Зовите меня Стар Шайн, профессор

Сириус продолжил переписываться с Лунатиком. Каждый день. И это не какое-то признание — это констатация факта. Вроде: на улице сегодня туман. Ливнёвки работают неисправно. Лазанья из микроволновки поразительно вкусная. Сириус и Лунатик переписываются каждый день. Да, он стал неотъемлемой частью его жизни. Утром, между душем и кофе. Днём, пока Лили не пялилась слишком подозрительно, или Лунатик не был занят работой. Всегда на перерывах и перекурах, иначе было невозможно. Ночью — обязательно — без его «Спокойной ночи» никак нельзя заснуть. За это время Сириус узнал удивительно много (и удивительно ненужного, если так подумать) о своём Лунатике. Например, что они оба неровно дышат к острому сырному рамену — тому самому, который сначала сливочный и густой, а потом губы и пищевод обжигает так, что кажется — язва желудка неизбежна. И после каждого глотка бульона полыхает лицо. Пытаться запить эту остроту водой, отдышаться — бесполезно. Но как только отпускает, сразу же появляется мысль, что хотелось бы повторить. И жизнь кажется не такой уж бессмысленной, а вполне себе насыщенной. Что Лунатик любит «Американский пирог» — без иронии, а как честный фильм про неловкость и взросление, и «Шоссе в никуда» — как диагноз, а не как фильм. Потому что там всё ломается и никак не объясняется. Понимай как хочешь. Или не понимай, а лучше прочувствуй. Это ощущение зудит под кожей, бьёт по вискам, но от чего-то приятно. Сириусу это понравилось. Он тоже любит, когда не слишком разжёвывают. Узнал, что он — рыбы по гороскопу. Сириус, разумеется, никогда не верил в этот бред, но совместимость проверил. Она была идеальной. Конечно, он посмеялся с этого и заскринил результат, но скидывать не стал — это было бы немного крипово. Узнал, что Лунатик когда-то был в полиаморных отношениях, поделился этим легко, без оправданий, будто рассказывал, что ел на завтрак, а не о таком важном и специфичном этапе жизни. Сириус сделал вид, что ему всё равно. Он вообще делал вид, что ему многое безразлично— это у него получалось лучше всего. Но это было чем-то важным. Слишком откровенным. И почему-то от этой информации становилось комфортнее и спокойнее, но одновременно и тревожнее. В общем, Сириус в душе не ебёт, что там он чувствует по этому поводу, поэтому просто плевать. Было и было. За это время они успели посмотреть вместе пару серий мультсериала про Человека-паука, синхронно нажимая «play», комментируя в сообщениях одни и те же шутки и сюжетные повороты. Да, Лунатик его тоже любил. И сильно надеялся, что Джейк Джилленхол сыграет Питера Паркера в первой экранизации. Он в целом любил этого актёра. Да, они, разумеется, обсудили Горбатую гору, наверное, ни один голубой разговор не может без этого обойтись. Сириусу нравился персонаж Хита Леджера. И паук Эндрю Гарфилда — определено был его фаворитом. Возможно, потому что это был актёр его детства. Обсудили Тони Хоука — долго, с каким-то неожиданным уважением, будто речь шла не о скейтбордисте, а о живой легенде. Сириус поймал себя на том, что ждёт этих разговоров. В них уже практически не было секстинга, флирт — минимально. И по какой-то причине в этом отпала необходимость. Ему хотелось трепаться с ним. Просто так. И да. Сириус много жаловался. На всё. На дедлайны, на стрип, на идиотов в метро. Но чаще всего — на профессора Люпина. Это стало ясно не сразу. Сначала — шутки. Затем — раздражение. Позже — длинные манускрипты, которые он перечитывал перед отправкой по несколько раз и всё равно отправлял. Про холодный взгляд. Про сухие замечания. Про то, как раньше — казалось — было иначе. Про ощущение, что его видят — и одновременно держат на расстоянии вытянутой руки. Сириус не мог себе позволить рассказать всё. Иногда ему было стыдно. Иногда, он не хотел вызвать ревность. А иногда хотел этого слишком сильно. Лунатик не возражал. По крайней мере, не останавливал. Иногда он даже подогревал: спрашивал, что именно сказал профессор, как посмотрел, что Сириус почувствовал. Не обесценивал. Не смеялся. Просто принимал. И от этого становилось хуже всего. Его выслушивал человек, которого он едва знал. Он поддерживал его, проводил с ним дни напролет и иногда заигрывал. Иногда это ощущалось как ложь. Словно Сириус обманывал или пользовался им. Лунатик казался понятным и… удобным. Казался заменой. А потом, как по щелчку, Сириус опять чувствовал тот самый подъём. Какой-то комфорт. Чувствовал, как внутри него становится легко, но одновременно трепетно. В любом случае — они ничего не обещали друг другу. А их общение было слишком приятным, чтобы его прекращать. Проблема (если её можно так назвать) вырисовалась в тот момент, когда Сириус заметил: чем больше он сближался с Лунатиком, тем сильнее от него отдалялся профессор. Сначала исчезли паузы в разговоре. Потом — взгляды, которые задерживались дольше положенного. Потом — тёплые формулировки в комментариях к эссе сменились выверенной, безличной точностью. Всё было корректно. Всё было профессионально. Всё было так, как должно быть. В своей голове Сириусу нравилось представлять, что каким-то местом Люпин всё же чувствует, как его любимый студент увлёкся другим, и тайно ревнует. Но, очевидно, это было неправдой. Поэтому в голову закрадывались сомнения в том, что они правда переспали, а Сириус — хоть сколько-то ещё вменяем. Может быть, он всё это придумал. Домыслил. Насочинял лишнего, как всегда. Потому что Люпин воздвиг вокруг себя такую глыбу льда, что иногда хотелось подстеречь его после лекций и спросить прямо. Это было бы глупо. Но необходимость убедиться в том, что это была не галлюцинация, вызванная недосыпом и самоуверенностью, росла с каждым днём. Иногда Сириус ловил себя на том, что перечитывает старые сообщения профессора — не из мазохизма, а как доказательство: вот оно, это было! Или пересматривал его фотографии. А иногда — на том, что пишет Лунатику раньше, чем успевает подумать. Что думает о нём, когда Люпин проходит мимо. Что путает тепло и отсутствие боли. И где-то между сообщением про рамен и обсуждением Линча он вдруг понял: ему слишком важно, чтобы кто-то был на его стороне. Хоть раз. И пусть это будет Лунатик. А профессор… Профессор-сексуальный-акцент, проколотый хер и Гумберт Гумберт по совместительству, кажется, снова стал просто профессором. Настолько, что Сириус вернул в списке контактов его прошлое имя — профессор Люпин. По крайней мере, Сириусу так проще, когда он идёт на следующую лекцию по самонаблюдению в прозе. Он даже не надеется на кивок или взгляд. Просто идёт, чувствуя в кармане вибрацию, зная наверняка, что оповещение от Лунатика. Это греет душу. Хотя бы потому что он приходит на пару заранее — в боевой готовности. Садится не туда, где обычно. Не ближе и не дальше — просто иначе. Как будто это может что-то изменить. Джеймс и Лили подтягиваются следом за ним и садятся рядом. Люпин появляется ровно по звонку. Как всегда — не давая лишней секунды на себя пялиться. Без суеты, без какой-либо демонстративности. Кладёт ноутбук и папку на стол, снимает пальто, коротко оглядывает аудиторию — не задерживаясь ни на ком. Особенно на Сириусе. — Доброе утро! — Люпин, стоя перед кафедрой, а не за ней, встречает студентов открытой улыбкой. — Сегодня разберём ваши эссе, — его голос — спокойный и уверенный, но достаточно громкий, чтобы его было слышно даже на другом конце аудитории. — И поговорим о том, как вы видите своё дальнейшее будущее. Тексты — это не вакуум. Они возникают из того, из чего вы сделаны сами. И двигаются туда, куда их направляете вы. Лили отвечает первой. Чётко, уверенно. Про магистратуру, про научную работу, про редактуру. Люпин кивает, уточняя пару деталей, хвалит структуру и аккуратность аргументации. Сириус подмечает, что Люпин обращается к ней по имени. В целом, это не удивительно. Лили староста группы, куратор первокурсников, активистка, и, кажется, она уже говорила, что научным руководителем хочет выбрать Люпина. Должно быть, они проводят много времени вместе вне аудитории. Если задуматься, Лили много говорит о профессоре. Достаточно для того, чтобы Джеймс ревновал. Ну не хочет же Эванс украсть второго мужчину из его жизни, да? Кто дальше, ведьма? Лунатик?! Джеймс отвечает следом. Не писатель и не критик, но умеет анализировать, чувствует стиль и умеет зацепить. Люпин отмечает это. Говорит, что текст честный. Что видно, куда он целится. Публицистика. Сириус чувствует, как внутри него что-то закипает. Не от зависти. От ощущения, что его сейчас обойдут стороной. Как мебель. В этой аудитории он пустое место уже давно. — Профессор, — подаёт голос другое пустое место — Снейп. — Что вы скажете по поводу моего эссе? У меня сложилось впечатление, что в комментариях вы не учли… Люпин смотрит на него спокойно, даже заинтересованно. Отыскивает в стопке распечатку его работы. — Учёл, мистер Снейп. Вы хорошо чувствуете текст, но иногда слишком увлекаетесь личной интерпретацией. В вашем случае это работает. Пока. Продолжайте, но следите за тем, чтобы косвенные доводы не подменяли собой факты. Снейп что-то бормочет себе под нос, но кивает — это была, кажется, первая за семестр нейтральная оценка его работы Люпином, граничащая с похвалой. — Возвращаясь к золотому трио, — и Люпин обращает взгляд на их стол опять, в руках у него уже следующее эссе, — Мистер Блэк. «Эстетизация греха: как красота текста становится главным орудием лжи Гумберта». Интересный выбор темы. Вы планируете стать писателем? Вопрос звучит как пощёчина. Сириус чувствует, как напрягается его тело под профессорским взглядом. Тот, между делом, не отрываясь от него, открывает маркер зубами и пишет что-то на полях. На полях его, Сириуса, мать его, работы, что-то чёркает. Уёбок. — Да. Я планирую стать писателем. — Сириус даже не пытается скрыть в голосе яд. — Вы думаете, что это плохая идея, профессор? — Я думаю, — Люпин отрывает взгляд от листа, — что у вас редкое чутьё к тексту. Вы чувствуете, где именно эстетика начинает работать как оправдание. Это заметно. Вы понимаете, что красота текста может быть инструментом насилия. И это — непростое наблюдение. Он делает паузу. Короткую. Делает пометку на полях. И Сириус чувствует, что сейчас будет «но». — Но вы прячете его за эффектностью. И тем самым обесцениваете собственную мысль. Именно поэтому мне так бросается в глаза отсутствие дисциплины. — их взгляды пересекаются дольше чем на секунду впервые со столкновения в коридоре, и Сириус чувствует, как начинают гореть его уши. — Ваши аргументы не выстраиваются в единую линию, а скачут. Стиль — то вычурно-пафосен, то сбивается на сленг. Вы пытаетесь не убедить, а ошеломить, приводя неуместные сноски на Паланика. Это стратегия демагога, а не писателя. Сириус сжимает челюсть. Он старался над этой работой. Он старался над всем, что делал в последнее время. Его пробирает злость. Он закипает, едва сдерживаясь от того, чтобы не заорать о том, что почему-то профессор не был против, когда Сириус скакал на его члене, сбивая дыхание. Но по какой-то неведомой причине скачущие аргументы и сбивающийся стиль — его уже не устраивают. Что предыдущее его эссе, когда он себя не сдерживал — Люпин назвал превосходным. Но нынешнее, когда он отпустил себя ещё больше — уже мусор. Оно было личным. И это — мусор. Спасибо, блять. Люпин продолжает пиздеть что-то как всегда глубокомысленное, но Сириус уже не вникает. Ему слишком нужно отвлечься, пока он не наговорил того, о чём сам будет жалеть. Он достаёт телефон и сбегает от этого самодовольного еблана подальше.

Sirius_Blck:

Лунатик

Он не онлайн. Но нужен. Нужен слишком сильно. Поэтому словесная атака продолжается.

Sirius_Blck:

Лунатик

Лунатик

Лунатик

ЛУНАТИК

Лу-на-тик

Тишина. Вместо жизненно необходимого Лунатика к нему обращается Люпин. Но не в сообщениях. Среди лекции обращается не к аудитории, а лично к нему. — Мистер Блэк, — его голос звучит холодно и раздраженно. — Если ваша переписка настолько важна, что не терпит отлагательств, вы можете вести её за дверью моей аудитории. Вы отвлекаете не только себя, но и всю группу от анализа вашей же работы, которая, замечу, требует самого пристального внимания. Все оборачиваются к нему. Сириус чувствует жар на щеках, граничащий с подступающей волной не то истерики, не то стыда. — Я всего лишь… — он машинально оправдывается, сам не зная, зачем. — Вы всего лишь демонстрируете то самое отсутствие дисциплины, о котором я говорю, — заканчивает за него Люпин. Его тон не злой. Скорее разочарованный. — Продолжим. Итак, возвращаясь к тезису о том, что Гумберт совращает читателя не сюжетно, а чистым, нарциссическим… Но Сириус уже не слушает. Он впивается взглядом в двуличного уёбка, сжимая телефон так, что стекло начинает хрустеть. Сердце колотится слишком громко, перебивая сигналы мозга. И он не может промолчать. — Может, дисциплина — это просто удобное оправдание для посредственности, профессор? — его голос звучит громко, почти не срываясь, но перекрывая ровный тон Люпина. — Может, вам просто страшно перед тем, что нельзя уместить в ваши привычные рамки? Перед тем, что нельзя контролировать? Аудитория замирает. Люпин медленно оборачивается. На его лице нет и следа гнева. Лишь усталая, практически физическая боль. — Контроль, мистер Блэк, это то, что отделяет искусство от графомании. Страсть без контроля — это просто истерика. А ваше эссе, при всём его потенциале, на три четверти — именно она. — Вы не смеете говорить мне о… — слава богу, Сириус не смог закончить. — Да хватит уже! — раздаётся резкий, разгневанный выкрик с первого ряда. Снейп. — Орёте друг на друга как старые супруги! — выпаливает он сгоряча. — Одни дрязги и выяснение отношений на пустом месте! Это литературный семинар или ток-шоу? На секунду воцаряется гробовая тишина. Словно группе нужно какое-то время, чтобы обдумать, какой реакции заслуживает реплика. А потом кто-то фыркнул. И ещё один. Волна нервного, сдавленного смеха прокатывается по аудитории. И, наверное, все расслабляются. Но не Сириус. И точно не Люпин. Профессор закрывает глаза. Можно даже сказать, что моргает, но медленнее, чем следовало. И Сириус замечает, как напрягается его челюсть. Буквально на долю секунды. Он делает глубокий вдох. И когда открывает глаза, в них не остаётся ничего — ни разочарования, ни усталости. Он смеётся. — Благодарю, мистер Снейп. — и в его голосе всё ещё слышится нота веселья. — Вы совершенно правы, кажется, я слишком увлёкся анализом работы мистера Блэка. — он поднимается с места, бодро хлопая ладонями по бёдрам. — Семейные разборки мы, пожалуй, закончим за закрытыми дверьми. — и он, сука, шутливо подмигивает и заговорщически улыбается группе, вызывая смешки и перешёптывания. — А теперь, вернёмся к вашим эссе… Сириус застывает, как парализованный. Жар на щеках сменяется ледяным холодом на кончиках пальцев. Смех Люпина звенит в ушах громче голосов в кабинете. Он просто посмеялся. Над Снейпом? Над ним? Над всей этой жалкой сценой? Неважно. Итог один: Сириус сделал из себя шута. Ему хотелось бы собраться и уйти. Но это было бы истерично. Он бы показал, что проиграл. Он проиграл и так. Но признавать это публично не особо хотелось. Всё последующее занятие проходит мимо него. Сириус просто всеми силами старается не отсвечивать. Когда звенит звонок, он машинально убирает телефон в карман, даже не проверяя ответ. Сейчас это уже не имеет значения. Он собирает вещи, стараясь не пересекаться ни с чьим взглядом. Джеймс что-то озадаченно кричит ему вслед, Лили смотрит с немым вопросом, но Сириус уже летит к выходу, путаясь в собственных ногах. Ему нужно выбраться. Вдохнуть. Прокричаться. Хоть что-то. Он и так еле высидел. Но это уже маленькая победа. Но прямо у двери его настигает тихий, ровный голос, обращённый не к нему, а к Эванс: — Лили, зайдите ко мне после пар, пожалуйста. Нужно обсудить вашу заявку на конференцию. — Конечно, профессор, — тут же откликается студентка. Сириус замирает на пороге, чувствуя, как эта простая, деловая фраза врезается в костный мозг. Есть те, с кем можно говорить о будущем. И есть те, с кем можно говорить только об истерике в их помойном тексте. Разумеется, Сириус в клубе истеричек. Он просто выпадает в коридор и пытается затеряться в толпе. Телефон вибрирует в кармане. Лунатик объявился. Очень вовремя, спасибо! Moon_Walker: Иисусе! Что стряслось? Ты в порядке? Пальцы сами собой тянутся набрать гневное сообщение и послать его нахер. Другая часть Сириуса требует вернуть контроль и собственную ценность. Почувствовать, что он не бесполезен. Просто пойти в туалет. Просто скинуть полуголую фотку и попросить трахнуть. Хотя бы в тексте. Напомнить ему, что он важен. Просто секстинг и дрочка в кабинке. Выпустить пар. Морально же — у него нет ни сил, ни желания, чтобы отвечать. Можно так же поморозиться. Пусть нервничает. Moon_Walker: Сириус! Я вижу что ты прочитал сообщение Прости что не ответил сразу. Немного был занят Прости. Он всё-таки сказал это. Ладно. Сириус быстро печатает, потом стирает половину и пишет заново.

Sirius_Blck:

Уже неважно. Проехали.

Просто тупорылая пара.

У Лунатика же могут быть другие дела, кроме него, верно? Moon_Walker: Это не выглядит как уже неважно Ты хочешь чтобы я тебя выслушал или помог разобраться? От этого вопроса внутри что-то болезненно скручивает. Скручивает в достаточной степени, чтобы захотелось разрыдаться. Этого ещё не хватало. Сириус прислоняется спиной к холодной стене и делает вдох. Рыдать в кампусе он точно не намерен.

Sirius_Blck:

Он меня разнёс. Профессор.

Прямо при всех.

Я сорвался.

Ответ приходит быстро. Слишком — как будто Лунатик всё это время рядом, и сейчас берёт его за руку, успокаивая. Moon_Walker: Мне жаль. Публичная критика это всегда неприятно. Особенно когда для тебя это важно. Ты не обязан был выдержать это идеально. Ты же не робот правда? Сириус проглатывает подступающий к горлу ком. Простая человеческая поддержка — это слишком для него. Лучше бы он правда пошёл в туалет и скинул фотку. Было бы проще, чем разбираться в этом вот всём. Это была бы простая сделка: его унижение в обмен на внимание. Честно. Наверное, в этой жизни только в сексе у него был хоть какой-то контроль. И ему очень хочется перевести это всё в знакомую плоскость. Но вместо этого он пишет другое.

Sirius_Blck:

Я выглядел как сраная истеричка

Пауза. На этот раз Лунатик отвечает не сразу. Moon_Walker: Уверен что это не так Ты выглядел как человек которому слишком не всё равно Это не одно и то же. Так нельзя. Это неправильно. Но какая-то детская обида выплескивается наружу. Потому что ему правда не всё равно.

Sirius_Blck:

Ты не ответил, когда я тебя звал.

Ты был мне нужен тогда.

Это уже упрёк. Почти признание. Moon_Walker: Я знаю. И мне правда жаль что тебя не кому было поддержать в этот момент Если бы мог ответил бы сразу Без оправданий. Без «я был занят». Без уклонения.

Sirius_Black:

Сейчас уже поздно, да?

Ответ приходит мгновенно. Moon_Walker: Сейчас — нет. Я здесь. И вот это — удар ниже пояса. Не секс. Не флирт. Присутствие. Сириус чувствует, как внутри него что-то оседает, расщепляется, становится тише. Контроль возвращается — но не через тело, а через то, что его увидели. Он печатает, почти честно:

Sirius_Blck:

Мне просто было нужно, чтобы кто-то был на моей стороне.

Moon_Walker: Я на твоей Всегда Даже когда тебе кажется обратное Именно в этот момент, когда Сириус почувствовал расслабление, а уголки его губ дрогнули в невольной улыбке, рядом с ним раздался голос секретаря, нетерпящий возражений. — Мистер Блэк? Вас срочно требует в деканат Минерва Макгонагалл.