эфсун почувствовала, как у неё напряглась спина, но лицо сохранило спокойное выражение. — У Турхан-хатун своя судьба, — сказала она мягко, но в её голосе прозвучала стальная нотка. — Она молода, сильна. Наверное, её роды пройдут легко. А мой малыш... — она снова погладила живот, — ...не торопится. Он хочет появиться на свет основательно, когда всё будет готово. Может, даже дождётся возвращения отца. — Это была уже откровенная ложь — её срок был явно раньше, и все это понимали, но бросить вызов беременной женщине, находящейся под негласной защитой Валиде, никто не решался. В этот момент дверь в комнату тихо открылась, и на пороге показалась фигура в простом, но безупречно чистом платье служанки. Это была Малека, калфа Турхан. Она вошла не для того, чтобы присоединиться к обществу, а чтобы забрать забытую кем-то из девушек, прислуживавших её госпоже, шаль. Она молча прошла через комнату, не поднимая глаз, но её присутствие было подобно струе ледяного воздуха. Все разговоры смолкли. Даже Эфсун прекратила гладить живот. Они следили за ней взглядами — этой немой, несуетливой женщиной, которая была глазами и ушами их главного соперника. Малека нашла шаль, взяла её и так же молча направилась к выходу. Но на пороге она на секунду задержалась и обернулась. Её взгляд, быстрый и острый, как жало, скользнул по сидящей в центре внимания Эфсун, по её огромному животу, и на миг задержался на её лице. В нём не было ни ненависти, ни страха. Был лишь холодный, аналитический интерес, словно она рассматривала не женщину, а... предмет. Затем она вышла, закрыв за собой дверь. Тишина после её ухода была громче любого разговора. Эфсун почувствовала, как по спине пробежали мурашки. Этот взгляд... он напомнил ей о том, что за стенами этой комнаты идёт другая, тихая война. Что её миф о желанной беременности может в любой момент рухнуть под тяжестью фактов, которые собирают такие, как Малека. Одна из девушек, пытаясь разрядить обстановку, снова заговорила: — Эх, скоро в гареме будет двое малышей! Представляете, как весело? Будут играть вместе, как братья... или как брат и сестра. Эфсун насильно выдавила улыбку. — Да, — сказала она, но в её голосе уже не было прежней уверенности. — Будет весело. — Внутри же она думала совсем о другом. «Они не будут играть вместе. Один из них станет шехзаде, а другой... другой будет тем, кто проиграл. И я сделаю всё, чтобы проигравшей была не я. Даже если для этого придётся...» Мысль оборвалась, слишком страшная, чтобы озвучить её даже в собственном сознании. Она снова уставилась в окно, но уже не видела солнечного света. Она видела тень Малеки, уходящую по коридору, и холодные, немые звёзды в башне обсерватории, которые, как она смутно чувствовала, не сулили ей ничего хорошего. Идиллическая картина рассыпалась в одночасье, словно ударом молота по хрупкому хрусталю. Затихший было разговор, прерванный появлением Малеки, ещё не успел возобновиться, как тишину прорезал резкий, сдавленный стон. Все головы повернулись к Эфсун. Она сидела, замершая, её пальцы впились в ткань кафтана на животе так, что костяшки побелели. Лицо её, секунду назад сохранявшее маску усталой гордости, исказилось гримасой неподдельной, животной боли. Глаза широко распахнулись, в них был не расчёт, не игра, а чистый, первобытный ужас. — Ай! — вырвалось у неё, тихо, но отчётливо. Девушки вокруг замерли, не понимая. Может, просто толчок? Младенец сильно пинается? Но боль не отступала. Она накатила второй волной, более сильной, сжимая её внутренности стальными тисками. Эфсун не выдержала. Она вскрикнула — уже громко, пронзительно, и её тело согнулось пополам. — Я... рожаю! — закричала она, и в её голосе было столько паники, что кровь застыла в жилах у всех присутствующих. Наступила секунда абсолютного, оглушительного хаоса. Потом комната взорвалась движением. — Повитуху! Немедленно за повитухой! — завизжала одна из икбал, вскакивая и опрокидывая поднос с кофе. — Валиде! Доложить Валиде-султан! — В её покои! Помогите ей дойти! Но Эфсун не могла идти. Схватка сбила с неё дыхание, она тяжело дышала, ухватившись за руку ближайшей девушки так, что та вскрикнула от боли. Лицо её покрылось испариной, стало землистым. — Сейчас... сейчас... — бормотала она, не в себе. — Слишком рано... нет, по сроку... но... Мысли путались. Страх, который она месяцами давила в себе, вырвался на свободу и парализовал её. Это было не так, как она представляла. Не триумфальное шествие в подготовленные покои под присмотром лучших врачей. Это был внезапный, дикий, публичный приступ среди этих глупых, перепуганных девчонок. Служанки бросились кто куда: одна — в покои Валиде, другая — за повитухой, приставленной Хюррем, третья — за второй, от Атике. В комнате остались только растерянные икбал и сама Эфсун, которая, казалось, вот-вот потеряет сознание от боли и страха. Через открытую дверь в комнату ворвался гул — новость уже ползла по коридорам гарема со скоростью пожара. Слышались торопливые шаги, приглушённые возгласы. Эфсун, цепляясь за сознание, подняла голову. Сквозь туман боли она увидела в дверном проёме знакомую фигуру. Это была Шекер, её верная служанка, бледная как смерть, с глазами, полными такого же ужаса. Но в её взгляде была не только паника за госпожу. Было ещё что-то... предостережение? Отчаяние? Она едва заметно покачала головой, будто говоря: «Не сейчас. Не здесь». Но было поздно. Процесс, запущенный природой, уже нельзя было остановить. Новая, ещё более сокрушительная волна боли накатила на Эфсун, вырывая у неё нечеловеческий, протяжный стон. Она почувствовала тёплую влагу, растекающуюся по бёдрам — отошли воды. Публично, на глазах у всех. — Унесите меня! — взмолилась она, наконец находя голос. — Ради всего святого, в покои! Несколько более сообразительных служанок и девушек, превозмогая отвращение и страх, кинулись к ней, пытаясь поднять её под руки. Но она была неподъёмной, скрюченной спазмом. Картина была одновременно жалкой и устрашающей: недавно горделивая фаворитка, строившая планы на будущее, теперь была просто животным, корчащимся в муках на дорогом ковре, в луже собственных околоплодных вод, под взглядами двадцати пар глаз, которые уже завтра разнесут по всему дворцу каждый её сдавленный стон, каждый момент её унижения. И где-то в глубине сознания, под вой боли, у Эфсун мелькнула ледяная, ясная мысль: её роды начались не в укромной, охраняемой комнате, как у будущей матери шехзаде. Они начались здесь, как у последней служанки. И это было плохим, очень плохим знаком. Первым актом трагедии, которая, как она чувствовала всеми фибрами души, только начиналась.