Зовите меня Стар Шайн, профессор

По дороге до деканата Сириус успевает прожить несколько жизней и умереть в каждой из них. Очевидно, его вызывают не для того, чтобы похвалить за успехи в учёбе и даже не за тем, чтобы пригласить натурщиком на художественный факультет. Да, он этим занимался в прошлом году, но после его выходки — больше не позовут. Кто же знал, что обнажённая мужская натура подразумевает под собой не полностью обнажённую, а в плавках. Силой мысли Сириус пытается вернуть себе уверенность, настроиться на привычную браваду, но грудь сдавливает так, будто он уже виноват — во всех смертных грехах одновременно. И это показали по новостям в прайм-тайм. А теперь его разыскивает каждый небезразличный. В голове настырно тикает бомба замедленного действия. Шаг — тик. Второй — ещё раз. И с каждым этим тиканьем нарастает ощущение того, что они узнали совершенно всё. Про стрип. Про профессора. Про пропуски. Про эскорт. Про то, что ему вообще здесь не место. И это точно конец. Если он так уверен, что его отчислят, то лучше просто не идти. Сбежать. Зачем это выслушивать, если можно уйти не прощаясь? А если нет? Если это просто какая-то формальность, а он не придёт — будет выглядеть как конченый долбоёб. Нужно идти. В деканате распахнуты окна. Несмотря на это, воздух такой густой и липкий, что его невозможно вдыхать. Им можно только давиться. Сириус стоит в дверях как полный идиот, боясь лишний раз пошевелиться. Словно одно неуместное движение способно ухудшить его положение ещё больше. Дверь в кабинет закрывается за ним с мягким, но оглушающим стуком. Минерва Макгонагалл сидит за массивным дубовым столом, перебирая бумаги. Она выглядит так буднично, словно не собирается выкидывать студента с учебы. Прямая спина. Тугой узел на затылке. Очки. Стопка бумаг аккуратно сложена справа. Ни одной лишней детали. Никакой театральности. Она отрывается от документов и поднимает на вошедшего нечитаемый взгляд. — Присядьте, мистер Блэк. И он послушно садится. Но слишком близко к краю стула, чтобы было быстрее встать и сбежать. Остаётся практически на весу. — Я сразу обозначу, — начинает она ровно, — этот разговор мне неприятен. Но я не могу его игнорировать. Вот и всё. Finita la commedia. — В последнее время вы удивили меня, — продолжает она, не глядя на него, листая бумаги. — Ваши письменные работы стали… сильнее. Вы активнее отвечаете на занятиях. Видно, что вы думаете. И думаете глубоко. Это настолько не то, к чему он готовился, что на секунду наступает растерянность. — Однако, — её голос становится суше, — я наблюдаю тревожную тенденцию. Ваше посещение занятий стало крайне… избирательным. И я обеспокоена данной проблемой. Вот. Началось. — Вы на грани того, чтобы превысить допустимую норму пропусков. И, мистер Блэк, вы не первокурсник. Вы знаете правила. Пропуски — полбеды. Хуй с ними. Хотя бы не интим услуги, и на том спасибо. Сириус открывает рот, но она жестом останавливает его. — Я не закончила. Он закрывает его обратно. — Я долго сомневалась, стоит ли поднимать следующий вопрос, но к моему огромному сожалению, я не имею права оставить данный инцидент без внимания. — декан прокашливается, явно формулируя следующую мысль. — В деканат поступила анонимная жалоба на вас. Пиздец. В глазах темнеет. Приходится ухватиться за подлокотник, сжать его слишком сильно, чтобы остаться в сидячем положении. Кто-то узнал, чем он занимается и доложил. Какой позор. — Жалоба, касательно материалов, которые вы публикуете в открытом доступе в социальных сетях. — продолжает Макгонагалл, не глядя на него, а перелистывая страницы с таким лицом, словно ей кто-то нагадил на стол, — утверждает, что этот контент… компрометирует облик студента нашего университета и порочит его академическую честь. Она достаёт из папки несколько чёрно-белых распечаток и кладёт их на стол, разворачивая к Сириусу. Он узнаёт их мгновенно. Собственная жизнь, нарезанная на прямоугольники ещё тёплой от принтера бумаги. Скриншоты из его же инстаграма. Там нет никакой откровенной обнажёнки, он же не совсем дебил — знает правила соцсетей. Зато… было всё остальное. Пьяные сториз с тусовок. В зеркале после душа в спортзале. В футболке с надписью «boy toy». Полуголые селфи из гримёрки (в том числе для Люпина). Снимок в неоне, где он раздет больше, чем одет, достаточно невинный, но с громким подтекстом — этот уже для Лунатика. И все прочие иже с ними, большей и меньшей степени развязности. Чаще — больше. Всё это, собранное вместе, на офисной бумаге под светом лампы в кабинете декана, выглядит ужасающе. Не соблазнительно. Пошло. Дешёво. Отвратительно. Он открывает рот, но не может выдавить из себя и слова. Он цепенеет. И его вены заполняются антифризом. Сириус сидит, не в силах отвести взгляд от собственных распечатанных лиц на бумаге, лишь бы не встретиться с профессором взглядом. Стыд поднимается по горлу кислым, обжигающим месивом, напоминающим коктейль из желудочного сока и желчи, когда уже нечем блевать. Это хуже, чем любая критика его писательских потуг. Это взгляд со стороны на его жизнь, на его способ выживания, и этот взгляд говорит: «Это грязно. Это позорно. Ты — жалок». Заметив ступор, Макгонагалл пытается привлечь его внимание: — Вы понимаете, о чём я, мистер Блэк? — голос становится тихим, почти успокаивающим, но каждое слово обжигает серной кислотой, потому что граничит со снисхождением. Будто она с умственно отсталым беседует. — Университет — не полиция нравов. Но у нас есть репутация, и мы должны сохранять лицо. А вы, мистер Блэк — обязаны сохранять своё, хотя бы как студент на стипендии. Не говоря уже о вашей фамилии… И в этот момент раздаётся стук в дверь. Короткий и мягкий. Скорее вежливый. Так стучат, когда знают, что делать это не обязательно, но положено. Прежде чем Макгонагалл успевает ответить, дверь открывается. Машинально Сириус оборачивается. Конечно. В дверном проёме стоит не кто иной, как профессор Ремус Люпин. Сириус чувствует, как внутри что-то обрывается. Вот теперь — точно конец. Это уже не абсурд и не просто неловкая ситуация. А полноценное фиаско, разыгранное как по нотам. Это — настоящий свидетель. Который слишком хорошо знаком и с его академическими провалами, и с его разнузданным образом жизни. Сейчас профессор всё подтвердит. Расскажет про срыв на паре, про неусидчивость, про непрофессионализм. Полный. Даже в мать-его-стрипе. Сириус Блэк не только беспечный студент, но и не знающий рамок стриптизёр. Сириус смотрит на него и пытается просчитать дальнейший ход — Люпин выглядит так же, как всегда. Спокойный. Собранный. В винтажных и безразмерных шмотках, с папкой в руке и в очках. Ни тени растерянности — только лёгкое удивление, будто он действительно не ожидал застать здесь вот такое собрание. Зашёл не вовремя? Его взгляд скользит по кабинету. По Макгонагалл. По столу. По распечаткам. И только потом — по Сириусу. Доля секунды. Не больше. Но Сириус чувствует это так, будто его раздевают ещё раз. — Прошу прощения, Минерва, — произносит профессор ровно. — Я, кажется, не вовремя. Хотел обсудить изменения в расписании на следующую неделю. Если сейчас неудобно, я зайду позже. Он уже делает полшага назад. Вежливый. Корректный. Слишком правильный. Правильно. Вали отсюда скорее. Разумеется, Сириус не произносит этого вслух. Он вообще ничего не произносит. Он сидит, вцепившись в подлокотники, как в единственное, что ещё удерживает его в этом мире. Макгонагалл поднимает голову. — Нет, профессор Люпин. Вы как раз вовремя. Она снимает очки и кладёт их рядом с распечатками. Этот жест почему-то пугает сильнее, чем любой крик. — Вы ведёте семинары у мистера Блэка? Сириус вздрагивает. — Да. — Люпин кратко кивает. — По этике и эстетике самонаблюдения в прозе. — Тем лучше. Мы как раз обсуждаем вопрос, который напрямую касается кафедры. И, в определённой степени, вашего студента и вас. Лицо Люпина слегка напрягается. Почти незаметно. Если не знать, куда смотреть — можно и не уловить. — Вот как, — говорит он. — Тогда, полагаю, мне стоит остаться. Он закрывает дверь за собой и подходит ближе. Не к Сириусу — к столу. Держит дистанцию. Как и положено. Он выглядит… спокойным. Но где-то между строк чувствуется паническая тревога. Или в излишне сфокусированном взгляде. Или чрезмерно напряженных плечах. Словно он готовится к чему-то, что невозможно оформить в мысль. Сириус переводит взгляд с него на Макгонагалл. Она знает? Параноидальные мысли карточным домиком начинают складываться в голове. Нет. Ещё не хватало, чтобы профессора Люпина обвинили в растлении студентов. Сириус готов вынести свой личный позор. Он выставляет себя на обозрения с пятницы по воскресенье каждую неделю. Да, это не то же самое, что танцевать перед незнакомыми людьми. Но у него уже выработался определённый иммунитет к унижению. Но слушать обвинения в сторону профессора он точно не готов. Конечно, было бы хорошо ему отомстить. Но… Но! Чувствовать себя растленным Сириус точно не намерен. Он сам кого хочешь развратит. Люпин с этим опоздал на несколько лет. Так что, если понадобится, Сириус готов выступать на стороне защиты в суде. Главное, чтобы аргумент о том, что профессор такой аппетитный; а его член похож на эклер, залитый глазурью; и удержаться от того, чтобы обкатать его — просто невозможно; сочли достаточно весомым для оправдательного приговора. По большому счёту, господа присяжные должны благодарить его, что он переспал лишь с одним из студентов. Потому что желающих было явно больше, ибо каждый раз, когда он появлялся в аудитории, в голове настырно играла песня Sexyback. И ему, должно быть, стоило нечеловеческих усилий держать всех на расстоянии вытянутой руки, и контролировать собственный животный магнетизм. Так что это Сириус виноват, что подтолкнул Люпина на эту тёмную дорожку, прижав профессорскую ладонь к собственному паху. Он держался как мог. Бредовый поток сознания генерируется с нечеловеческой скоростью. И Сириус замечает, как непроизвольно начинает скакать его колено. Чувствует, что он не может вдохнуть. Что его трясёт изнутри, но снаружи — он не может и шелохнуться. Внутри него происходит коллапс. Во внешнем мире — проходит всего лишь пара мгновений. — Каково ваше профессиональное мнение о его академических успехах? — произносит Макгонагалл, и в её интонации звучит та самая нота, с которой спрашивают о судьбе проблемной собаки, которую вот-вот усыпят. — Объективно. Наверное, вот теперь Сириусу стоило бы напрячься. Потому что, скорее всего, сейчас профессор растопчет его окончательно. Но академические успехи резко становятся столь же незначительными, сколько и степень отглаженности шнурков в кедах — стремятся к нулю. И его отпускает. Он выдыхает. Кажется, они выдохнули с профессором одновременно. Практически хором. Никто не знает об их разовой связи. Люпин прочищает горло, и думая не дольше секунды, озвучивает: — Мистер Блэк, — произносит он, и Сириус вздрагивает не то от собственной фамилии, не то от внезапно проскользнувшего валлийского акцента, — один из самых одарённых и рискованных студентов на потоке. Сириус медленно и неверяще поднимает голову. Не этот ли человек унизил его прилюдно часом ранее? — Его тексты неровные, — продолжает Люпин, — но это не слабость, а признак поиска. Он умеет видеть, где форма начинает подменять содержание, и достаточно честен, чтобы заходить туда, где большинству некомфортно. Макгонагалл приподнимает бровь. — И вы считаете это достоинством? — В литературе? — Люпин слегка улыбается. — Безусловно. Он растёт быстрее, чем сам успевает осознать. И, если честно, — добавляет он спокойнее, — за последние месяцы его работы стали значительно сильнее. Предполагаю, Минерва, что вы и сами это заметили. — декан лишь кивает. — У него есть то, чему невозможно научить: зрение. Он видит в текстах не то, что должен, а то, что есть. Его последнее эссе по Набокову, при всей его… эмоциональной избыточности, содержало одну из самых безнравственных и блистательных идей, которые я читал за последние годы. Он рискнул увидеть в Гумберте не извращенца, а художника, одержимого красотой собственной лжи. Это опасно, беспринципно и гениально. Такие идеи либо губят карьеру, либо делают её. Я, как его преподаватель, заинтересован в том, чтобы случилось второе. Сириусу кажется, что у него заложило уши. Он слышит слова, но не до конца верит, что они адресованы ему. Макгонагалл молчит несколько секунд. Потом берёт стопку распечаток и аккуратно, практически боязливо, протягивает Люпину. — Я ценю вашу профессиональную оценку, Ремус. Но мой вопрос касается не только академических успехов. Как вы считаете, — она смотрит ему прямо в глаза, считывая реакцию, — допустимо ли такое публичное самовыражение для студента нашего факультета? Порочит ли это, на ваш взгляд, честь университета? Профессор тихо хмыкает, перебирая стопку скриншотов. Он изучает их с напускной серьёзностью. Сириус уже знает этот взгляд. Люпин пытается не рассмеяться — это точно не то, что его может удивить. Сириус едва сдерживает улыбку. Это было бы неуместно в его положении. Но спасибо, Минни, кто же знал, что профессор наконец-то оценит его сторис в таком вот формате в стенах деканата. И да. Наконец, Ремус улыбается, аккуратно откладывая на стол «компромат». — Минерва, ради всего святого, вы правда потратили время на то, чтобы распечатать скриншоты историй студента? — он обращается к ней легко и шутя, будто это правда пустяк и, не давая времени на ответ, продолжает. — Если вы спрашиваете меня как преподавателя — то да. Учащиеся имеют право на самовыражение. И на жизнь за пределами аудитории. И даже на обладание телом и его демонстрацию. Разумеется, пока это не нарушает закон. К тому же, — он снова бросает короткий взгляд на фото, и в его глазах мелькает та самая, неуловимая искра, которую Сириус ловил раньше, — Мистер Блэк, если позволите, вполне соответствует античному идеалу человека: интеллект, тело и опыт развиваются одновременно. Макгонагалл смотрит на мужчину так, будто тот только что заговорил на древнешумерском. — Вы… удивляете меня, Ремус, — наконец произносит она, и в её голосе впервые за весь разговор звучит неподдельное изумление. — Такой либеральный взгляд и от вас. Люпин пожимает плечами, и в этом движении читается какая-то непривычная, почти ребяческая небрежность. Почему-то в этот момент Сириус вспоминает о Лунатике. Кажется, именно ему должен быть свойственен подобный жест. — Жизнь — удивительная штука, Минерва. Она редко укладывается в наши представления о приличиях. А интеллект, — он смотрит прямо на Сириуса, и его взгляд ощущается тяжёлым, полным какого-то немого, сложного послания азбукой Морзе, — интеллект не всегда выглядит прилично. Вспомните битников. Керуака, блюющего в переулке, но переворачивающего литературный мир. Чаще всего гений выглядит именно так — неудобно, грязно и вызывающе. Сириус сидит, не дыша. Это не защита. Это — ёбаное признание. Макгонагалл вздыхает. Долго. Снимает очки и устало трёт переносицу. — Хорошо, — говорит она наконец. — Мистер Блэк получит официальное предупреждение. Не дисциплинарное взыскание. Пока. Сириус кивает автоматически и лицо расплывается в самой идиотской улыбке. Нет. Не так. Он просто светится изнутри. — Однако, — продолжает она, — впредь вам следует быть осмотрительнее в публичных проявлениях. Вы представляете не только себя, но и университет. И, учитывая вашу стипендию, — она делает акцент, — я бы не рекомендовала проверять границы допустимого. — Минерва, — мягко вмешивается Люпин, — если позволите. Она смотрит на него устало, но не враждебно. — Оставьте это под мою ответственность. Сириус резко вскидывает голову. — Я прослежу за его академической дисциплиной, — как ни в чём ни бывало продолжает Люпин. — И, если потребуется, помогу выстроить границы между личным и учебным. Давайте оставим предупреждение на бумаге. А юное дарование — в покое. Декан посмотрит на него поверх очков, затем на Сириуса, потом снова на Люпина. — Ваша ответственность — серьёзное обязательство, Ремус. Вы уверены? — Абсолютно, — кивает Люпин без малейшего промедления. Он снова оборачивается к Сириусу, и в уголках его глаз собираются лучики морщинок — не от улыбки, а от какой-то глубокой, личной иронии. — Я, знаете ли, и сам в юности был тем ещё засранцем. Кто-то же должен был дать мне шанс, не так ли? Эти слова, произнесённые тихо, но отчётливо, звучат в кабинете как последний, оглушительный аккорд. Неожиданный. Личный. Сокрушительный. Это сказано без бравады. Практически буднично. Макгонагалл смотрит на него долго. А затем просто кивает. — Очень хорошо, профессор Люпин. Вы снимаете с меня очередную причину для головной боли. — она переводит взгляд на Сириуса. — Вы свободны, мистер Блэк. И считайте, что вам повезло. — стоит ему оторваться от кресла, как про него благополучно забывают. — А вы, профессор, останьтесь, по поводу расписания… Сириус покидает кабинет с таким чувством, словно только что родился заново. Или воскрес. Он уже не улыбается. Потому что ему не хорошо — ему слишком много. Чего много — описать сложно. Эмоций? Заботы? Признания? Это странно, что Люпин заботится о нём, да? В последнее время только один человек позволяет себе подобные вольности — и это Лунатик. В каком-то совершенно извращённом и неуловимом смысле, Ремус Люпин похож на Лунатика. Не только тем, что оба они абсолютные загадки для Сириуса Блэка, и примерно равноудалены в своей недоступности. Нет. А похожи они как четверг и 16:00. Похожи, блять, и всё тут. Ведомый тем самым «слишком-много», переполняющим изнутри, Сириус отправляется к кабинету у аудитории 505, напевая себе под нос строчки: I'm going back to 505. If it's a 7 hour flight or a 45 minute drive. Ждать Ремуса у деканата было бы глупо. Но ему нужно… сделать хоть что-то. Может, поблагодарить. Выплеснуть как-то накопившиеся эмоции, пока они не разорвали его изнутри. Должно быть, именно так чувствуют себя спортсмены в команде, которые выиграли в каком-то важном матче. Словно у них было общее дело, и они справились. Вместе. И теперь нужно заорать, рассмеяться и наброситься друг на друга, лишь бы разделить с кем-то своё состояние. Коридор у кабинета Люпина оказывается на удивление практически пустым. По крайней мере, здесь всё ощущается тише, чем в деканате. Сириус прислоняется к холодной стене, чувствуя, как адреналин, не найдя удобоваримого выхода, превращается под кожей в странную, колющую дрожь — не страх, а предвкушение. Он слышит шаги прежде, чем обернуться и заметить фигуру в конце коридора. Ремус Люпин идёт, не поднимая головы, нервно перебирая ключи. Он выглядит уставшим — по-настоящему, даже уязвимым, без профессорской скорлупы. И почему-то хочется расколупать его до сердцевины. Узнать, что внутри. Заметив студента у дверей кабинета, он замедляет шаг, но не останавливается. И Сириус готов поклясться, что он тихо выругался себе под нос. — Заблудились, мистер Блэк? — Люпин бросает фразу небрежно, хотя мог и промолчать. Его голос звучит ровно, в нём не читается ни насмешки, ни тепла. Только усталость. Огибает Сириуса, не глядя, вставляет ключ в замок. — Профессор, я… — голос подводит Сириуса, он звучит хрипло и низко, будто он не пользовался связками целую вечность. — Я хотел сказать спасибо. Сириус раскачивается с пятки на носок и засовывает большие пальцы в петли джинс для ремня, чтобы хоть куда-то пристроить руки, пока Люпин копается с замком. Тот, как назло, заедает. И, наверняка, выглядит как полный дурак. В целом, ему не привыкать. Взгляд непроизвольно скользит по профессорской заднице, слишком удачно обтянутой как-всегда-идеально-отглаженными-брюками. Признаться честно — Сириус даже не пытается не пялиться. Наконец, замок щёлкает. Люпин выпрямляется, хрустя позвоночником, и отвечает: — Это было не обязательно. Но… принято. — и заходит внутрь, оставляя дверь открытой. Возможно, просто возможно — у него просто нет сил захлопнуть её перед носом докучающего студента. Но возможно — это приглашение. Разумеется, Сириус выбирает второй вариант. — Нет, обязательно. Это было… смело. Он входит следом, захлопывает дверь бедром, и весь мир сужается до этого пространства — небольшого кабинета, заставленного стеллажами с книгами, цветочными горшками и ровными стопками документов. Посреди стоит большой стол. Сириус не знает точно, как он называется, но замечает, что впереди он закрыт широкой панелью. Эта деталь заставляет его прикусить изнутри щёку и улыбнуться. На столе — фоторамка (с этого ракурса не видно, что на снимке), ноутбук, кружка и органайзеры. Стоит переступить через порог, как Сириус мгновенно теряется. Минутами ранее он был готов сожрать профессора, придушить его бёдрами, а сейчас… сейчас он просто не знает, куда себя деть. Он останавливается у двери. Не трогает ничего. Но руки жжёт желанием хоть что-то сделать с этим пространством. А лучше — с профессором. Сириус никогда не был здесь прежде, и это ощущается слишком волнительно. Примерно как попасть в спальню симпатичной девчонки в шестнадцать. Кабинет не настолько маленький, и окна открыты настежь. Но в этом пространстве, не позволяющем большой дистанции, удаётся уловить его запах. Мысленно Сириус раскладывает его на уже знакомый парфюм, который въелся в память слишком чётко; шампунь и его, самого Ремуса запах. Запах его кожи. Сириус делает шаг. Профессор роняет папку на стол. Не кладёт. Именно роняет. Он стоит спиной, и невооруженным взглядом заметно, как он напряжён. — Я заступился за вас не для того, чтобы вы чувствовали себя обязанным, — произносит профессор, не отрывая взгляда от стола. — И не для того, чтобы… — он замолкает, подбирая слово, — расположить вас к себе. И вы не обязаны как-либо компенсировать это. Это сказано слишком прямо. Слишком личным тоном. Он сам это понимает мгновенно — и выдыхает резче, чем следовало. — Это было правильно, — Ремус продолжает, разговаривая, должно быть, с окном. — Профессионально. И… — пауза. — Честно. Сириус делает ещё шаг вперёд. Неосознанно. — Но вы могли не делать этого, — голос переходит на шёпот. Невольно. Потому что в голове только блять-блять-господи-блять. — Вы могли промолчать. Ремус, наконец, оборачивается. И в его глазах, похожих по цвету на чай с лимоном и мёдом, читается какая-то вселенская тоска, усталость и что-то ещё. Адреналин или паника. Может, и то и другое. — Мог, — печальная улыбка скользит по его губам. — Именно поэтому и не промолчал. Профессор шумно выдыхает через нос. И это отдалённо напоминает смешок. Короткий и нервный. Их разделяет буквально полтора шага. И Сириус смотрит на его лицо: на шрам, рассекающий кожу по диагонали; на заметные только при дневном свете веснушки, и не может оторваться. Какой же он, сука, красивый. В животе всё как-то щекотно закручивается. Сириус открывает рот, чтобы что-то сказать. Но профессор его прерывает: — Если это всё, мистер Блэк, то у меня ещё есть… — Нет! — Сириус не может просто уйти. — Вы просили зайти за темой эссе. — первое, что приходит в голову. Ремус кивает. — Да, по Оскару Уайльду. В эту секунду Сириус загорается как лампочка. То есть он правда не будет отрицать, что это было, да? Он помнит? Ему тоже не всё равно? Мужчина оживает, когда разговор возвращается в безопасное русло. — Эссе, — повторяет он, — Да. Вы правы, вам не повредит написать внеурочную работу, тем более, когда я обещал Минерве… Ремус отходит к столу быстрее, чем это необходимо. Это движение выглядит почти поспешным — как бегство, обёрнутое в приемлемую форму. Сириус замечает, как у него выпрямляется спина, как возвращается знакомая собранность, как он снова из Ремуса становится тем самым профессором Люпином: человеком, у которого есть структура, план и речь, за которыми можно спрятаться. Профессор вытаскивает из ящика чистый лист, берёт ручку. На секунду замирает — думает. Потом начинает писать, аккуратно, с нажимом. — Тема, — проговаривает вслух он, — «Эстетика порока как зеркало души: Дориан Грей и современный культ самопрезентации». Свяжите с соцсетями, с создаваемым образом. С… — он на секунду запинается в потоке собственной мысли, его взгляд скользит по Сириусу, — …с дистанцией между тем, что демонстрируют публично, и тем, что скрывают. Сойдёт за отработку для Макгонагалл. Она будет в восторге. Он подчёркивает два последних слова. Ставит точку. Слишком чётко. — Меня интересует не мораль, — добавляет Люпин уже спокойнее. — А момент, в котором человек осознанно выбирает красоту вместо ответственности. Где проходит граница между свободой и бегством от последствий. Думаю… — он делает паузу, — вы найдёте три тысячи слов на эту тему. Ремус оборачивается и возвращается обратно. Вытягивает руку с листом — жест привычный, нейтральный, никак не окрашенный. Но Сириус смотрит не на бумагу. Он смотрит на руку, которая её держит. На вены, выступающие под кожей, на обветренные фактурные костяшки, на длинные пальцы. И, прежде чем он успевает подумать, он тянется. Не за темой, а чтобы прикоснуться. К нему. Совершенно небрежным, мимолётным движением касается его руки. Просто накрывает его ладонь своей. Лишь на мгновение дольше, чтобы оказаться случайностью. Но этого достаточно, чтобы Ремус вздрогнул. Не то, чтобы вздрогнул он. Скорее воздух вокруг, как над костром. Достаточно, чтобы почувствовать насколько тёплая у него кожа. Почувствовать пульс под подушечками пальцев — бешеный, хаотичный, как у загнанного зверя. Это чертовски плохая идея. Сириус только что чуть не обделался от страха в деканате. Ремус чуть не потерял всё. Он только что спас его от отчисления. Зачем это делать? Но если не сейчас — то когда? Секунда растягивается в бесконечность. И Сириус успевает про себя посмеяться — вот такие у них отношения — сначала потрахаться, а потом и за ручки подержаться. Мило. Казалось бы, это такая мелочь, но ощущается как обоюдное прикосновение к оголённому нерву. — Сири… — срывается с чужих губ прежде, чем он успевает себя остановить. Тишина. Ремус закрывает глаза на долю секунды. Вдыхает. И выдыхает слишком громко. — …мистер Блэк, — исправляется он уже другим тоном. Ровным. Собранным. Не естественным. Люпин осторожно, но настойчиво высвобождает руку. Не рывком — медленно, будто боится спугнуть не только Сириуса, но и самого себя с намеченного пути отступления. — Вы действительно считаете, что это хорошая мысль после того, что произошло в деканате? Сириус возвращает собственную ладонь на положенное место — куда-то в район бедра. К сожалению, своего. — Чертовски хорошая. Да. Он это сказал. Ну не врать же профессору? Лист бумаги всё ещё между ними. Как граница. И как единственная причина, почему они ещё здесь. — Между нами могут быть только академические отношения, — продолжает Ремус, глядя не в глаза, а куда-то в район плеча. — Вы знаете о моей слабости к вам, и я прошу вас не пользоваться ею. Это слово повисает в воздухе. Слабости. Сириус чувствует, что несмотря на внешнюю непоколебимость, у профессора под кожей бушует ураган. Он понимает это сразу. Безошибочно. Если бы он сейчас наклонился. Если бы сократил это смехотворное расстояние. Если бы поцеловал его — Ремус не выдержал бы. Не потому что хотел. А потому что у него не осталось больше ресурсов сопротивляться. И именно поэтому Сириус этого не делает. Потому что это была бы не победа, а кража. Потому что он так попросил. И это будет честно. Как бы Сириус не хотел. Но он отступает на полшага. Берёт лист — наконец-то — аккуратно, двумя пальцами. — Я вас услышал, профессор, — произнести выходит почти спокойно. Почти. — Вы же обещали декану, что вернёте меня на путь истинный — пусть это будет мой первый шаг. — и Сириус улыбается. Почти добродушно. — Я постараюсь вас не разочаровывать.