Зовите меня Стар Шайн, профессор

Каждый шаг, приближающий к сцене с точностью повторяет ритмичный нарастающий бит — глухой, вязкий, просачивающийся под кожу. Он резонирует на диафрагме, в тазу, на зубах. Зал начинает гудеть, и Сириус чувствует, как агрессивно шипит каждая клетка собственного тела. Холодный дым вылизывает сцену. Лениво растворяется в разогретом воздухе. Лучи прожекторов режут его на полосы. Сириус выходит в свет — и на секунду исчезает. Потом появляется снова. Уже не целиком. Фрагментами. Плечо. Шея. Линия бёдер, обтянутых в чёрный латекс. И маска. Бит бьёт ниже, и тело подхватывает его без команды. You let me violate you. Он замирает — пауза, намеренно растянутая. Публика тянется за ним, как на поводке. — Кто это у нас тут? — слышится пьяный голос сбоку. — Новенький? — Нет блять, батя твой с того света решил проведать сынка. — гогочут откуда-то — Смотри и получай удовольствие, долбоёб. — Это же Стар Шайн! — восхищается кто-то третий, ближе к сцене. — Самая звёздная шлюха в этом притоне. Наконец, он на месте, где ему действительно рады и ждут. Наверное. Ладонь скользит по груди вниз, будто проверяя, действительно ли он сейчас в собственном теле. You let me desecrate you. Резкий разворот. Спина прогибается. Бёдра подаются назад. Движение хлёсткое, практически злое. Это уже не приглашение — это демонстрация власти. Он знает, что на него смотрят. И знает, куда именно. You let me penetrate you. Он опускается ниже — плавно, контролируя каждый дюйм. Разводит колени в стороны. Пальцы скользят по бёдрам вверх и на секунду замирают, достигая открытой кожи внизу живота. Он откидывает голову назад, двигает тазом и издаёт громкий стон, продолжая трогать себя. Маска делает дыхание громче. Практически осязаемым. Кажется, мальчикам нравится это — под ремень на бедре прилетает купюра. You let me complicate you. Он поднимается резко, на выдохе. Два шага вперёд. И останавливается на краю сцены, выписывая ломанные волны в такт музыки. Свет режет его на части — грудь, таз, голени. Он смотрит в зал — не на мужчин, а сквозь них, выбирая сегодняшнюю жертву. Help me! Но на самом деле — выискивает одного конкретного человека в толпе. I broke apart my insides. И не находит его. Help me! Он падает на колени. Не изящно — резко. С глухим стуком, который раздаётся в костях. Латекс растягивается, скрипит. Бёдра расходятся шире, чем нужно. I've got no soul to sell. Тьма. Хлёсткий удар ритма. И свет резко бьёт сверху, выхватывая его на коленях у края сцены. Help me. Сириус медленно наклоняется вперёд, перенося вес на ладони. Он не ползёт. Скорее крадётся вдоль края сцены. Тягуче и томно, словно каждое движение требует отдельной команды. The only thing that works for me. И команда раздаётся. — Повиляй хвостиком для меня. И Сириус, мать его, повиляет. Он припадает грудью к настилу, прогибается в пояснице и как самый послушный пёс — повинуется — двигает задницей. Дразняще и медленно. Пробки с хвостом разве что не хватает. Help me get away from myself. — Хороший мальчик! И в следующую секунду ему прилетает звонкий шлепок по заднице. На долю секунды он замирает и морщится. Спасибо ёбаной маске, что никто этого не увидит. Вместо возмущения он шумно вздыхает. Наверное, этот звук может сойти за стон. И когда голос в колонках становится ниже, грязнее, практически животным — I want to fuck you like an animal. Он уже подставляется под прикосновения сам. Должно быть, это срабатывает как зелёный свет. Потому что к нему начинают тянуться. Чужие ладони, купюры, пальцы. Хоть кто-то. — Ты заслужил награду. — шепчет очередной желающий прикоснуться к прекрасному и сует двадцатку под ремень. I want to feel you from the inside. Ладони проникают под кожу. Выворачивают наизнанку. Звук не глохнет. Он меняет форму. Трек сменяется следующим — быстрее, жёстче. Сириус поднимается с пола не сразу. Собирает себя по частям. Он разворачивается к шесту. Но не ласкает его. Он доминирует над ним — или ломается об него, разницы почти никакой. Металл холодный и скользкий. Он перехватывает его бёдрами, ладонями, голенями. Зубами цепляется. Прокатывается вокруг оси, резко, с агрессией, доказывая что-то не зрителям, скорее убеждая себя. Свет снова препарирует тело на куски. Музыка ускоряется. Долбит. Купюры летят — одна за другой, неразличимые, одинаковые. Ещё один трек. Ещё один шлепок. Ещё один круг почёта вокруг шеста. Он больше не ищет в толпе. Просто отрабатывает, чтобы быстрее съебаться. Кто-то свистит. Кто-то хлопает. Кто-то выкрикивает его псевдоним. А кто-то — называет сукой. Сириус слышит это сквозь воду. Глухо. Отдалённо. Музыка меняется снова. И снова. Пока не гаснет свет. Он быстро собирает честно заработанные и, не снимая маски, уходит за сцену. Кожа горит от ощущения чужих ладоней на ней. Сириус пересчитывает наличку и думает, что стало главным триггером одичания толпы — их клуб превратился в анонимное общество фурриёбов? Или проще распускать руки с тем, у кого нет лица? По большому счёту — не важно. Важно быстро переодеться в менее блядское, умыться и набрать Джеймсу, раз уж профессора Люпина сегодня не оказалось в толпе желающих поиграть с ничейной псинкой. Сириус хмыкает про себя. Уже у входа в гримерку его настигает другая мысль — мог ли быть Лунатик в этой толпе? Мог ли он трогать его сегодня? Он из Британии, но может, и не из Лондона. Какова вероятность того, что он его уже видел вживую? Сириус дёргает ручку. Её заедает. Такое случается в этой дыре. Он поворачивает её в обратную сторону, крутит ещё раз — и дверь поддаётся. Стоит сделать шаг внутрь, как Сириуса настигают те звуки, которых, по-хорошему, здесь быть не должно. Шлепки, хлюпанье, шипение и стоны. Говоря по-простому — звуки ебли. На секунду — Сириус застывает. Не потому, что хочет увидеть. А потому, что не знает, куда себя деть. Он тонет в канистре с холодной водой. Вся кожа полностью покрывается мурашками. Он просто открывает рот и не может сдвинуться с места. Кажется, только сейчас он узнаёт, что такое стыд на самом деле. Далее его настигает запах — и это запах не лака для волос и не электронки. А химозная отдушка вишнёвой смазки и специфический мускусный шлейф секса. — Да, папочка, трахни меня. — это был Барти. — Жёстче. Раздаётся шлепок. Затем — стон. — Ты хочешь вот так? И в ответ — гортанный стон, перемешенный с руганью и довольным мычанием. И шлепки-шлепки-шлепки-стук. Это что-то слишком интимное. Секс, который не продают. Не для зрителей. Тело откликается раньше головы — как рефлекс на внешний раздражитель. Он сразу чувствует, как твердеет. И становится одновременно невозможно жарко и дико холодно. Всё равно что увидеть аварию на дороге — жутко до блевоты, но почему-то оторвать взгляд невозможно. И вместо того, чтобы просто выйти, Сириус делает пол-шага в сторону, чтобы увидеть. В щели за ширмой и в зеркале одновременно. В двух разных плоскостях — обнажённый; с кожей, которая в полумраке светится будто сама по себе, собирая меркнущий электрический свет, преломляя его в чистое золото, — Эван ритмично и упоительно вколачивает Барти в стену. Барти, одетого как педовку на рок-концерте — в короткую клетчатую юбку, обрезанный топ, ошейник, давящий шею и продранные чулки. И всё на нём кричит о таком вызывающем, практически агрессивном несоответствии. И он принимает в себя с тем самым голодом, который не про обладание, а про поглощение. Это что-то грязное, неистовое, лишённое всякой эстетики. Или переполненное ею доверху. И в этом есть какая-то порочная, гипнотизирующая правда, которой болезненно не хватает. Сириус не в силах от этого оторваться. От того, как влажный член Эвана практически полностью выскальзывает из растянутого входа. Как напрягаются его мышцы под кожей. От того, как пальцы сминают подол юбки, ломая складки, задирая выше. От того, как шёпот разрывается о стоны и шлепки. От того, как он снова и снова входит — резко и хаотично, а Барти прогибается, охотно подставляет себя. Они — настоящие дикие звери. А Сириус — дрессированная псина в кожаном наморднике. — Покажи мне, как сильно ты меня любишь. — Барти не просит, а требует. И Эван ему подчиняется. Он разворачивает его голову за волосы к себе, и не целует, а пожирает его рот. Буквально трахает его языком, проталкивая внутрь собственную слюну. И в этот момент Барти видит чужой силуэт в отражении — силуэт чёрного пса. Его глаза расширяются, но только на одну секунду, прежде чем он разворачивает голову и ловит взгляд Сириуса через маску — уже не в зеркале. Глаза в глаза. На несколько секунд сердце прекращает циркулировать кровь. А Барти… не делает ничего. Он ничего не говорит, не разрывает поцелуй и не отрывает взгляда. Продолжает смотреть. Сириус отворачивается первым и выходит наружу. Точнее он не выходит, а выпадает. Не потому что его вытолкнули, а потому что оставаться здесь хоть секундой дольше попросту невозможно. Без хлопка дверью. Без театральности. Просто исчезает, как будто его никогда и не было. Сириус припадает спиной к холодной стене, пытаясь хотя бы вдохнуть. Этот холод отрезвляет, и он чувствует, как с каждой секундой спадает эрекция. Постыдная. Неуместная. Что это был за пиздец? Нахуя он пялился на них так долго? В руке он всё ещё сжимает пачку мятых, отсыревших от пота купюр. Он пытается всунуть деньги в узкий карман латексных брюк. Бумажки торчат наружу, топорщатся. Только сейчас до него доходит, что все его вещи: одежда, рюкзак, телефон — всё там. А он — застрявший в шкуре Стар Шайн, полуголый, в сраной собачьей маске и на стрипах. Вернуться? Нет. Однозначно нет. Что дальше, подрочить или присоединиться? Пусть всё горит синим пламенем. Он не переступит этот порог снова, пока там… происходит соитие. Это невыносимо. Идти в зал в таком виде — значит приглашать себя на новый круг ада. Но он идёт. Потому что альтернатива — стоять тут и слушать через дверь то, чего он слышать не должен. И видеть. И вообще… Уже находу он стягивает маску. Кожа под ней горячая, липкая. Шагает к бару. Слишком уверенными, слишком пружинящими шагами, словно так было задумано. Словно нет ничего такого в том, что он шароёбится по залу в сценическом образе, потому что не может переодеться в гримёрке, и вещи свои забрать он не может, не может уехать домой, блять, потому что там, в гримёрке, ебутся его друзья. И он смотрел на них. И они это знают. — Стар Шайн… — кто-то тянет имя с пьяным восторгом. Сириус не оборачивается. Не хватало вляпаться ещё больше. Он протискивается к бару, расталкивая очередь плечами. Кидает маску на стойку, щёлкает пальцами — резко, нетерпеливо. — Эй, Гарсон, плесни мне воды. Бармен даже не смотрит в его сторону. Продолжает разливать чужие напитки, как будто Сириуса вовсе не существует. Очередь гудит, кто-то смеётся, кто-то толкается локтями. — Эй. — Сириус наклоняется ближе. — Я сказал… Ноль реакции. Он уже открывает рот, чтобы сказать что-нибудь по-настоящему хамское, когда сбоку в него врезается локоть. — Звёздочка! — голос радостный, густой, с этим небрежным американским акцентом — Чёрт, чувак, ты сегодня разнёс зал. Питер. Он сидит на барном стуле, развалившись, как будто это его тронный зал. И его действительно много — неясно, это жир или мышцы, но пространства он занимает щедро. Как истинный король. Тёмные очки даже в помещении, отражают свет неона. На шее наушники. Соломенные волосы торчат в разные стороны. На его конопатом щекастом лице сияет простодушная улыбка, как из рекламы девяностых. Сириус фыркает, но всё-таки принимает подставленный кулачок. — Ага. Спасибо. — сухо, но без яда бросает в ответ. В целом — Пит безобиден. Сириус плохо знает его. Чаще видит днём, когда приходит на репетиции с Эваном. И реже — ночью. Знает, что Пит звуковой режиссёр, занимался со студенчества музыкой. Очевидно, клуб — просто небольшая халтура для него. Знает, что он из Штатов, но учился здесь, в Лондоне. — Хочешь воды? — опять обращается Пит, поднимая очки на макушку. — Может чего-то по-крепче? — Сейчас я готов выпить что угодно. — ухмыляется Сириус. — Если тебе вдруг известно какое-то заклинание, чтобы это что угодно добыть. Питер хохочет и обращается к бармену, даже не повышая голоса. Как оказалось, тот — никакой не Гарсон, а Бред. И, к удивлению, бармен тут же кивает, игнорируя очередь, принимается смешивать им напитки. Магия. Или просто свой человек. А Пит, и правда, чувствует себя тут как дома. Сириус следит, как Бред уверенно смешивает в стаканах половину колы, четверть водки с четвертью энергетика. — Это биологическое оружие? — фыркает Сириус, оборачиваясь на собеседника. Пит лыбится во все тридцать два. — Это — напиток богов, так же известный как espere. Гарантированно или поставит на ноги, или уложит в нокаут. Никаких полумер. Сириус хмыкает. То, что надо. Он садится на соседний стул, чувствуя, как латекс противно липнет к пластику и хлюпает. К счастью, Пит обращает на это ноль внимания. Они сидят в странном (потому что Сириус полуголый, растрёпанный, потный и в макияже), но комфортном (потому что второй этот факт игнорирует) молчании, пока бармен с грохотом ставит перед ними два высоких бокала с тёмной, пузырящейся жидкостью. Пит берёт свой, чокается со стаканом Сириуса. — За побег от реальности, — произносит он лаконичный тост и выпивает половину залпом. Сириус следует его примеру. Коктейль не обжигает горло — водка не чувствуется от слова совсем. Вкус — сладкий и химозный одновременно. Идеальный яд. Волна химического топлива опускается в пищевод, рассыпается пузырьками, и сразу появляется ощущение того, что Сириус не застрял в гей-баре, а тусуется на каком-то рейве. Неплохо. Пит начинает трепаться. Не про работу, не про клуб. Про какой-то сериал про драконов, который он смотрит. Про то, как в Лондоне невозможно найти нормальные тако. Про дождь. Обычный, бессвязный, человеческий трёп. И Сириус слушает. Просто слушает. Пит не пытается его клеить, не тыкает в его маску, не спрашивает, почему он не переодет. Он просто тут. Ненавязчивый, неуместный, но живой. И почему-то кажется, что в реальной жизни Лунатик примерно такой. Свой парень. Либо, по крайней мере, Пит бы ему точно понравился. Он что-то болтает и болтает, отстукивая пальцами по столешнице ритм рвущегося из колонок трека, пока не перебивает сам себя, покачивая головой в такт и подпевая вслух: — Hello daddy, hello mom! I'm your c-c-cherry bomb! И выглядит таким довольным, словно это не он сам составлял трек-лист. Пит делает широкий глоток, вытирает рот ладонью, и наклоняется ближе, перекрикивая музыку: — Слушай, ты же ещё и учишься, да? — начинает он, буднично, как бы между делом. — Не тяжело совмещать? Пары, вот это вот всё… Не думал уволиться? Сириус пожимает плечами, глядя на пузырьки в бокале, отпивает ещё и понимает, что это очень коварный напиток — водка не чувствуется, но она там всё ещё есть. И медленно, но верно начинает давать о себе знать. — Нормально. Сплю мало, зато… Ему не дают договорить. — Чёрт, без маски ты ещё лучше. — бросает мужчина, нарисовавшийся рядом с ними из ниоткуда. — Не ожидал встретить тебя здесь, а не на сцене. Сириус окидывает подошедшего взглядом. Стоит откликнуться, как тот показывает ряд белых, идеально ровных зубов. Он хорошо сложён. Спортивный. Темнокожий; с такой лысиной, что она аж сверкает; с аккуратной щетиной; в рубашке, которая сидит так, будто её шили на заказ. Мысленно Сириус маркирует его как «привлекательный». Опасно привлекательный. — Отдыхаю, — отвечает Сириус максимально нейтральным тоном. — Вижу, — мужчина облокачивается на стойку рядом, вторгаясь в его пространство. — Отдых — дело хорошее. Особенно в такой… интересной компании. — его взгляд скользит по Питеру, оценивающе и снисходительно, будто видит не человека, а кресло. Пит напрягается, но молчит. — Я не работаю вне сцены, — лукавит Сириус плоским, предвосхищающим развитие событий, тоном. — Всему своё время, верно? — мужчина улыбается. Улыбка красивая и абсолютно фальшивая. — Тебя зовут Сириус, верно? — Сириус цепенеет. Он не привык слышать своё настоящее имя здесь. — Я не предлагаю тебе работу, просто… могу сделать твой отдых намного интереснее. Может, угостить тебя чем-нибудь? В другой день, в другом настроении, Сириус, может быть, и клюнул бы на это дерьмо. Забыться. Раствориться. Заработать. Но не сегодня. Приходится натянуть вежливую улыбку. — Извини, дорогой, не в этот раз. — Сириус хлопает ресницами, притворяясь ну совсем дурачком (с некоторыми прокатывает). — У меня эти дни. И Пит крякает на своём стуле, проливая коктейль. — Да ладно тебе, не строй из себя недотрогу. — он наклоняется ближе, и теперь его рука касается Сириуса. Гладит его по плечу. Невзначай. Как будто ему позволено. — Я видел твой номер. Знаю, на что ты способен. И догадываюсь, как именно тебе нравится. Сириус стряхивает с себя чужую ладонь и медленно поворачивает голову, опасаясь сорваться. — Убери руки, — спокойно. Почти вежливо. — Или что? — мужчина усмехается и кладёт ладонь уже на бедро. — Эй, дружище, — Пит, наконец, вставляет слово. Его голос всё ещё пытается быть дружелюбным, но в нём уже слышатся пассивно-агрессивные ноты. — Он сказал «нет». Давай не будем. Мужчина игнорирует его, он слишком занят тем, чтобы трахать Сириуса взглядом. По спине сбегает знакомая, тошнотворная волна — смесь брезгливости и необходимости держать профессиональную маску. Но на сегодня лимит терпения уже исчерпан. — Я сказал: нет, — его голос разрезает воздух. — Если ты хуёво слышишь, я повторю по слогам: и-ди и-щи се-бе дру-гу-ю под-стил-ку. Незнакомец смотрит на него внимательно. Оценивающе. Искусственная улыбка перетекает в оскал. Красивая маска спадает, обнажая холодную, оскорблённую злость. Его рука не просто касается — она хватает Сириуса за запястье. — Эй, отпусти его! — Пит подрывается со стула, его массивная фигура теперь выглядит угрожающе. — Я позову охрану! Но его слова не возымели должного эффекта. — Ты просто дешёвая потаскуха. Слишком высокого о себе мнения. Вертишь задницей, как течная сучка за гроши, а ещё пытаешься строить из себя неприступную… Он не успевает договорить. Сириус резко смеётся. Коротко. Без толики веселья. Hello daddy, hello mom! — Подожди. — он саркастично склоняет голову, словно правда не расслышал. — Это ты меня сейчас потаскухой назвал? Он поднимается. В стрипах это движение делает его выше всех окружающих — нелепым, театральным и слишком заметным. I'm your c-c-cherry bomb! Он видит, как в глазах лысого уебана мелькает не страх, а изумление. Недоумение. Как будто плюшевая игрушка внезапно укусила его за палец. Полуголый, в харнесе и латексе, с размазанным макияжем и деньгами, торчащими из кармана, он выглядит как ожившая иллюстрация из журнала для БДСМ фетишистов. Ирония ситуации догоняет его на полсекунды позднее. Hello world, I'm your wild girl! Вау. Сейчас его отпиздят в гей-клубе. В костюме пса. Браво, Сириус, ты и правда умеешь выбрать момент. — Сядь обратно, — мудила сжимает его запястье сильнее. — Я с тобой ещё не договорил. И вот тут всё идёт не по плану. I'm your c-c-cherry bomb! Сириус резко дёргает запястье на себя. Он не планировал бить. Честно! Просто хотел вырваться, оттолкнуть. Его рука, неожиданно освобождённая, почему-то сжатая в кулак, не отталкивает, а хуярит со всей дури в табло. То есть — по инерции. Не по челюсти, не в висок (спасибо господи!). А грязно, по-дилетантски — костяшками прямо в переносицу влетает. Cherry bomb, cherry bomb! Раздаётся тот самый сочный, влажный хруст, который невозможно спутать ни с чем. Не громкий. Но отчётливый. Как лопнувший пакет с водой. И он отшатывается, врезается спиной в стойку. Сириус отряхивает кисть и шипит от собственной боли. Кто-то вскрикивает. Бокал падает и разбивается с жалобным звоном. Cherry bomb! Последняя строчка песни The Runaways раздаётся оглушающим, победоносным маршем. Лысый гандон ахает — не крик, а короткий, удивлённый выдох — хватается за лицо. Из-под его пальцев бежит тёмная, густая струйка. Он не вопит. Он смотрит на свою окровавленную ладонь с чистым, детским недоумением. Буквально на секунду даже Сириусу становится не по себе. Музыка продолжает орать. Но вокруг них образовывается вакуум. Взгляды, шипение, чей-то крик: «Охуеть!» Первым приходит в себя Пит. — Охренеть, — шепчет он, но в его голосе звучит не ужас, а практически восхищение. — Ты ему… нос сломал, по-моему. В зале на секунду становится слишком тихо. — Блять… — выдыхает Сириус, сам не до конца понимая, что это было. — Я не… Поздно. — Ты ёбнул меня! — наконец орёт потерпевший, прижимая ладонь к лицу. — Ты, бешеная сука! Пит сразу же становится между ними, разводя руки в стороны. — Всё, нахуй, брейк. Разойдитесь. Сейчас же. Сбоку появляются охранники. Два здоровых бугая в чёрном. Быстро. Без лишних слов. Один хватает мудозвона, второй — оттаскивает Сириуса за плечо. А дальше всё как в тумане. Сириуса уводят на ковёр. Да, второй раз за день. Он же предупреждал, что он не только беспечный студент, но и не знающий рамок стриптизёр. Якобы-Боб, или Том, или хер знает как его там зовут, багровеет от ярости. Орёт: — Ты ебанулся, Блэк?! — а кричит он так, что изо рта вылетает слюна. — За двенадцать лет в «Азкабане» ни разу! — он тычет пальцем прямо в лицо. — Ни разу, блять, не было чтобы работник напал на клиента! Но ты же ёбаная звезда! Тебе можно всё! Сириус моргает. Двенадцать лет. Господи, да нормальный человек уже давно бы отсюда свалил. — Поздравляю! — вырывается у него прежде, чем он успевает заткнуться. — Хотите медаль? Или табличку на входе повесить? Плохая идея. Очень плохая. — ШТРАФ! — тот взрывается. — Двести фунтов. Наличными. — Что?! — Сириус даже смеётся. — Я за выходные столько не… — МОЛЧАТЬ. И Сириус… правда молчит. — Отстранён на неделю. — продолжает второй уже холодно. — Следующую — работаешь бесплатно. И скажи спасибо, что вообще работаешь. Спасибо, блять. Просто потрясающе. Он встретит день рождения без единого лишнего пенса в кармане. А потом ему дают пять минут на то, чтобы забрать свои вещи и переодеться. Под надзором охраны. Он же бешеный стриптизёр, который будет бросаться на клиентов, крушить мебель и воровать реквизит. Сириус дёргано срывает харнесс, натягивает худи поверх липкого тела, суёт оставшиеся деньги в рюкзак, не считая. Он даже не пытается вылезти из латексных узких штанов, только стягивает стрипы и переобувается в кеды. Руки трясутся. Макияж размазан, в левом глазу лопнул капилляр. Ему некогда приводить себя в божеский вид. В зеркале перед ним просто уставший, злобный мальчишка. Служебный выход хлопает за спиной. Холодно. Темно. Уже далеко за полночь. Сириус лезет в карман, достает телефон. Он не откликается. Аккумулятор сдох. — Блять… — он шепчет под нос. И потом сразу, — БЛЯТЬ! Затылок встречает кирпичную стену. На мгновение — реальное, осязаемое мгновение — ему хочется удариться головой о стену. Или упасть на асфальт. Или разрыдаться так, чтобы потом было стыдно вспоминать. — Эй. Голос сбоку. Пит выходит через ту же дверь, накидывая куртку на ходу, будто просто вышел подышать. Смотрит на Сириуса внимательно, но без жалости. — Телефон сдох? Сириус кивает. — Хочешь, я вызову тебе убер? Пауза. — Было бы… — он сглатывает. — Было бы охуенно. Пит сразу достаёт телефон и быстро клацает по экрану. — Говори адрес. И в этот момент Сириус впервые за вечер позволяет себе выдохнуть. По крайней мере, ему не придётся идти пешком. К собственному удивлению, почти всю дорогу до дома он спит. Наверное, его система просто перегружена, и его — щёлк — и выключило. Сириус понимает, что спал только когда его будит голос водителя. На полном автопилоте он поднимается в квартиру. Бросает рюкзак на пол и раздевается. Только сейчас его настигает мысль, что он забыл маску на барной стойке. Ну и хуй с ней. Она какая-то не особо счастливая. Затем — желание скорее помыться. И это не что-то банальное из разряда святой невинности, мол «меня трогали посторонние дяди, я такой грязный». Это скорее про другое. Во-первых, он действительно пиздец какой потный и липкий. А во-вторых, он и правда чувствует себя как после дня съёмок сцены гэнг-бэнга, по сценарию которой его имеет шестеро здоровых ребят, причём не по очереди, а одновременно. Но запись не началась, и пришлось делать ещё один дубль. А потом — ещё. В целом, такое развитие событий обычно включает в себя первый пункт тоже. Так что он идёт в душ, но перед этим — ставит телефон на зарядку не глядя. Пока. Вода не то что бы делает лучше. И наггетсы с сыром не делают тоже. Поэтому он берёт телефон. Джеймс звонил. Звонил много раз. Он же обещал ему встретиться позже. Ну блять. Когда кажется, что хуже быть уже не может, вспомни о новых способах обосраться. Нужно что-то сказать. Не правду. Но что-то. Пальцы быстро набирают сообщение.

Сириус:

02:12

Блин, Джеймс, телефон сдох. Я уже дома, сорян!

Торжественно клянусь, что не просплю в понедельник, и ты сможешь подвезти меня в универ, накормить обедом, а после я заеду на чай. Разумеется с продолжением, потому что Эванс обязана увидеть сосущихся мужиков. Люблю вас :********

(Это поцелуй в засос если что)

Так. Ладно. Шутки о крепкой мужской дружбе на месте — Поттер не заметит ничего подозрительного. Сообщение улетает. Галочка одна. Прекрасно. Наверное, Джеймс уже десятый сон видит. Или пытается зачать ребёнка. Что там обычно делают люди в отношениях? От нечего делать Сириус падает на кровать и открывает инстаграм. Листает ленту. Там как и всегда слишком широкие и слишком белые улыбки, слишком дорогие подарки, слишком шикарные путешествия, слишком сексуальные тела и слишком огромный успех. Сириус платит за интернет, чтобы смотреть на вот это или на тру-крайм истории в перемешку с нейронными видео про котов и теориями заговоров? Он проверяет директ. Ну конечно же, Лунатик ему не ответил. Странно, что не заблокировал. А последнее, что он видел — истерический хлопок дверью. Он перечитывает последнее сообщение — кривое и жалкое. И не испытывает ничего. Ни злости, ни стыда. Просто тотальную пустоту. Наверное, из-за этого самого чувства люди и режут вены в три часа ночи, обдалбываются или трезвонят бывшим. Но бывших у него, к счастью, нет, как и чем обдолбаться. А резать вены — банально и больно. Ну а Сириус Блэк уж точно не из банальных, и он не сдаётся без боя. Так что ему необходимо срочно заполучить хоть одного бывшего, хотя бы онлайн, чтобы страдать правильно. Лунатик сказал, что не уйдёт, что можно орать и писать хоть в три часа ночи — почему бы не воспользоваться такой привелегией? И пальцы зависают над клавиатурой. Что написать? «Привет»? Слишком слабо. «Извини»? Извиняться тут не за что. Он не просит прощения за правду. Вот! Правду он и напишет. Он знает, что ответ может не прийти. И не придёт скорее всего. Но пишет. Потому что не может иначе.

Sirius_Blck:

Я дома. Меня выкинули из клуба. Я уебал мудаку, который хотел меня снять. А до этого пялился, как трахаются мои друзья. Не в смысле мудак, а я. А другого друга наебал дважды. И ещё я хуйнул телефон в стену. Он разбился. Как-то так.

Отправляет — и сразу чувствует, как внутри что-то выкручивает. Гасит и кладёт телефон экраном вниз на грудь. Считает вдохи. Раз. Два. Три. Телефон вибрирует. Очень быстро. Будто Лунатик и правда не уходил, а ждал его всё это время, уставившись в экран. Сириус улыбается почти незаметно, но сердце начинает биться быстрее. Он сразу же проверяет ответ. Moon_Walker: Вау Я тобой горжусь! Сириус невольно отводит взгляд. Эти слова такие глупые и совершенно неуместные в контексте рассказанных событий, но почему-то бьют во что-то давно забытое и глупое — детскую потребность, чтобы кто-нибудь похвалил. Чем там гордится этот придурок?

Sirius_Blck:

?

Moon_Walker: Тем что после этого пиздеца ты добрался домой А ещё умылся, сходил в туалет и не забыл как дышать, браво, Сириус! Полный бред. Но почему-то улыбка так и просится вырваться наружу.

Sirius_Blck:

Признаться честно — мне помог друг

Ответ приходит мгновенно. Moon_Walker: Тогда тем что ты смог выбраться. Если бы я увидел двух трахающихся людей точно не смог бы уйти ахахаххахахаха Ну и тем что уебал этому мудаку Ты как? Сириус фыркает. Почти смеётся, и сразу чувствует, что некоторые вещи всегда будут на своих местах. Лунатик — всегда полный кретин. Но почему-то сейчас это именно то, чего не хватает. И всё как будто нормально. Как будто они не поцапались часами ранее, и говорят так, словно ровным счётом не случилось ничего. Почему-то становится легче.

Sirius_Blck:

Бывало и лучше

Moon_Walker: Мне жаль И я чувствую вину за твой телефон. Будет слишком странно если я закажу тебе новый? На самом деле — было бы просто ахуенно. Побитый XR давно пора заменить. Конечно же, Сириус не будет так говорить. Он же приличный молодой человек. Иначе на следующем этапе их интернет-отношений попросит букет из тысяча и одной красной розы и шубу. Нужно же теперь что-то выкладывать в инстаграм? Вообще, план надёжный — устраивать истерики и выпрашивать подарки. Стоит задуматься о том, чтобы бросить стрип.

Sirius_Blck:

И конечно поставишь на него шпионские программы, чтобы следить за мной пока я в душе?

Имей в виду, я не беру телефон в ванную!

Moon_Walker: О нет. Ты слишком догадливый. Чёрт Тогда мб я подскажу тебе сервисный центр? А вот это уже более реалистичный вариант.

Sirius_Blck:

Да, давай.

Только если это не какая-то подпольная контора, где из моего телефона сделают жучок для слежки за… не знаю даже за кем. За королевой.

Moon_Walker: Ты же в курсе что она умерла? АХАХАХАХХАХААХАХ

Sirius_Blck:

Ты же в курсе, что ты просто ужасен?

Moon_Walker: Как никто Потому что я пиздец как рад тому факту что ты решил ещё помучаться со мной И Сириус улыбается. Потому что он тоже рад. Потому что ему просто хорошо. И они болтают. Три часа ночи, а они треплются ни о чём, пока Сириус не предлагает посмотреть ещё одну серию Человека Паука. А где одна серия, там ещё одна и ещё. И Сириус лежит на боку, закутавшись в одеяло с перевёрнутым ноутбуком. У него уже слипаются глаза, но он пишет Лунатику свой полу-сонный бред.

Sirius_Blck:

Как думаешь, Человек Паук когда-нибудь устает от всего этого? Лазать по стенам, спасать людей, носить маску?

Moon_Walker: Каждый божий день. Но он возвращается. Потому что кроме него некому. И потому что Мэри Джейн ждёт не героя, а того, кто под маской. Сириус улыбается экрану собственного телефона.

Sirius_Blck:

Значит, всё дело в том, чтобы кто-то видел тебя?

Moon_Walker: В конечном счёте — всегда.