За шёлковыми вуалями дворца

Покои Эфсун, несколько часов спустя

Воздух в покоях был густым, тяжёлым, пропитанным запахами крови, пота, тлеющих целебных трав и чего-то сладковато-металлического — запахом страха и насилия над природой. Схватки, начавшиеся так внезапно в общей комнате, принесли её сюда, в её приготовленные, но теперь казавшиеся чужими покои. Но это была не торжественная процессия — это было бегство, почти паническое, на носилках, под оглушающие крики агонии, которые она уже не могла сдерживать. Теперь она лежала на низкой, широкой кровати для родов, застеленной грубыми, впитывающими тканями поверх шёлка. Её тело было обнажено до пояса, волосы, мокрые от пота, прилипли к вискам и шее. Лицо было искажено нечеловеческим напряжением, губы в кровь искусаны, чтобы заглушить крики. Роды шли тяжело, мучительно долго. Ребёнок, казалось, не хотел появляться на свет, будто чувствуя, какая участь ждёт его здесь. В комнате, кроме неё, были три фигуры. Две повитухи — одна пожилая, с каменным, бесстрастным лицом, присланная Хюррем; вторая, помоложе, с острыми, всё замечающими глазами — от Атике. И Шекер, её служанка, которая металась между ними, подавая горячую воду, чистые тряпицы, и чьё лицо было маской ужаса — не только за страдания госпожи, но и за то, что вот-вот должно было открыться. — Давай же, девка, тужься! — прикрикнула старая повитуха Валиде, её руки, сильные и грубые, давили Эфсун на живот. — Не время хныкать! Вижу головку! Ещё! Эфсун закричала, вкладывая в этот крик всю свою ненависть, весь страх, всю ярость на несправедливость мира. И в этот миг что-то внутри поддалось. Острая, режущая боль, а затем — чувство пустоты, облегчения, смешанного с новой, ледяной волной ужаса. Тишина. Густая, звенящая тишина, длившаяся несколько секунд. Потом — слабый, нерешительный писк. Не громкий крик здорового младенца, а тонкий, жалобный звук. Повитуха от Атике, проворная как кошка, первой подхватила скользкое, окровавленное тельце. Она быстро обтерла его тряпицей, перерезала пуповину. И замерла. Старая повитуха от Валиде, отстранив Эсфун, подошла ближе. Шекер застыла у изголовья, не дыша. Ребёнок был мальчиком. Маленьким, сморщенным, но целым и, судя по писку, живым. И он был... блондином. Не просто светловолосым, как бывают некоторые младенцы. Его волосы, мокрые и тёмные сейчас, но уже очевидно светлые, отливали бледным, почти серебристым цветом. А когда он, сморщившись, открыл глаза на секунду, чтобы снова заплакать, в тусклом свете комнаты можно было разглядеть не тёмные, как смоль, глаза османского принца, а серо-голубые, мутные ещё, но однозначно светлые очи. Тишина стала тяжёлой, как свинец. Обе повитухи переглянулись. Взгляд старшей стал остекленевшим, нечитаемым. Взгляд младшей — пронзительным, полным мгновенного, жадного анализа. Она быстро завернула младенца в приготовленную пелёнку, скрывая от глаз самое явное, но это уже ничего не меняло. Эфсун, полубессознательная, истекшая потом и кровью, слабо прошептала: — Мой... сын... Дайте... мне... Повитуха от Атике, не глядя на неё, резко повернулась к Шекер. — Горячей воды! И трав для омовения роженицы! Быстрее! Когда Шекер, дрожа, бросилась исполнять приказ, повитуха шепнула что-то на ухо своей коллеге от Валиде. Та медленно кивнула, и её каменное лицо, наконец, выразило что-то — глубокое, леденящее осуждение. Эсфун, не получая ребёнка, попыталась приподняться на локте. Её затуманенный взгляд упал на свёрток в руках повитухи от Атике. Она увидела прядь светлых, мокрых волос, выбившуюся из пелёнки. В этот миг весь её мир, и так уже трещавший по швам, рухнул окончательно. Ледяная пустота заполнила всё внутри, вытеснив даже боль. Светлые волосы. Голубые глаза. Леандрос. — Нет... — выдохнула она, и это было не слово, а предсмертный стон. — Нет... Повитуха от Валиде подошла к кровати. Её движения были медленными, ритуальными. — Родила мальчика, — произнесла она громко, официально, но в её голосе не было ни радости, ни поздравлений. — Аллах даровал сына. — Она сделала паузу, её взгляд, тяжёлый и неумолимый, впился в побелевшее лицо Эфсун. — Будем молиться за его здоровье. И за твоё скорейшее... восстановление. Она не назвала ребёнка «шехзаде». Она даже не назвала его «сыном Султана». Просто «мальчик». «Сын». Атикеина повитуха уже несла свёрток к приготовленной люльке, но не той роскошной, инкрустированной перламутром, что стояла на виду, а простой, деревянной, в углу. — Ребёнок слаб, — отчеканила она. — Нужен покой и особый уход. Никаких посторонних. Эфсун упала на подушки, закрыв глаза. Слёз не было. Была только чёрная, бездонная пропасть, в которую она проваливалась. Её план, её надежда, её спасение — всё обернулось против неё самым страшным образом. Она родила не наследника, а улику. Живую, дышащую улику её измены. И теперь эта улика лежала в деревянной люльке в углу, а над ней, над ними обоими, сомкнулись холодные, оценивающие взгляды слуг двух самых могущественных женщин гарема. Она знала, что часы её жизни, и, возможно, жизни её сына, теперь тикают с неумолимой, страшной скоростью. Роды закончились. Настоящая битва только что началась.

***

Покои Турхан, предрассветные часы

Свет единственной лампады мягко очерчивал контуры комнаты, погружённой в сонную тишину. Но Турхан не спала. Она сидела, откинувшись на подушки, руки лежали на огромном животе, который теперь казался невыносимо тяжёлым. Весть о родах Эфсун долетела до неё, как отголосок далёкой грозы — приглушённо, без деталей, но с тем же ощущением надвигающейся бури. Гарем затаился, но в этой тишине слышалось напряжение натянутой струны. Дверь приоткрылась без стука — знак, что пришла не служанка. Вошла Атике. Она была одета просто, без церемониальных одежд, тёмный шёлковый халат накинут на плечи. Её лицо в полумраке казалось особенно бледным и отточенным. В руках она несла маленький серебряный кувшин. — Не спишь? — её голос прозвучал тихо, почти ласково, что было редкостью. — Как я могу спать, когда дворец вот-вот взорвётся? — ответила Турхан, не скрывая усталости. — Я слышала... крики. И потом тишина. Говорят, родила. — Да, — коротко кивнула Атике, подходя ближе. Она села на край тахты, поставив кувшин. — Родила. Мальчика. Турхан почувствовала, как что-то холодное сжалось у неё внутри. Конкурент. Теперь официально. — И... что? — И... — Атике налила из кувшина в крошечную фарфоровую чашку ароматный, дымчатый отвар из успокаивающих трав. — Пей. Тебе нельзя волноваться. — Она протянула чашку, и их пальцы соприкоснулись. За последние месяцы эти две женщины — одна, холодная стратег, другая, пылкая, но быстро обучающаяся фаворитка, — нашли в друг друге нечто большее, чем союзничество. Дружбу, основанную на взаимном уважении ума и воли, на общем понимании правил игры и на странной, невысказанной нежности, которую Атике, казалось, испытывала к своему «проекту», а Турхан — к своей единственной настоящей наставнице во всём этом аду. — Что «и», Атике? — настаивала Турхан, отпивая глоток. — Он здоров? Его показали Валиде? Атике наклонилась ближе. Её шёпот был едва слышен, но каждое слово падало, как камень. — Его показали. И Валиде... она не в восторге. Скорее, в бешенстве. — Она сделала паузу, глядя Турхан прямо в глаза, чтобы та поняла весь смысл. — Ребёнок... Турхан, он блондин. Светловолосый. С голубыми глазами. Турхан застыла, чашка замерла у её губ. Понадобилось несколько секунд, чтобы осознать значение этих слов. Не просто «непохож». Совершенно другой. Чужой. Тогда все её подозрения, все её догадки, всё, что собирала Малека... это была правда. Ужасная, невероятная правда. — От... стражника? — выдохнула она. — Скорее всего. Его уже ищут. Валиде кипит. Это не просто измена. Это — оскорбление. Дискредитация самой идеи наследника. Она никогда не простит этого. Турхан медленно поставила чашку. Внутри неё боролись противоречивые чувства. Облегчение? Да, потому что её ребёнок, её сын теперь не имел конкурента в праве на трон. Жалость? К этому младенцу, ни в чём не повинному, но обречённому с рождения. И холодный, прагматичный расчёт. — Что будет с ним? С ребёнком? — Пока его изолировали. Сделали «несуществующим». Но... — Атике пожала плечами, и в её глазах мелькнула тень чего-то, что могло быть сожалением. — Долго он не протянет. Не в этом дворце. И не с такой матерью. Эфсун уже в карантине. «Тяжело больна». Её дни сочтены. Валиде выжмет из неё всё, что можно, а затем... ликвидирует проблему. А ребёнок умрёт «естественной» смертью от слабости. Турхан положила руку на свой живот, чувствуя сильный, уверенный толчок. Её сын. Её законный сын. Защищённый любовью отца и теперь — устранением самой возможности другого претендента. — А ты... ты рада? — неожиданно спросила Атике, изучая её лицо. Турхан задумалась. — Не знаю. Кажется, должна быть рада. Но... это так... жестоко. И страшно. Если так могут поступить с ней и её ребёнком... — Так поступают всегда, — холодно перебила Атике. — Ты должна понять это раз и навсегда. Здесь нет места сантиментам. Ты выиграла этот раунд не потому, что ты добрее или справедливее. А потому, что она оказалась глупее и слабее. И потому что у тебя есть я. И... — она кивнула на её живот, — ...он. Твоя сила — в этом. В законности твоего положения. Теперь оно неоспоримо. Она взяла Турхан за руку, и её прикосновение, обычно такое прохладное, сейчас было тёплым. — Но теперь твоя задача — не радоваться. Твоя задача — родить здорового, крепкого мальчика. И сделать так, чтобы весь мир увидел в нём единственного, законного наследника Мурада. Валиде теперь будет твоей самой верной союзницей в этом — она должна смыть позор, который нанесла ей Эфсун. А я... я буду рядом. Чтобы ни одна ядовитая тварь не подползла к твоей колыбели. Турхан сжала её руку в ответ. В этом жесте была благодарность, доверие и обещание. — А что насчёт... Нергисшах? И Мехмеда? — С ними, — лицо Атике стало непроницаемым, — нужно будет решить. Но позже. Сейчас все силы должны быть сосредоточены на тебе и на твоих родах. Одна битва выиграна. Самая важная — впереди. Они сидели так в тишине, две женщины в предрассветных сумерках, связанные странной, но прочной дружбой, выкованной в горниле дворцовых интриг. Одна — меч, другая — щит. И обе понимали, что уничтожение Эфсун и её ребёнка — это не конец войны. Это лишь очищение поля боя перед решающей схваткой. Теперь на кону было не просто место фаворитки, а будущее целой империи. И Турхан, с её ещё не рождённым сыном в утробе и с холодной рукой Атике в своей, стояла в самом центре этой грядущей бури.

***

Полевая ставка под Эривань, палатка Султана

Победа под стенами Эривани была горькой. Цитадель ещё держалась, но её падение было вопросом времени, и эту время Мурад выкупал кровью своих янычар. Воздух в его палатке был напоен запахом железа, пота и горечи не до конца выигранной кампании. Он сидел за грубым походным столом, сгорбившись, разглядывая не карты укреплений, а единственный, тонкий листок бумаги, пришедший с последним, спешным курьером из Стамбула. Письмо было от Ханифедар-аги. Официальное, сухое, в верноподданнических выражениях сообщавшее о важных событиях в гареме. О рождении ребёнка у Эфсун-хатун. Мальчик. И далее — несколько тщательно выверенных, но от этого ещё более чудовищных фраз, описывающих «необычные особенности» младенца, потребовавшие его «строгой изоляции» и «особого ухода» по распоряжению Валиде-султан. Светлые волосы. Голубые глаза. «Не соответствующие ожидаемому образу», — осторожно писал ага. Мурад читал эти строки снова и снова, и каждый раз они прожигали его сознание, как калёное железо. Сначала пришло оцепенение. Потом — волна жгучего, унизительного гнева. Не ревности — к Эфсун он давно уже ничего не чувствовал. А ярости от того, что его, Султана, Тень Бога на Земле, посмели обмануть самым низким, самым грязным способом. Выдать ребёнка от какого-то гяурского солдата за его кровь, за османского шехзаде! Это было не просто предательство женщины. Это был удар по самой основе его власти, по сакральности династии. Он представил себе этого младенца — блондина с голубыми глазами. Чужого. Живое доказательство его собственного недосмотра, его слабости, позволившей такой лжи зародиться под самым его носом. И под защитой его же матери! Мысль о том, что Хюррем могла знать или догадываться раньше, но не сказала, пронзила его новой, острой болью. Но гнев на мать был скоротечен, сменившись холодным пониманием: она действовала так, как должна была действовать правительница, — изолировала угрозу, взяла контроль. Весь его гнев, всю ярость, всю потребность в очищении он теперь обратил на того, кого можно было защитить, на того, чья невиновность и чистота были теперь для него важнее всего на свете. На Турхан. И на их нерождённого дитя. Он отшвырнул письмо аги, схватил чистый лист и обмакнул перо в чернила. Рука его дрожала не от усталости, а от сдерживаемой бури эмоций. Он писал не как Султан. Он писал как мужчина, как отец, как человек, чьё единственное убежище от всего этого грязи и лжи находилось сейчас за сотни фарсахов, в её утробе. «Моя яростная, моя чистая, моя единственная Турхан, Весть пришла ко мне в пыль и дым сражения, и она отравила воздух победы горечью яда. То, о чём ты предупреждала, во что я отказывался верить, оказалось правдой, явленной в самом чудовищном виде. Ты была права. А я был слеп, позволив старой привязанности и долгу к матери ослепить меня. Знай: тот, кто был рождён под ложным знаменем, не будет иметь ни имени, ни будущего в моём доме. Он — призрак, и он будет стёрт, как кошмар после пробуждения. Ни одна капля той лжи не коснётся тебя или нашего сына. Клянусь этим мечом, что сокрушил сегодня вражеские знамёна, и той ночью, когда мы говорили о звёздах. Ты носишь под сердцем не просто моего наследника. Ты носишь мою честь. Моё искупление. Мою надежду на то, что не всё в этом мире прогнило до основания. Роди мне воина, Турхан. Роди того, чья кровь будет чиста, чьё право будет неоспоримо, чей первый крик заглушит любые шёпоты о прошлом. Я завершу здесь дело как можно скорее и вернусь. Чтобы увидеть твоё лицо. Чтобы прикоснуться к нашему сыну. И чтобы лично убедиться, что всё, что могло омрачить его будущее, навсегда исчезло из этих стен. Держись. Будь сильной. Помни песню, что пела мне. Я слышу её в своём сердце каждый день. Твой Мурад.. Он не стал запечатывать письмо своей официальной печатью. Вместо этого он снял с мизинца простой, массивный серебряный перстень с вырезанным волком — не императорскую регалию, а личную вещь, талисман. Он вложил его в свёрток с письмом. Пусть это будет не приказ Султана, а клятва мужчины. Запечатал всё своим личным, небольшим знаком — стилизованным знаком «М» и «Т», переплетёнными, как он однажды нарисовал ей в шутку на песке той беседки. Он позвал самого верного из своих курьеров, того, что доставлял донесения только ему. — В Стамбул. В руки только Турхан-хатун. Лично. Никому больше. Если спросят — скажешь, что это мой личный выговор за непослушание. Понял? Лететь, как будто от скорости твоего коня зависит моя жизнь. Потому что так оно и есть. Курьер, почуяв невероятную важность поручения в глазах повелителя, молча склонился, взял свёрток и выскользнул из палатки. Мурад остался один. Он подошёл к выходу, откинул полог и глянул на тлеющие костры лагеря, на тёмные, неприступные силуэты стен Эривани. Но он не видел ни того, ни другого. Он видел её лицо. И чувствовал яростное, животное желание быть там, рядом, чтобы своей собственной грудью оградить её и их ребёнка от всего зла этого мира. Впервые за многие годы война, слава, расширение империи — всё это казалось ему мелким и неважным по сравнению с тихой комнатой в гареме, где ждала его единственная настоящая победа.