Зовите меня Стар Шайн, профессор

Сириус вваливается в собственную обитель уже под утро, с трудом осознавая, как он оказался дома. Наверное, Регулус заказал ему такси? Кажется, когда он уезжал, брат всё ещё маячил где-то в квартире Поттеров. Возможно, Сириус всё перепутал, и Регулус уехал с остальными. Впрочем, это совсем не то, о чём хочется думать. Не то чтобы он сейчас способен думать вообще. Потому что в его голове только одна мысль: Лунатик-Лунатик-Лунатик-Лунатик. И это ощущение его рук на собственном теле. И его вкус. И его губы. И… Его подарок. Сириус ещё не открыл его подарок! Он отпускает шары, и они прибиваются к потолку большим невесомым облаком. Пакет с флаконом Toy Boy (да-да, как остроумно) от Мэри и Марлен отправляется на тумбу. Вслед за ним — коробка с кожаным плащом от Регулуса, мешок со снеками и десятью видами пива. Всему этому Сириус уже успел порадоваться у Поттеров. Но не подарку Лунатика. Он не мог открыть его там — при всех. Сириус находит выключатель на ощупь и щёлкает им. Свет бьёт в глаза и отзывается подступающей мигренью в черепной коробке. Он морщится и, даже не раздеваясь, принимается развязывать бант. Лента упрямится. Пальцы не слушаются — то ли от алкоголя, то ли от того, что под кожей до сих пор пульсирует ощущение его тела под собственными ладонями. Он дёргает сильнее, и бант сдаётся одним резким рывком. Крышка коробки приподнимается тяжело, с тихим картонным скрежетом. Сверху — бордовая бумага. Он раздвигает её, и сердце делает какой-то нелепый, неправильный скачок — как если бежать по лестнице и пропустить ступеньку. Внутри лежит винил. Сириус зависает. Эта обложка знакома ему слишком хорошо. I Brought You My Bullets, You Brought Me Your Love. Он осторожно вытаскивает пластинку, будто она может рассыпаться от любого неосторожного движения. Переворачивает. И только тогда замечает подписи. Чёрный маркер по обложке. Автографы. Настоящие. Живые. Неровные. Воздух в лёгких заканчивается. — Блять… — выдыхает он в пустоту, и ругательство звучит слишком тихо, почти благоговейно. Он проводит пальцами по подписям, не касаясь — зависает в воздухе, боясь стереть. Боясь убедиться, что они настоящие. Сириус сглатывает. Глоток получается сухим и болезненным. Он даже не спрашивает себя, сколько это стоило. Под пластинкой оказывается ещё одна коробка — плоская, матовая. Не подарочная. Скорее… техническая. Сириус открывает её уже быстрее. Рвёт скотч ногтем. Проигрыватель. Аккуратный. Минималистичный. Без пафоса. Он тихо смеётся — коротко, нервно, почти срываясь на всхлип. — Конечно, — бормочет он. — Конечно ты подумал и об этом. На дне коробки — маленький бархатный мешочек. Вот тут его накрывает окончательно. Пальцы становятся слишком неуклюжими. Он задевает край, почти роняет, матерится шёпотом и вытягивает. Внутри — тонкая серебряная цепочка. Сириус вытряхивает кулон на ладонь — полумесяц. Он застывает, глядя на него не моргая. Грудь неприятно стягивает изнутри. Его лёгкие становятся слишком тесными для кислорода. Он сжимает кулон в ладони. Серебро моментально нагревается от кожи. Лунатик. Лунатик. Лунатик. Не думая, Сириус набрасывает цепочку на шею и щёлкает замком. К его удивлению, удаётся застегнуть с первого раза. Какой же конченый идиот. Надо написать ему. Прямо сейчас. Поэтому он в спешке кое-как стягивает кеды, не утруждаясь даже нагнуться — просто наступает мысками на пятки, освобождает ноги и пихает обувь куда-то в угол. Скидывает джинсы и запутывается в собственном свитере так, что голова начинает кружиться, пока он не высвобождается из вязаного красно-полосатого плена. Избавиться от одежды, пропахшей сигаретами насквозь — приятный бонус. Но ещё приятнее — проскользить в носках по кафелю до кухни, осушить полный стакан ледяной воды и, наконец, рухнуть в постель. Уже устроившись достаточно удобно он осознаёт, что оставил телефон то ли в джинсах, то ли в куртке. А свет — всё ещё включен. Сириус тихо стонет себе под нос, но отрывается от подушки и отправляется на поиски жизненно необходимого дейвайса, что даётся с трудом, затем — щёлкает выключателем, гася свет. Наконец, он, одеяло, подушка и телефон оказываются в идеальном тандеме. В этой крепкой дружной семье не хватает лишь одного человека. Сириус открывает инстаграм и видит, что ещё несколько часов назад Лунатик прислал ему фото. Фото его чёртового костюма Человека паука на кровати, рядом с рюкзаком и обычной одеждой. С подписью: Moon_Walker: К концу вечера костюм всё же оказался лишним как ты и хотел Вот зараза! Мог бы и показать то, что осталось вне кадра и без костюма. Сириус перекатывается на другой бок и лыбится экрану как конченый идиот. Пальцы машинально теребят полумесяц на шее. Он делает быстрое смазанное фото в полной темноте, на котором видно лишь его шею, челюсть и подаренный кулон на груди. Не обращая внимания на то, что часы показывают уже 05:40, он сразу же отправляет снимок Лунатику и набирает сообщение.

Sirius_Blck:

ЛУУУУУУУУУНААААААААААААААТИК

ЭТО САМАЯ ЕЬНУТАЯ И САМЯ ПОТРСАЮЩАЯ ВЕЩЬ КОТОРУЮ ДЛЯ МЕНЯ КОГДА-ЛЬБО ДЕЛАЛИ!!!

Ты сумасшедший!!!!!

Спасибо!!!!!!!!!!!!!!

Сообщение улетает, и под кожей вспыхивают приятные щекотные искры. Господи, какой же он всё-таки… Сириус не успевает моргнуть, как телефон вибрирует на груди — реакция сердечко на фото. И следом — три сообщения. Moon_Walker: Иногда нужно делать маленькие глупости Рад, что тебе понравилось Звёздочка, ты уже дома? Сириус неверяще пялится в экран. Почему Лунатик ответил сейчас? Неужели он не ложился спать? И это обращение. Звёздочка. Его много кто так называет. Это глупо, немного инфантильно, но… Когда Лунатик так делает — это слишком хорошо. Слишком приятно. Приятно ровно до той степени, что хочется открыть рот, высовывая язык, и восторженно вилять хвостом. Сию секунду его пальцы начинают быстро стучать по клавиатуре.

Sirius_Blck:

Дададад я дома не переживай

Маленькие глпости?

Ты ЭТО называешь маленькими глупостями???

Ты просто сумасшдшй

Почему ты не спишь????

Да. Сириус знает, что он сам ведёт себя как сумасшедший и выглядит навязчиво. И что? Moon_Walker: Если я скажу что дрочил на тебя это будет не слишком-то романтично, да? А если признаюсь что беспокоился о тебе будет выглядеть так, что я считаю что у меня есть право Поэтому… я просто не мог заснуть Сириус улыбается сообщениям. Он невозможный. Кто может писать вот так? Передавать своё возбуждение и заботу таким нелепым, совершенно дурацким способом.

Sirius_Blck:

Блять Лунатик ты такой придурок

Ты даже не представляешь себе как сильно я хочу чтобы ты делал такие глупости чаще

Как я хочу целовать тебя каждый день

Как я хочу видеть тебя каждый день

Сердце, ускоренное этиловым спиртом, нещадно колотится в груди. Машинально Сириус суёт кулон полумесяц в рот и царапает острым уголком язык. Почему-то это немного успокаивает. Но стоит ему прикрыть глаза дольше, чем на секунду, ёбаный мозг рисует в воспоминаниях не Лунатика. А профессора, жадно вылизывающего его рот в подъезде. В костюме Человека паука. Иди нахер, профессор Люпин. Вообще-то Сириус тут флиртует с Лунатиком. Он хотя бы не забыл про его день рождения. Moon_Walker: Я хочу, чтобы ты видел меня, и ты это знаешь. Но я слишком ценю то, что у нас есть сейчас, чтобы превращать это в то, что ты захочешь забыть. Мне кажется, для тебя было бы лучше, если бы на моём месте оказался кто-то другой. Буквы никак не складываются в слова, а слова — в предложения. Но когда, наконец, мозаика собирается, Сириус все равно не может понять, что это должно значить. А что бы оно ни значило, звучит оно очень-очень плохо. Настолько, что тёмное нечто начинает злорадно скрести под рёбрами. Настолько, что становится стыдно и страшно. Настолько, что вопрос о том, в кого именно влюблён Сириус становится острым ребром. Для тебя было бы лучше, если бы на моём месте оказался кто-то другой. Кто, Лунатик, кто?! Почему? Неужели… неужели он почувствовал, что Сириус думал о другом. Почувствовал себя заменой? Почувствовал себя ненужным? Что Сириус… захочет его забыть, когда в нём отпадёт надобность? Когда появится кто-то более подходящий. Блять. Блятьблятьблятьблять. Он этого не заслуживает. Лунатик не заслуживает быть кем-то удобным, пока Сириус мокнет только от того, что Люпин называет его по имени и смотрит на пол-секунды дольше. Но ему же понравилось с ним целоваться? Он же был счастлив, что Лунатик приехал. Или… ему просто нравилось представлять на его месте другого? От этой мысли Сириус чувствует, что с него содрали всю кожу и опустили в кипящую солёную воду. Серебро стучит о зубы. Мокрый от слюны кулон выпадает изо рта на ключицы. От чего-то Сириусу хочется раскроить себе руки его острыми гранями. Оставить рваные раны, выпустить кровь. Как будто густое тёплое нечто, покинув его тело, заберёт вслед за собой его мерзость. Делать он этого, конечно, не будет. Он сделает что-то другое. Чего ему делать очень-очень не хочется. Но так будет правильно. Потому что Сириус… любит Лунатика достаточно сильно, чтобы продолжать так и дальше морочить ему голову. Потому что это больше не игра и не флирт. Потому что он не просто милый глупый аноним, с которым приятно пофлиртовать и посекстится. Он — его Лунатик. И он заслуживает того, чтобы Сириус не использовал его как девайс из резиновой перчатки, губки и пластикового стакана для слива собственной спермы, которой становится слишком много от мыслей о профессоре Люпине. Moon_Walker: Сириус? Всё нормально? Нихуя не нормально. И Лунатик это чувствует. Сириус делает глубокий вдох, который пахнет продуктами распада этанола больше, чем кислородом. Он морщится до боли так, что колет ресницами кожу. Это не помогает. Слёзы всё равно начинают бежать по горящим щекам. Но он сдерёт этот пластырь — быстро и резко. Пока не стало слишком поздно. Пока они не заигрались с этим интернет-романом. Пока Лунатик не привязался к нему слишком сильно. А Сириус всё портит всегда. Он всегда сбегает, когда становится слишком. Приходится приложить нечеловеческие усилия, стирая и переписывая сообщение так, чтобы оно было хотя бы читаемым.

Sirius_Blck:

Лунатик.

Ты прав. То что есть между нами — это прекрасно. Я это очень ценю. Но это может вылиться во что-то серьёзное. И тебе лучше про это забыть

Потому что я не тот, кто заслуживает всего этого. Я не тот кто заслуживает тебя. Потому что я обманываю тебя. Потому что я просто ненасытная блядь которой всегда будет тебя мало

Прости.

Сириус нажимает отправить. И ему становится лучше и хуже одновременно. Потому что так правильно, так надо, но он в душе не ебёт, что ему теперь делать без Лунатика. Потому что он сам привязался к нему. Потому что он сам был уверен, что влюбляется. Но, кажется, влюблён он в кого-то другого. Он же не может чувствовать это всё к двум людям одновременно, да? Это нечестно. Может, поговорить с профессором, наконец. Сказать всё как есть, расставить точки над i, нет — так нет. Не в первый раз. Похуй. По крайней мере, ему стоит быть искренним с тем кто, по всей видимости, ему правда не безразличен. Телефон снова вибрирует. Сириус не хочет это читать, но просто знает, что должен. Moon_Walker: Боже. Сириус. Пожалуйста, не говори так. Я говорил тебе раньше, скажу и сейчас — я не уйду. Ты можешь делать что угодно, можешь злиться, можешь кричать, ты можешь хотеть кого хочешь, можешь меня ненавидеть — ты никогда не сможешь меня разочаровать. Поганые кислотные слёзы застилают глаза, делая зрение мутным, стекают по подбородку и падают на грудь, прожигая кожу. Сириус не видит, что пишет, и видеть не хочет. Но пальцы стучат по экрану, машинально набирая ответ.

Sirius_Blck:

Не надо. Прекрати

Moon_Walker: Прости. Я больше не буду писать. Только прошу — не блокируй меня. И, пожалуйста, не снимай кулон, если можешь. Я хочу, чтобы какая-то часть меня оставалась с тобой. Он не снимет. Просто не сможет. Потому что нельзя предать его ещё больше. Цепочка будет душить, кулон — прожигать кожу и лишний раз напоминать, что он сделал больно человеку, который хотел для него лучшего. Но это меньшее, что можно сделать для Лунатика — не забывать. Сириус гасит экран и убирает телефон под подушку. Как только он закрывает глаза, он чувствует, какие тёплые и опухшие у него веки. Воскресенье проходит незаметно и тянется бесконечно. Сириус не знает, когда прошла минута, а когда — несколько часов. За весь день он практически не вставал с кровати, игнорируя позывы мочевого пузыря и собственный шлейф из перегара и пота. А голод просто не наступал. Не наступало ничего, кроме белого шума внутри, сменяющегося непроизвольными слезами. Он не плакал. Слёзы просто текли по его щекам, а он игнорировал их. Один раз он поднялся осознанно — заставил себя подключить проигрыватель и поставил пластинку. Она играла на репите. Снова. Снова. И снова. И когда музыка задевала особенно чувствительный нерв — тогда Сириус начинал давиться до тошноты. Несколько раз, когда вибрировал телефон, про себя он надеялся, что это Лунатик. Он порывался ему написать и извиниться, всё исправить. Вернуть его. Попросить его приехать, чтобы просто прижать его к себе ещё раз и вытирать об него свои сопли. Что-то вроде того, как если бы он усыпил любимую собаку, которая была не так уж больна, и если бы у него было больше воли, он мог бы её вылечить. Но он сдался и усыпил, а теперь просто молится, чтобы она его простила и воскресла. Но она не воскреснет. А если в телефон что-то и приходило, то это сообщения в чате его дня рождения. Афтерпати в онлайн формате. Сначала Марлен записала видеосообщение, чтобы наглядно продемонстрировать, как её потрепала буйная ночка. За ней отозвалась Мэри, а затем и Лили, и Джеймс, и даже Регулус. Они о чём-то трепались, делились рецептами от похмелья и грозились повторить снова. Рег, кажется, нашёл себе новых подружек. Сириус не вчитывался и ничего не отвечал. Конечно, это не могло не остаться незамеченным. Когда диалог уже напрямую коснулся его, а он проигнорировал, Эванс не выдержала. Рыжая ведьма: 16:23 Сириус, милый, ты жив? Как ты добрался домой? Алень: 16:23 Просто дай знак, что ты не захлебнулся в собственной блевотине ночью Макмаффин: 16:24 Отстаньте от него, может он сейчас кувыркается со своим человеком пауком и захлёбывается не блевотиной вовсе Я имею в виду паутину АХАХАХАХААХХАХАХАХА Сириус больше не открывал чат. На самом деле, он с трудом может вспомнить, что было после того, как Лунатик ушёл. Не помнит, кто что сказал, когда он вернулся весь растрёпанный, с опухшими губами и сияющий уже не от алкоголя. Но все точно поняли, что это его загадочный бойфренд. Кажется, Мэри пошутила, что Сириусу даже не пришлось его приглашать, потому что он настолько пиздат, что пригласил себя сам. Кажется, Марлен сказала, что он горяч. И потом они ещё долго издевались над ним и их ролевыми играми. Это уже не имело никакого смысла. Окончательно погрязнув в ненависти к себе, Сириус просто заснул. Наверное, он больше не мог оставаться в сознании. Отключиться ему не помешал даже почечный спазм. Он проснулся за полтора часа до будильника. Может, потому что лёг слишком рано, а может, потому что ему опять снился Лунатик-Ремус-Люпин. Сегодня он увидит его. И всё решится. Он точно поговорит с Ремусом и скажет ему всё. Не то, что он представлял его, когда целовался с другим, об этом ему знать не обязательно. И не то, что опрокинул этого самого другого из-за него. Просто скажет, что то, что было в привате, для него — не просто трах. Что он ему правда не безразличен. Что он даже не спал ни с кем другим (по крайней мере в реальной жизни, секстинг не считается) всё это время (а это, между прочим, рекорд!) Что он уважает его границы и его принципы, но так это больше продолжаться не может. Наверное, нужно сказать про то, что он не будет трепаться про их связь, что он не полный идиот, и что с пониманием отнесётся, если он откажет. Что-то вроде: Привет, профессор Люпин, ты мне нравишься, давай дружить и трахаться. Но не так, конечно, а как-то более весомо, чтобы Ремус почувствовал, насколько он небезразличен. Все эти мысли Сириус полощет в своей голове туда-сюда всё утро: и в душе, оттирая себя губкой до красных полос, и за завтраком, и по пути в университет. На первой паре он доводит себя до такого состояния, что по большому счёту ему уже практически всё равно, откажет ему Ремус или согласится с ним быть. Потому что это нужно разрешить как можно скорее. Это невыносимо, это зудит под кожей и не даёт сосредоточиться ни на чём. И, конечно, ещё и потому, что где-то в глубине души Сириус знает, что не заслуживает согласия. Мысленно Сириус уже проигрывает в голове все самые худшие сценарии. И убеждает себя в том, что как бы ему плохо не было после, он не напишет Лунатику. Он не запасной вариант. Как бы ему не требовалось утешения. Лучше он переспит с незнакомцем в грязном туалете дешёвого бара или отсосёт на заправке, чем опять будет использовать его так. В пятьсот пятой аудитории его взвинченность доходит до предела. Колено не способно перестать прыгать на месте. Сириус слишком нервничает. Их последний диалог с Ремусом… был слишком неоднозначным. Он практически уверен, что это был флирт. Ремус обещал подумать. И не ясно, думал ли он, что он решил и, главное, над чем вообще он размышлял эти два дня. Потому что он больше не писал. Собственно, как и Лунатик. А сейчас — он опаздывает. Ремус Люпин никогда не опаздывает на собственные пары. И это… кажется странным. Неправильным. Поэтому, когда дверь в аудиторию открывается, Сириус практически подпрыгивает на месте. Он смотрит на вошедшего, несколько секунд не дыша. Потому что кем бы ни был этот мужчина, это точно не профессор Ремус Люпин. По аудитории разносятся перешёптывания. — Добрый день! Приношу свои извинения за опоздание. — мужчина откладывает портфель и уверено встаёт за кафедру. Краем уха Сириус слышит что-то вроде: «А куда делся Люпин?» и «О боже, а он горяч». Горяч не горяч — это неважно. Потому что, блять, где, мать его, Ремус Джон Люпин?! Это какая-то шутка? Куда он, сука, делся, когда Сириус только решился на разговор с ним? — Меня зовут Джонатан Голдберг, я профессор литературы и английского языка университета Дарси. Понимаю, как вы опечалены отсутствием профессора Люпина, но на сегодняшнем занятии сочту за честь его заменять. Сириус неверяще оглядывает аудиторию. Кажется, что никого кроме него особо и не волнует пропажа Люпина. Профессор Голдберг продолжает что-то вещать, но Сириус уже не слышит его. В голове лишь звук метронома, маятник которого перемещается от «всё в порядке, он просто в командировке» до «что-то точно случилось, ректорат узнал о его связи со студентом, и он уже под арестом». Потому он не выдерживает: — Извините, а где профессор Люпин? Пара десятков голов оборачивается на него. Сириус по этому поводу не чувствует ровным счётом ничего. Голдберг прищуривается, пытаясь определить, кто задал вопрос. Останавливая взгляд на Сириусе, он кивает. — Мистер..? — Сириус Блэк, сэр. — Мистер Блэк, к сожалению, профессор Люпин отсутствует по состоянию здоровья. Но вам не о чем беспокоиться, он вернётся к занятиям в ближайшее время. На секунду Сириус расслабляется. Это хорошо, что он просто болен, а не задержан. Он же мог просто заболеть, да? Учитывая его дурацкую привычку ходить под дождём нараспашку и без зонта, это более, чем ожидаемо. Лили трясёт Сириуса за плечо, он оборачивается на неё. — Чего ты так заходишься? Он писал мне в воскресенье, что его не будет в ближайшие дни. Значит, Люпин предупредил свою любимую Эванс, потрясающе. А на Сириуса ему совершенно плевать. Невольно он скривился. — Почему ты мне не сказала? — Эм… — Лили озадаченно косится на него. — Потому что сказала бы завтра, что у нас не будет дополнительных занятий? Какая тебе разница, кто проведёт лекцию? — Да никакой! — Сириус громко вздыхает, понимая, что он ведёт себя как конченый идиот, и Эванс точно что-то заподозрит. — Просто он не прислал мне ответ по последнему эссе. — О да, Сириус, должно быть он украл его, чтобы сдать на номинацию на Пулитцеровскую премию… — ёрничает Джеймс. И Сириус усмехается, расслабляясь. Всё в порядке. Наверное. Но пальцы почему-то машинально тянутся к кулону на шее, начинают его теребить. В целом — всё проходит нормально. Этот Джонатан Голдберг — и правда неплохой преподаватель. Конечно, он не Люпин, но материалом владеет прекрасно и умеет увлечь аудиторию. Ближе к концу занятия, у Сириуса вибрирует телефон. Конечно, он сразу же лезет его проверять и удивляется не меньше, чем если бы ему написал Ремус. Потому что сообщение от брата. Мой пиздюк: 11:21 Как ты? Сириус фыркает, но отвечает сразу.

Сириус:

11:21

В порядке, а ты?

Мой пиздюк: 11:22 Я — отлично. Просто мне показалось, что ты на меня обижен. Ну конечно, обижен! Посмотрел бы он на Регулуса, если бы он на его дне рождения прямо перед его носом засосался с Бартемиусом. Вряд ли бы тот оценил такой перфоманс. Он выдыхает и всеми силами пытается не писать оскорблений по поводу промискуитета и неподобающего для аристократа поведения.

Сириус:

11:23

Всё нормально. Не ссы, я не нажалуюсь матушке.

Мой пиздюк: 11:24 :) Я правда не хочу портить с тобой отношения, Сириус. Сириус тоже не хочет. Не сейчас. Не тогда, когда у них всё только начинает налаживаться.

Сириус:

11:25

Мне казалось, что ты только для этого и родился.

Тревожность сменяется спокойствием, а продуктивность — апатией. И обратно. К полудню вторника, уже после того, как Сириус несколько раз проходит мимо люпиновского кабинета и убеждается, что тот заперт, а профессора всё ещё нет, он уже на пределе. Открывая сообщения и инстаграм по несколько раз в час и закрывая обратно, он пытается принять решение, написать ли ему, поинтересоваться ли, что с ним. Может быть, он серьёзно болен? Может быть, это просто формальный повод, а на самом деле, причина в другом? Может быть, это Сириус виноват в его отсутствии? В итоге, он принимает решение написать. Что-то нейтральное. Просто поинтересоваться.

Sirius_Blck:

Здравствуйте, профессор Люпин! Вас вчера не было на занятии, Лили сказала, что мы не встречаемся на внеурочных сегодня. Всё в порядке?

Часть про то, что он беспокоится, что он ждёт второго тома «Волшебников», и что им нужно поговорить — он стирает. Сообщение висит доставленным и не прочитанным весь день. К вечеру, Сириус уже порывается написать смс или позвонить, но останавливает себя. Это было бы слишком странно. Слишком навязчиво. Несколько раз его тянет открыть чат с Лунатиком, написать ему хоть что-нибудь или перечитать старые переписки. Этого Сириус не делает тоже, потому что знает, что просто не выдержит, что это неправильно и он не должен. Ему хочется заснуть как можно раньше, просто чтобы не думать, чтобы остановить этот болезненный внутренний поток. Но ничего не получается. И он пытается занять себя чем-то — меньше учёбой, ещё меньше — уборкой, и глупыми короткими видео — по максимуму. Среда начинается с того же белого шума в голове. Сириус просыпается с уже знакомым ощущением — будто кто-то сжал его внутренности в кулак. Ожидание непонятно чего становится его перманентным состоянием. Он снова проходит мимо пятьсот пятого кабинета по пути на первую пару. Дверь всё так же закрыта, за ней нет ни света, ни звука. Пусто. На лекции по философии он не слышит ни слова. Его пальцы бессознательно скользят по экрану телефона, разблокируя и блокируя его опять и опять. Никаких уведомлений. Он почти уверен, что сломает кнопку питания к концу дня. Смешно. Лунатик больше не оплатит ему ремонт телефона. Сириус в который раз бездумно водит ручкой по полям тетради, рисуя всякие пакости, когда телефон, прижатый бедром к сиденью, едва заметно вибрирует. Он заставляет себя не смотреть. Его терпение длится примерно две секунды. Вдох-выдох. И он достаёт его под партой, почти злясь на себя за это. На экране светится уведомление. Сердце делает прыжок куда-то в горло. Мир сужается до телефона в ладони. remus.lupin: Здравствуйте, мистер Блэк. Простите, что не ответил вам раньше. Благодарю за беспокойство — да, со мной всё в порядке. Я буду в университете сегодня. Если вы не заняты после пар, зайдите ко мне в кабинет, пожалуйста. Он читает. Перечитывает. В третий раз, в пятый, в сто десятый, выискивая между вежливыми строчками какой-то намёк, признак хотя бы чего-то. Со мной всё в порядке. Зайдите ко мне в кабинет. В груди становится слишком тесно. Он набирает ответ.

Sirius_Blck:

Хорошо, профессор.

И откладывает телефон экраном вниз, осознавая, что весь оставшийся день пройдёт как в тумане. Он в душе не ебёт, что должно значить это сообщение. И в этой неопределённости — самая изощрённая пытка. До конца занятий он не может сосредоточиться ни на чём. Слова преподавателей пролетают мимо, сливаясь в монотонный фон. Он записывает что-то автоматически, не разбирая собственный почерк. Пару раз ловит себя на том, что снова и снова прокручивает в голове это сообщение, надеясь найти в нём пропущенную строчку, скрытый смысл, что-то, что можно истолковать иначе. Если вы не заняты. А он что, блять, может? Да Сириус бы отменил собственные похороны, если бы понадобилось. Он ловит себя на том, что грызёт колпачок ручки, потом резко отстраняется, чувствуя вкус пластика. Припадочное колено снова скачет под партой. Сириус пытается его усмирить, но через пару минут тик опять начинается. Рука машинально тянется к кулону — он почти не замечает этого жеста, пока не чувствует тёплый металл с острыми гранями под подушечками пальцев. Когда заканчивается последняя пара, Сириус выходит из аудитории одним из первых. Коридор шумит, студенты смеются, обсуждают планы: кто-то собирается в торговый центр, кто-то — домой. Всё это проходит мимо него, как будто у него на голове герметичный аквариум. С каждой парой ступенек, приближающих его к кабинету Люпина, сердце начинает колотиться сильнее. И он уже совсем не уверен, что должен сказать. Прежняя мысль — просто признаться — растворяется в голове и резко не кажется такой уж здравой. Как бы там ни было, он оказывается у двери со знакомой табличкой. Но сейчас из-под неё пробивается полоска жёлтого света. Он здесь. Сириус замирает на секунду, делает глубокий вдох, который совсем не успокаивает, и поднимает руку. Три чётких, негромких удара костяшками пальцев по дереву раздаются в висках. Тишина за дверью на мгновение становится абсолютной. Затем — скрип стула, шаги и голос: — Входите. И Сириус входит. Кажется, он не дышит, и точно не смотрит. Не на Ремуса. И точно не в глаза. Но знает, что тот стоит, прислонившись к столу. Взгляд Сириуса бегает по кабинету. И он кажется странным, каким-то полу-пустым. Горшков с цветами стало меньше, нет кружки, вместо неё — картонный стакан из «Моне», нет фоторамки. Нет… Он же не… — Добрый вечер, мистер Блэк. Благодарю, что пришли. — профессор прерывает тишину первым, явно уловив то, что Сириус что-то заметил. Его голос звучит тихо и низко. Так хорошо, что от чего-то хочется умереть. Только сейчас Сириус решается поднять на него взгляд. Ремус выглядит… странно. Он аккуратно одет. Даже хорошо. Слишком. На нём водолазка, заправленная в твидовые брюки, замшевые дезерты, на запястье — часы. Он без очков и идеально побрит. Его кудри уложены. Но что-то не так. Он выглядит выжатым, вымотанным. Словно морщины углубились, словно он осунулся за эти несколько дней. А синяки под глазами — стали заметнее. Весь его внешний вид смешивается в странный противоречивый коктейль, из разряда — я приду на похороны самым стильным. — Здравствуйте, профессор Люпин. — наконец, отвечает Сириус, но связки его предают, и голос звучит хрипло. — Я не мог не прийти. Сириус стоит почти на пороге, не смея сделать и шага, а профессор — и не приглашает войти, не предлагает сесть. Как будто не хочет дальше впускать, или… оставляет возможность быстро уйти. Ремус кивает своим мыслям и улыбается лишь уголками губ. — Я тоже. Он не двигается с места. Не отходит от стола, не делает приглашающего жеста, не сокращает дистанцию. Оставляет между ними слишком много пространства. Пауза затягивается. Ремус смотрит на него внимательно, долго. Не оценивающе, а как-то странно. Наверное, так смотрели туристы на горящий собор Парижской Богоматери. — Я хотел поговорить с вами, — начинает Люпин, и сразу же замолкает, подбирая правильный темп. — Именно поэтому попросил вас зайти. Внутри всё напрягается, как перед ударом. — Я тоже, — отвечает Сириус слишком быстро. — Я… хотел объяснить. Если вы думаете, что я… — он осекается. Сценарий, который он так старательно сочинял, вдруг рассыпается. Ремус мягко поднимает ладонь, останавливая его. — Мистер Блэк, — говорит он негромко. — Пожалуйста. Позвольте мне закончить. Сириус кивает. Сжимает пальцы так, что ногти впиваются в ладони. Ремус выдыхает. Медленно. Тяжело. — Последние несколько дней я много думал, — продолжает он. — о нашей переписке. О том, что я ищу какие-то подтексты, которые вы, вероятно, не вкладывали. О том, что я вас неправильно понял. И о своей ответственности в происходящем. Вот. Началось. Сириус вклинивается: — Вы всё правильно поняли. Ремус смиряет его взглядом. Не осуждающим, скорее терпеливым. Но Сириус захлопывает рот. — Я отдаю себе отчёт, что моё внимание к вам… выходит за рамки допустимого. Независимо от намерений. — Ремус шумно вздыхает и закрывает глаза, на долю секунды дольше, чтобы счесть это просто морганием. — После того, что было между нами в клубе… я дал себе слово держать дистанцию. Но у меня это получается из ряда вон плохо. — он делает паузу, собираясь продолжить. — В культурном обществе это называется «харассмент». Он произносит каждое слово ровно, практически академически. Как будто читает лекцию, но себе самому. — Профессор, это не… — Именно. — кивает Люпин. — Я ваш профессор, мистер Блэк. И, поверьте, я знаю, что это не может быть правильным. Но я хочу быть с вами честным. — его голос становится тише, а произношение приобретает валлийский акцент. — Вы написали мне, что это вас уже не отпустит. Не знаю, что вы имели в виду. Но я знаю, что точно не отпустит меня. — Ремус делает паузу и Сириус замирает на вдохе. — Это вы. И в роли профессора… я больше не могу продолжать. Звук сжимается до одной фразы. Больше не могу продолжать. Всё остальное тонет. Сириус чувствует, как что-то внутри него медленно, аккуратно ломается. Не с треском — с глухим хрустом. Он окидывает полу-пустой кабинет взглядом. Люпин уже всё решил. — То есть… — Сириус делает вдох, но воздуха всё равно не хватает. — Вы увольняетесь? Ремус отрывается от стола и делает шаг вперёд. — Вы не так меня поняли… — Я всё правильно понял, профессор Люпин. — теперь очередь Сириуса заставить его помолчать. — Нет, так неправильно… Ремус, — он сокращает расстояние между ними в два широких шага. — Ты не можешь просто оставить должность… не из-за этого. — Сириус делает глубокий вдох, собираясь со всей своей дерзостью и наглой, обреченной отчаянностью. — Давайте… то есть — давай попробуем по-другому. Не как студент и профессор, а как два человека, которые слишком много думают друг о друге. Просто Ремус и просто Сириус. — Сириус… Приходится проглотить ком, подступивший к горлу от того, как его имя сейчас прозвучало. Приходится проигнорировать то, что Ремус положил ладонь ему на плечо, как-то слишком заботливо. Как неугомонному ребёнку. — Я не особо силён в отношениях, так что почему бы нам не провести эксперимент — просто побудем без ролей вместе, хотя бы… хотя бы неделю, без каких-либо обещаний и обязательств. — Сириус просто не в силах заткнуться и выпаливает всё это на одном дыхании. Как и заметить того, как на него смотрит Ремус, как он сжимает его плечи. — Пожалуйста, пообещай мне… — Конечно! Я обещаю не трепаться об этом на каждом углу — я и так не делал этого прежде, я же не совсем идиот. Ремус закрывает глаза и едва сдерживает не то улыбку, не то смешок. — Я имею в виду, что если ты почувствуешь себя некомфортно, то ты скажешь об этом, и мы всё прекратим. Я клянусь, что моё отношение к тебе останется объективным. Сириус хмыкает, и только спустя пару секунд до него начинает доходить смысл слов. Ремус Люпин сказал что? Он согласен?! С губ срывается невольный смешок. Скорее истерический, чем весёлый. — Или ты. Ты сможешь уйти, если ты поймёшь, что это ошибка. Никаких ожиданий и обид. — Сириус делает паузу. — Поверь, за семь дней я успею тебя разочаровать. Ремус улыбается, но как-то печально. Его руки соскальзывают с плеч. Он подаётся вперёд и нежным движением убирает Сириусу за ухо прядь. Он наклоняется к нему совсем близко, так, что между ними не остаётся и дюйма, и шепчет на ухо. — Ты никогда не сможешь меня разочаровать. Его тёплое дыхание щекочет кожу. По рукам пробегают мурашки. И Сириус просто не может поверить, что это происходит на самом деле. То, что Ремус Люпин только что согласился быть его парнем. Да, только на неделю. И что? Это всё равно полный пиздец. Наверно, Сириус бы заорал, если бы не пальцы, нежно гладящие его щёки. Если бы не поймал взглядом глаза Ремуса, похожие на янтарь в этом тёплом электрическом свете. Только сейчас он понимает, что тоже может к нему прикоснуться. Без промедления, Сириус решает воспользоваться этой долгожданной возможностью, и его руки скользят по груди и плечам, сминая мягкую ткань, ощущая, как под ладонями напрягаются мышцы, как неровно колотится его сердце. Он без слов понимает, что произойдёт через мгновение, и едва успевает проверить, закрыты ли жалюзи. Потому в следующую секунду Ремус сминает его губы своими. И это не про фейерверк, не про бабочек в животе, а про атомный взрыв. Сириус сразу же вовлекается в поцелуй, улавливая их общий темп. Его губы — сухие и расслабленные — быстро становятся влажными. А аккуратные, практически церемониальные прикосновения — требовательными и отчаянными. Хочется рассмеяться, закричать, искусать — что-то дикое и неконтролируемое рвётся наружу от осознания и восторга: это он. Одновременно, как по какому-то знаку свыше, их губы приоткрываются шире, а языки начинают друг друга ласкать. Неторопливо и нежно, скорее дразня. И Сириуса переёбывает от этого ощущения идеального совпадения, от его вкуса, от этого трепета. Под рёбрами становится слишком тесно, приходится приложить усилия, чтобы не разрыдаться прямо в поцелуй. Потому что Ремус на вкус как мятная жвачка и сигареты. Он сладко-горький, тёплый и влажный, и совершенно блядски отзывчивый. И отчего-то это ощущается правильно. Как будто что-то совпало внутри, детали сомкнулись в идеальный пазл. Ремус тянет его к себе ближе, сжимая талию. По инерции они отшатываются назад, и Ремус бьётся о стол. Оба этого будто не замечают, просто становится немного теснее, теплее и ближе. В этом нет никакого изящества, только желание — обоюдоострое и всепоглощающее. Сириусу хочется только трогать-трогать-трогать и трогать его. Это мало похоже на ласку, скорее на жалкую попытку утолить тактильный голод. Хочется оставить следы. Занять территорию. Пометить её, пока есть время, пока эта неделя ещё не закончилась. Пока он — его. Ладони блуждают по желанному телу, сминая и гладя, хватаясь, пока одна рука не останавливается на талии, а другая — не запутывается в непослушных бесконечно прекрасных кудрях. И где-то на грани сознания, в той части мозга, что ещё предпринимает попытки оставаться рациональной, у Сириуса мелькает мысль: это его профессор Люпин обменивается с ним слюной, ласкает губами и языком, глотая стоны и вздохи. И от этого сознания кружится голова, дрожат колени, а бёдра подаются вперёд, притираясь к напряжённому члену через два слоя ткани. Ремус сначала подаётся на встречу, и его ладони опускаются ниже, сжимают задницу через джинсы. Ещё через секунду он отстраняется, тихо шипя. Сириус вздрагивает от резко образовавшегося сквозняка. Стёртую влажную кожу щиплет от воздуха. Он ловит взгляд — мутный и с поволокой. Тёплая янтарная радужка практически растворяется в чёрных зрачках. Ремус не выглядит встревоженным или напуганным, скорее ошарашенным. На пределе. Он тихо смеётся. — Я думаю, нам лучше сейчас немного притормозить. — Ремус произносит вполголоса, а его руки не отпускают Сириуса и на секунду, продолжая гладить и сжимать бока, скорее проверяя, в порядке ли он. — Это так некрасиво с моей стороны — подталкивать вас к непристойностям сразу же на первом свидании, не так ли? — теперь он уже хохочет в голос, довольный собственной иронией. И просто светится от таких странных для него игривости и азарта. Какой же придурок. Сириус то ли фыркает, то ли смеётся, прижимаясь лбом к его плечу, ластясь к теплу, как котёнок. Он не видит, как быстро лицо Ремуса меняется в этот момент. Не замечает, как тот болезненно жмурится, но чувствует, как его пальцы, все ещё цепляющиеся за Сириуса, сжимаются сильнее. Что-то вроде жалкой попытки устоять на земле собственной шаткой реальности, которую тот только что добровольно поджёг.