Зовите меня Стар Шайн, профессор

Должно быть, Сириус ещё ни разу не врывался в стрип с таким энтузиазмом. Нет, он вовсе не хочет находиться здесь сейчас. Разумеется, он предпочёл бы этому свидание с Ремусом (несмотря на то, что он не может себе представить, в каком формате оно могло бы проходить, чтобы их ненароком не увидел никто из знакомых). Тем не менее, не каждый день он приходит в клуб с чётким намерением покинуть это грёбаное чистилище навсегда. Да, это его последний день здесь. План был простым: 1. Выступить и собрать как можно больше чаевых; 2. Выплатить долг (желательно, чтобы у него осталась ещё какая-то наличка, а учитывая деньги от Рега — это будет не так трудно); 3. Сообщить якобы-Бобу, что он его больше здесь не увидит; 4. Собрать манатки, попрощаться с Эваном и Барти, и на крыльях любви лететь к Ремусу, который будет ждать его после; 5. Узнать, что из этого выйдет, если он не облажается на первых четырёх пунктах. Легко. Кстати, о Барти и Эване. Только у двери, ведущей в гримёрку, до Сириуса с запозданием доходит озарение, что он не видел их с тех пор, как… с тех пор, как смотрел на то, как они трахаются, ладно? Это осознание заставляет его резко застыть до, того, как он дёрнет ручку. Они же не будут делать это опять? Не решаясь проверить, Сириус чётко стучит костяшками несколько раз в дверь, перекрашенную уже чёрт знает сколько раз. Сириус замирает, прислушиваясь. Тишина. Ну, почти. Где-то на грани слышимости — приглушённый смех, шорох, потом снова тишина. Слишком подозрительная. Они издеваются. Он стучит снова. Громче. — Войдите, не заперто! — голос Барти звучит подозрительно наиграно. Сириус толкает дверь. Внутри — картина маслом. Крауч сидит на диване, закинув ноги на журнальный столик, с таким видом, будто его пригласили на шоу в прайм-тайм. Эван стоит у зеркала с резинкой для волос в зубах, но в его отражении отчётливо видно, что губы предательски дёргаются. Они оба выглядят так, будто их только что застукали. Или будто это они застукали кого-то другого и теперь готовы заржать. — И что это сейчас было? — не выдерживает Барти и первым прерывает молчание. Эван издаёт какой-то странный звук — не то кашель, не то смешок, и тут же принимается собирать длинные вьющиеся волосы на затылке, старательно делая вид, что он не принимает никакого участия в данном разговоре. Сириус захлопывает дверь, бросает рюкзак и без промедления начинает раздеваться, не уходя за ширму. — Манеры. Представьте себе. — Ты вошёл в новую роль из-за профессора? Скромный мальчик из приличной семьи, — не отрываясь от собственной причёски, бросает Розье. Сириус не сдерживает себя в том, чтобы закатить глаза. — Очень смешно. Превосходно. Эти две недели внутри Сириуса теплилась надежда, что они безмолвно решат притворяться, что этого никогда не было. Они уже переписывались после и, казалось, что все и правда решили об этом забыть. Но, разумеется, у Сириуса всё не может быть просто. И, очевидно, они уже успели всё обсосать. — О, с каких это пор у тебя появились манеры? — самодовольно протягивает Барти и приподнимает брови, в его голосе звенит едва сдерживаемое веселье. — С тех самых, как понял, что у некоторых есть проблемы с выбором места для перепихона, — между делом отвечает Сириус, бросая куртку и футболку на диван рядом с Краучем. — Решил не травмировать психику. Тот слишком громко фыркает. — О, не надо делать вид, что ты невинная жертва обстоятельств. — А кто жертва, Бартемиус? Ты? Без толики стеснения Сириус снимает кеды, расстёгивает ширинку и спускает джинсы. Барти оборачивается резко, и его взгляд невольно встречает лобок. Он поднимает глаза медленно, словно скользя по обнаженной коже, словно пересчитывая татуировки, которые он видел уже не один десяток раз, пока их взгляды не пересекаются. Сириус одаривает его деланной ехидной улыбкой. Ни к чему сейчас терять лицо. Молчание длится долю секунды. Барти смотрит испытующе, щурится и его челюсть едва заметно напрягается. Все звуки в тесном, пропахшем сыростью и травкой помещении, испаряются. Затихает даже возня Эвана у гримёрного столика. Он не оборачивается на них, но точно следит за происходящим в зеркало. — Просто признайся, что тебе не просто понравилось. Барти произносит это с лёгкостью, но Сириус знает его достаточно хорошо, чтобы услышать в голосе остроту. Это не вопрос. Это вызов. Сириус не торопится с ответом. Он натягивает шорты — медленно, демонстративно не обращая на Барти внимания. Чёрная кожа привычно сдавливает мошонку, но он игнорирует ощущение. Сейчас важнее другое — выиграть паузу. Собраться. Улыбка на его лице становится шире. Немного слишком. — Понравилось? — он наклоняет голову, будто всерьёз обдумывает ответ. — Не то слово. Сириус делает шаг ближе к Барти, не разрывая зрительного контакта, и как ни в чём не бывало тянется за харнессом, лежащим за ним. — Мне жутко понравилось смотреть как Эван натягивает тебя, — наконец, в голосе появляется та самая интонация — тягучая и опасная. — он был богоподобен. — добавляет Сириус, и его взгляд плавно, почти небрежно, скользит к Розье. Тот улыбается — уголком рта, с вызовом, который трудно не заметить. И Сириус замечает его. Подходит к зеркалу. Он не планировал краситься сегодня, но ему хочется побесить Крауча — быть ближе к Эвану, чем тот сейчас. Поэтому он щёлкает пряжкой харнесса, берёт чёрный карандаш для глаз и делает макияж. — М-м-м, вот это уже ближе к правде, — Барти откидывается назад, разглядывая их с интересом. Эван, наконец, заканчивает возиться с волосами. — Ближе к фантазиям, — лениво уточняет он. — Сириус бы не продержался с нами дольше пяти минут. Невиданное оскорбление заставляет зависнуть перед зеркалом и перевести взгляд на наглеца в отражении. — Зависит от того, с кем. — О, — Эван приподнимает брови и его лицо светится азартом. — Уже выбираешь? — А должен? Теперь пауза становится ощутимой. Не неловкой. Заряженной. — Ты серьёзно сейчас подкатываешь к моему парню? — интересуется Барти, и в его голосе нет обиды — только предвкушение. — А ты ревнуешь? — не без доли шутки в голосе отвечает Сириус. Крауч поднимается с дивана плавно, хищно — и внезапно оказывается слишком близко. От него пахнет табаком и чем-то сладким, и он практически вклинивается между ними. — Какой-то ты слишком любвеобильный сегодня. Неужели профессора тебе недостаточно? Эта фраза ощущается как щелчок по носу. Отрезвляюще. Кажется, он и правда заигрался. Сириус оборачивается резко, всем корпусом, и смеётся в голос. — Не надейся. Он не сможет меня разочаровать. Напряжение ощутимо спадает, но Барти не намерен отступать. — То есть ты хочешь сказать, что сейчас заигрываешь с нами, потому что ты полностью удовлетворён? — голос Крауча сочится скептицизмом. Внутри что-то неприятно щёлкает. Сириуса нельзя назвать полностью удовлетворенным уж точно. Но у Ремуса ещё просто не было возможности себя проявить, ладно? Сегодня они обязательно наверстают упущенное. Этим двоим знать такие подробности необязательно. Эван тихо хмыкает и будто теряет интерес к происходящему — возвращается наводить марафет. — О, я заигрывал с вами? Я думал, мы просто шутим. — Сириус делает самое невинное лицо. — Не хотел давать ложных надежд. Тем более… — он делает паузу. — тем более сегодня мой последний день здесь. Лицо Барти резко теряет веселье, Эван оборачивается на них. — И ты не сказал? — голос Розье звучит совсем не так, как прежде. Ниже и серьёзнее. Сириус пожимает плечами небрежно. Так, словно они не провели здесь каждые выходные за последние полгода. Так, словно это не значило ничего. — А что тут говорить? — он делает шаг в сторону и оборачивается к зеркалу, поправляя волосы перед выходом. — Это же было временно. Найду что-то получше. — Или уже нашёл — кого-то, — хмыкает Барти, — похоже, ты серьёзно втрескался, придурок. Уже на пороге Сириус оборачивается. Эти двое выглядят как-то непонятно. Не столько раздосадованными его уходом. Скорее как пара подростков, оставленных без карманных денег и компьютера в качестве наказания. — Похоже, вы оба окончательно меня заебали, — хохочет Сириус беззлобно и покидает гримёрку. — И не надейся, что ты так просто от нас отделаешься! — уже в коридоре его догоняет крик Эвана. На самом деле, он и не надеялся. И улыбка, всё ещё дерзкая, но уже более тёплая, остаётся с ним, когда он выходит на сцену. Музыка бьёт раньше, чем он успевает выйти. Глухо. Тяжело резонирует на ушных перепонках. Сегодня она звучит иначе. Не как приглашение. Скорее как торжественный финальный аккорд. От этой мысли становится страшно на долю секунды. Странно. Как сделать шаг в темноту. Но звук отрезает его от реальности. Сириус даже не вслушивается. Выходит в пятно света и на секунду закрывает глаза. Прожектор выхватывает его резко — почти грубо. Без прелюдий. Без красивого появления. Просто — вот он. Целиком. Он больше не ищет Ремуса в толпе. Бит ложится под кожу, и тело подхватывает его на автомате. Каждое движение отточено до совершенства, до скуки, до оскомины. Прогиб. Шаг. Взгляд исподлобья. Рука скользит по груди, задерживается на ремне, дразнит, даёт ложные обещания. Зал плавится в ответ. Кто-то свистит. Кто-то выкрикивает его имя — сценическое, чужое. Он слишком давно не слышал это «Стар Шайн». Кто-то тянется, чтобы шлёпнуть, и Сириус позволяет — в последний раз. Мальчикам это нравится. Под ремень сапога прилетает купюра-другая. Он обводит взглядом знакомые лица. Регулярные клиенты. Те, кто приходит каждую неделю. С кем-то из них он трахался. Кто-то запомнил его имя. Кто-то никогда не запомнит ничего, кроме его тела. Он не будет скучать. Свет режет его на фрагменты. Тело двигается в такт: быстрее, жёстче. Металл шеста приятно-холодный под ладонями. Он обхватывает его бёдрами, уходит в поворот, прокатывается вокруг оси — резко, без излишней плавности, но с детским азартом, будто на карусели катается. В этот момент он ловит себя на том, что улыбается. Не рабочей улыбкой — а самой что ни на есть настоящей. Потому что это действительно последний раз. Потому что через час он выйдет на парковку, сядет в машину к Ремусу и больше никогда сюда не вернётся. Потому что он выбрал это сам. Сириус чувствует, как страх неизвестности растворяется, и понимает, что действительно светится. И публика это чувствует тоже. Мальчики щедро обсыпают его деньгами, не подозревая, что никакого Стар Шайна больше нет. Это ощущается как небольшое жульничество. В целом, Сириусу плевать. Какая им разница, какой товар сегодня выставлен на полке? Музыка затихает. Свет гаснет. Сириус стоит посреди сцены, тяжело дыша, и чувствует, как на лице всё ещё держится эта дурацкая улыбка, от которой уже сводит щёки. Он быстро собирает чаевые, не пересчитывая. Раскланивается на прощание — небрежно, почти насмешливо. И уходит со сцены, не оборачиваясь. Гримёрка встречает его духотой от лампочек и голосами — как будто сцена так и не закончилась, просто стала теснее. Эван сидит на диване, листая что-то в телефоне, Барти перед зеркалом заканчивает очередной шедевр на собственном лице — его выступление следующее. Сириус захлопывает дверь плечом, кидает деньги на стол. Кожа лица горит, и он трёт щёки ладонями, возвращая себе нормальное состояние. Во рту пересохло — бутылка воды на столешнице оказывается как нельзя кстати. — Ну как? — интересуется Барти, даже не оборачиваясь. Сириус торопливо снимает с себя харнесс и тянется за влажными салфетками. — Вроде неплохо, — отвечает второй, стирая с кожи пот и косметику. — Как ты думаешь, кто-то заметил, что я был подозрительно довольным? — Они не заметили ничего, кроме проколотых сосков и сладкой попки в кожаных шортах. — бросает Эван, не отрываясь от телефона. — Как и всегда. Сириус хохочет и натягивает футболку. Дверь распахивается без стука. — Блэк, — голос менеджера режет по ушам. — Третий и девятый столик. Оба ждут тебя на приватный танец. — он затыкается, уловив несостыковку. — Куда это ты уже вырядился? Сириус даже не оборачивается. Он сбрасывает стрипы, расстёгивает ширинку, снимает шорты, как ни в чем ни бывало. — Я не пойду. Наступает пауза того самого типа, после которой обычно становится хуже, чем было до этого. — В смысле «не пойдёшь»? — с недопониманием переспрашивает якобы-Боб, заходя внутрь и захлопывая за собой дверь. — Ты всё ещё на работе. Сириус берёт честно заработанные со столешницы и пересчитывает. Слишком спокойно. Можно сказать отстранённо. — Уже нет. — купюра, другая, третья — как от сердца отрывает, но протягивает их менеджеру. — Вот остаток моего штрафа. Закрываю долг. Тишина в гримёрке становится осязаемой. Барти замирает с кисточкой в руке. Эван отрывает голову от телефона. Боб даже не смотрит на деньги. — Ты сейчас серьёзно? — в голосе появляется смешок, короткий и злой. — Ты решил, что можешь просто… оскорбиться и свалить? Сириус пожимает плечами, как будто речь о чём-то обыденном, он откладывает деньги на стол (ну не стоять же ему с протянутой рукой?) и продолжает одеваться. — Примерно так это и работает. Он быстро печатает сообщение Ремусу.

Сириус:

23:15

Я заканчиваю. Ты приедешь?

— Нет, не работает, — Боб делает шаг ближе и его лицо наливается краской. — Что за хрень ты несёшь? У меня гости ждут танец. Они платят. — он делает вдох и пытается изобразить деловито-серьёзную интонацию. — Ты сейчас же прекратишь свои детские истерики, переоденешься и пойдёшь отрабатывать. Неожиданно вмешивается Эван. — Я схожу, — он смотрит на менеджера, и в его голосе нет ни вызова, ни покорности. Просто констатация факта. — Третий и девятый столики? Сириус отрывается от разворачивающейся сцены — в руках вибрирует телефон. Сообщение от Ремуса. Самый сексуальный мужик в мире: 23:16 Я тебя жду. Не спеши То, что Люпин и правда приехал встречать его из стрипа вызывает очень неуместную улыбку. Сириус пытается сделать серьёзное лицо, но получается с трудом. Боб переводит на Эвана прожигающий взгляд. — У тебя выход сразу после Крауча. — Успею, — отмахивается тот. — Ты же не пойдёшь сам перед ними жопой вилять? Барти прыскает слишком громко. Картина того, как этот потный, вечно недовольный мужик пытается соблазнительно двигаться перед клиентами, на секунду встаёт перед глазами — и это настолько плохо, что даже хорошо. — Вот уж не советую, — сквозь хохот бросает Барти. — Упадёт репутация заведения. Якобы-Боб переключается на него. — А тебя не спрашивали, Крауч, пиздуй. Реплика вызывает у него новый приступ смеха. — Адьёс! — и на пороге Барти чмокает Эвана в щёку — быстро, привычно. — Ты мой герой, — бросает он и исчезает в коридоре. Наконец, Боб забирает деньги, внимательно пересчитывает, бормоча себе что-то под нос из разряда: «Все как с ума посходили». Удостоверившись, что Сириус его не нагрел, он кивает. — Розье, иди покажи, что такое профессиональное отношение к работе. — а произносит он таким тоном, будто это он самолично принял это стратегическое решение. — Блэк, жду тебя в кабинете. Обсудим твои фантазии об увольнении. — бурчит он и не оставляет и секунды на возражения — разворачивается и выходит, демонстративно хлопая дверью. Эван тихо хихикает с этого жеста. Сириус уже складывает вещи и деньги в рюкзак, когда второй к нему обращается. — Поспеши. Твой секси-препод, наверное, уже весь извёлся. Сириус поднимает на него взгляд — Розье уже в дверях, поправляет обтягивающий топ перед выходом. — Эван, — он смотрит на него и видит не просто до опиздения красивого парня и талантливого танцора, но и друга, который так просто вступился за него, не задумываясь. — Спасибо, что прикрыл мою задницу. Тот закатывает глаза, но кокетливо улыбается. — Никаких проблем. Мне не помешает подзаработать. Уже в дверях, Эван оборачивается и интересуется: — Ты прошёл скрининг? Вопрос кажется нормальным и странным одновременно. Да, это Эван напомнил о необходимости анализов, но с чего бы ему об этом вспоминать? — Я чист как девственная слеза, — не без доли иронии отвечает Сириус. — Отлично. Я рад, — кивает второй с тёплой улыбкой и удаляется. Сириус закидывает рюкзак на плечо, мысленно прощается с гримёркой и выходит в коридор. Стены здесь всегда казались ему слишком узкими, а лампочки под потолком — слишком тусклыми. Сегодня они выглядят просто старыми. Никакими больше. Кабинет менеджера находится в конце коридора, за тяжёлой деревянной дверью без табличек. Сириус толкает её без стука — зачем теперь церемониться? Тот самый мужчина, имя которого Сириус так и не удосужился узнать, сидит за столом, листая какие-то бумаги. При его появлении поднимает голову, и лицо его становится кислым. Несколько секунд он молчит, разглядывая вошедшего с тем самым выражением, от которого раньше хотелось съёжиться. Сейчас — нет. — Ну давай, — наконец бросает он, кивая на стул. — Удиви меня. Расскажи, что это за цирк ты устроил. Сириус пожимает плечами, вытаскивает из рюкзака ручку. — Никакого цирка. Просто ухожу. Менеджер щурится, раздосадованный отсутствием ожидаемой драматической сцены, но спорить не принимается. Он копошится в ящике стола, достаёт пожелтевший бланк заявления и протягивает его Сириусу. — Ну, пиши. Сириус даже не садится, нагибается над столом и торопливо карябает: фамилию, имя, дату. «Прошу уволить меня по собственному желанию». Подпись. Почерк выходит чуть кривее обычного, но это неважно. Убедившись, что нигде нет ошибки, Сириус протягивает заявление. Боб его принимает, и в его взгляде постепенно проступает что-то новое. Не злость. Скорее — уязвлённое самолюбие. — Думаешь, это красиво? — не выдерживает он, когда дочитывает последнюю строчку. — Собрать шмотки и свалить без предупреждения, как только штраф выплатил? — А что в этом некрасивого? — Всё, — Боб откидывается на спинку стула, и пластик жалобно скрипит. — Ты здесь полгода работаешь. Я тебя на фулл-тайм вывел. Долги прощал, когда ты в жопе сидел. А ты мне сейчас — до свидания? Сириус фыркает. — И что, мне теперь торчать здесь пожизненно? — он уже направляется к двери. Задерживаться здесь нет желания и секундой дольше. — Это необдуманное решение, — продолжает Боб, уже жёстче. — Через неделю приползёшь обратно. Все приползают. Думаешь, тебя где-то ещё ждут с распростёртыми объятиями? — его голос становится тише. — Никто не будет платить тебе такие деньги за то, что ты просто крутишься на шесте. На мгновение Сириус замирает. Внутри что-то неприятно скручивает. Он старается не придавать этому никакого значения. Просто поправляет рюкзак и оборачивается, одаривая менеджера ядовитой улыбкой. — Если тебе так легче спать по ночам — думай как хочешь. И он выходит за дверь. Вслед ему прилетает: — Не строй из себя недопонятого героя, Блэк! Ты просто сбегаешь. Все эти слова не имеют ровным счётом никакого веса. Потому что Сириус физически чувствует, как ему становится легче. Он сделал это. И каждый шаг даётся легче предыдущего. Сириус толкает дверь служебного выхода, и холодный ночной воздух бьёт в лицо. После душного клуба это ощущается чем-то нереальным. Парковка почти пуста. Тусклый фонарь мерцает где-то справа, выхватывая из темноты мусорные баки и разрисованные стены. Сириус делает несколько торопливых шагов в сторону главной улицы, как едва не сталкивается с Питом, таким же спешащим, но в обратном направлении. При виде Сириуса он на секунду замирает, будто тот застал его за чем-то запрещённым, но быстро берёт себя в руки и тушит бычок об урну. — Звёздочка! — голос Петтигрю звучит чуть выше обычного. — Ты сегодня рано закончил. Сириус поправляет лямку рюкзака, невольно улыбаясь обращению. В клубе его никто так не называет, даже Эван и Барти, но почему-то Пит иногда выбирает это имя. — Закончил — это мягко сказано. Я вообще-то… — он на секунду запинается, пытаясь прочувствовать, как это прозвучит вслух. — Уволился. Пит замирает. А потом его лицо расплывается в улыбке — странной, какой-то ехидной. Будто от сообщения этой новости он только что выиграл на спор двадцатку. — Вот как? — с азартом протягивает он, и этот тон Сириуса приводит в полное замешательство. — Ну да, — он смотрит на второго, пытаясь найти причину такой реакции. — А что такое? — Да ничего, — Пит вдруг становится серьёзным, но в глазах всё ещё пляшут какие-то черти. Он делает шаг вперёд и хлопает Сириуса по плечу — легко, почти по-дружески. — В таком случае поспеши. Твой главный фанат уже совсем тебя заждался. Сириус открывает рот, чтобы спросить, что это всё должно значить, но Пит тут же ретируется и быстрым шагом идёт к служебному входу. — Пит! — окликает его Сириус. — Пит, погоди! Тот оборачивается на секунду, машет рукой — мол, всё, давай, не задерживайся — и исчезает за дверью. Сириус стоит посреди парковки, хмурясь. В ушах шумит. Пит никогда не интересовался его личной жизнью. Они вообще редко говорили о чём-то, кроме музыки или его любимых сериалов. Откуда он знает про Ремуса? Мысль о том, что Пит мог видеть их вместе, или, что хуже — Ремус каким-то образом связан с этим местом больше, чем Сириус знает, настырно мельтешит в сознании. Но быстро отходит на задний план, из-за того, что её отгоняет участившийся пульс, как только на глаза попадается серый Hyundai, припаркованный неподалёку от главного входа. Сириус смотрит на авто несколько секунд — фары погашены, но водитель внутри — силуэт за рулём едва различим в темноте. Ноги сами несут навстречу, и в этот момент дверь машины распахивается — из неё показывается Ремус. Без спешки — но слишком быстро для человека, который просто ждал. В свете фонаря его лицо кажется более мягким, почти домашним. — Привет, — произносит он тихо, и в голосе проскальзывает что-то тёплое, граничащее с облегчением, как будто у Сириуса был вариант не прийти. Ремус делает шаг навстречу и тянется к нему — рука ложится на плечо, вторая касается щеки. Он наклоняется для поцелуя, и Сириус чувствует пряный запах его парфюма вперемешку с сигаретным дымом и мятной жвачкой, тепло его ладоней и близость. Он ждал этой встречи слишком сильно, но сейчас в его голове всё ещё гудят слова Пита. Эта странная улыбка. — Погоди. И Сириус его притормаживает. Не резко. Просто кладёт ладонь Ремусу на грудь. Тот замирает. Не отшатывается — просто останавливается на расстоянии, слишком коротком, чтобы стать отстранённым. — Всё в порядке? — спрашивает он, тревожно всматриваясь в лицо Сириуса — тот неуверенно кивает в ответ, разрывает объятия и садится на пассажирское сидение. Ремус возвращается в машину и заводит двигатель. Всё как будто нормально, но взгляд скользит по салону нервно и внимательно, будто Сириус хочет найти красные стринги любовницы под сиденьем. Но он находит другое — стойкий запах табачного дыма. — Ты курил только что. — не вопрос — утверждение вырывается раньше, чем он успевает обдумать. — Один? Ремус смотрит на него с лёгким недоумением. — Нет, встретил друга. — отвечает он медленно. — А что такое? Пазл нехотя начинает складываться в голове. — Я… — Сириус выдыхает, отводит взгляд на секунду, потому что спинным мозгом чувствует, что ступает на скользкую дорожку. — Только что столкнулся с нашим звукарём. Питом. Пауза. Очень короткая. Но достаточная, чтобы Ремус напрягся. Сириус поднимает глаза обратно. — Это он — твой друг? Тишина длится ровно секунду. Может, две. Ремус смотрит на него спокойно, но Сириус успевает заметить, как что-то меняется в его лице. Он не отводит глаз, но взгляд становится чуть тяжелее. — Да, — Ремус кивает, и в его голосе появляется та самая интонация — слишком спокойная и обдуманная. — Мы учились вместе. — и чтобы придать своим словам меньше значения, Ремус трогается с места — выезжает с парковки. Сириус чувствует, как внутри что-то неприятно щёлкает. — И ты не подумал сказать? — он старается, чтобы голос звучал ровно, но негодование рвётся наружу. — Он работает в клубе, где я танцую. Где мы… — он запинается. — Где мы… встретились. Более подходящего слова подобрать не удаётся. Ремус молчит. Его пальцы на руле едва заметно напрягаются, когда он выворачивает на дорогу. — Это он сказал мне, — наконец произносит Люпин. — Про клуб. Сириус моргает. — Что? — Перед тем, как я тогда пришёл. — Ремус говорит аккуратно и медленно, взвешивая каждое слово. — Пит обронил, что ты там работаешь. Это была случайность. — он тяжело вздыхает. — Я не знал. До этого. Нервный смешок непроизвольно срывается с губ. Сириус с первой лекции после ночи в привате знал, что профессор оказался в клубе не случайно, что он знал, кого там увидит. Но получить напрямую подтверждение этой догадки ощущается как-то неправильно. Странно. Легче было считать, что это всё просто странное стечение обстоятельств. Что их свела сама судьба или типа того. — И ты решил, что лучший способ познакомиться со своим студентом поближе — воспользоваться ситуацией и заказать приватный танец? — Сириус не спрашивает. Скорее констатирует. И обвиняющая интонация неизбежно просачивается в слова без прямого желания. Ремус не начинает оправдываться. Он оборачивается, на секунду отрывая взгляд от дороги, и в его глазах Сириус видит что-то, от чего внутри всё переворачивается. И возникает необъяснимое желание отмотать время назад, чтобы этот разговор никогда не начинался. — Я… — он начинает говорить, но, наверное, впервые за всю жизнь не находит правильных слов. — Да. Ты прав. — мысленно Ремус принимает какое-то явно сложное решение и кивает себе. — Я знал, что делаю. И знал, что это неправильно. Но это не оправдание. — он продолжает говорить, стараясь не слишком отрываться от дороги. — Преподаватель, который приходит в стрип-клуб к своему студенту, чтобы… Он не заканчивает. Только качает головой, и в этом жесте — столько отчаяния, что Сириусу становится не по себе. — Мне просто захотелось тебя увидеть. И узнать, что из этого выйдет. Я не думал, что всё выйдет вот так, — он сглатывает, — точнее… конечно, в глубине души я надеялся на это. Глупо было бы отрицать. Сейчас этот мужчина, его профессор, который всегда казался таким собранным, таким уверенным, сидит рядом и превращается в подростка, которого в три часа ночи родители застали за просмотром фильмов для взрослых. И Сириус вдруг понимает, что Ремус не играет. Он действительно считает, что совершил нечто ужасное. И это… это настолько абсурдно, что хочется рассмеяться. — Ты серьёзно? — вырывается у Сириуса. — Ты сейчас сидишь и переживаешь, что пришёл в клуб? — он поворачивается к Ремусу, пытаясь поймать его взгляд. — Я там работал, Ремус. Это была моя работа. Ты не… ты не украл меня, не соблазнил, не… — он запинается, подбирая слова. — Не воспользовался мной. Я сам тебя… Сам тебя что? Довёл? Хотел трахнуть? Сириус не решает заканчивать эту мысль. В салоне становится тихо. Ремус смотрит на дорогу, но заметно, как он напряжён. — Я не жду, что ты это поймёшь, — наконец произносит Люпин. Голос его становится совсем тихим. — Но я хочу, чтобы ты знал: для меня это никогда не было просто… услугой. Сириус смотрит на него несколько секунд. На этого странного, нелепого, прекрасного мужчину, который умудряется чувствовать себя виноватым за то, что пришёл в стрип-клуб за тем же, за чем и все. За то, что захотел того, кого и положено хотеть. За то, что… Он сдаётся. Потому что если сейчас не остановить этот цирк, Ремус будет казнить себя до самого дома, в лучшем случае. А в худшем — до конца жизни. — Ладно, — Сириус выдыхает, и в голосе проскальзывает смешливая нотка. — Ладно, профессор. Я понял. Ты ужасный, развратный, порочный человек, который совратил невинного студента прямо в стрип-клубе, заплатив ему за это, ещё и оставил на чай. Ремус бросает на него короткий взгляд, и в его глазах мелькает что-то похожее на растерянность. — Сириус, я… Тот не выдерживает и смеётся. Громко, искренне, от души. Ремус смотрит на него, и в его лице проступает что-то неуверенное, почти испуганное. — Я не понимаю, что смешного… — Всё, — Сириус вытирает поступившие слёзы. — Всё смешно. Ты смешной. Ты… Машина останавливается на красный свет. Сириус смотрит на Ремуса, на его напряжённые плечи, на руки, вцепившиеся в руль, на лицо, которое сейчас выглядит так, будто ему вынесли смертельный приговор. И внутри у Сириуса что-то щёлкает. Жалость? Нежность? Он не знает, как это назвать. Но он тянется к Ремусу, кладёт ладонь ему на щёку, поворачивает к себе, и, не давая опомниться, целует. Нежно. Медленно. Не так, как в привате или в кабинете. Сейчас — по-другому. Спасительно. Как будто он не доказывает что-то, а просто возвращает то, что прервал ранее. Ремус замирает на секунду, а потом выдыхает прямо в губы, и напряжение сходит с его плеч так явно, что это чувствуется физически. Они отрываются друг от друга только когда загорается зелёный. Сириус возвращается на своё место и продолжает улыбаться. — Ладно, — говорит он мягче. — Спасибо за честность. Я знаю, что это было нелегко. Но крысятничества Пита я не забуду. — Ремус открывает рот, чтобы добавить что-то ещё, но Сириус его перебивает. — Кстати, он больше не сможет тебе докладывать, чем я занимаюсь. Я сегодня уволился. Ремус бросает на него быстрый взгляд. В его глазах мелькает удивление — и что-то ещё, чему Сириус пока не может подобрать названия. — Да? — Не подумай, что из-за тебя. — отнекивается Сириус, хотя это, очевидно, не правда. — Менеджер в край ахуел. Я делаю им кассу каждые выходные, а этот мудозвон вздумал меня штрафовать. Удачи ему найти мне замену. Ремус ничего не говорит несколько секунд, и Сириус чувствует, как его взгляд время от времени скользит по лицу, будто ищет какой-то ответ. — В таком случае, я рад, — наконец озвучивает Ремус, и в его голосе слышится едва заметное облегчение. — Не потому что… — он делает паузу, подбирая слова. — Я просто рад, что ты сам так решил. Сириус фыркает, пытаясь скрыть неожиданно подступившее тепло в груди. — Не думай, что я это сделал, потому что рассчитываю на твою помощь. У меня уже есть пара вариантов. — он начинает загибать пальцы, чувствуя, как внутри разгорается что-то похожее на азарт. — Книжный у парка. Кофейня на Рассел-Сквер. Музыкальный магазин на Блумсбери. Там есть вакансии. Я уже присматривался. Ремус слушает, и Сириус замечает, как на мгновение его лицо застывает, прежде чем уголки губ приподнимаются в лёгкой улыбке. — Это всё хорошо, — говорит Ремус, сворачивая на знакомую улицу. — Но, может, не стоит торопиться? Сириус удивлённо поднимает бровь. — Не торопиться с чем? С работой? Мысленным усилием приходится заставить себя не начать очередную гневную тираду о том, что Ремус понятия не имеет, в какой он жопе. И что в клубе он танцевал полу-голым не от хорошей жизни, а потому что ему действительно нужны деньги, потому что жить на улице в планы пока что не входит, а Ремус Джон Люпин пока не спешит с предложением о переезде и полном обеспечении, так что не ему решать, когда Сириусу пора начинать искать работу. Этот вечер по плану должен был быть наполнен чем-то более приятным, чем внеочередной скандал. Сириус всё ещё хочет, чтобы эти отношения продлились дольше, чем одну неделю. Он всё ещё хочет понравиться Ремусу. И, конечно, он очень хочет наконец-то потрахаться. И вряд ли Люпин даст ему, если их общение будет состоять на восемьдесят процентов из ссор. Лишь поэтому Сириус затыкает себя. Весь этот мысленный поток занимает долю секунды, хотя кажется, что Сириус убеждает себя уже вечность. — С работой, которая не имеет к тебе никакого отношения, — Ремус деликатно его поправляет. — У тебя скоро сессия. Может, пока стоит сосредоточиться на учёбе, а работа… — он делает паузу. — Я подумаю, что с этим можно сделать. Сириус смотрит на него, пытаясь понять, куда он клонит. — Что ты имеешь в виду? — Ты хочешь стать писателем, — говорит он, и это звучит не как вопрос. — И это твоё призвание, Сириус. Я читал твои рукописи, ты по-настоящему талантливый человек. — он делает паузу, и в его голосе появляется профессорская интонация, но сейчас она звучит не назидательно, а почти ласково. — Вместо того, чтобы размениваться на случайные подработки, может, стоит подумать о том, как начать действительно писать. Сириус открывает рот, чтобы возразить — что-то про про то, что надо на что-то жить, про то, что писатели не зарабатывают первое время. Но слова застревают в горле. Потому что Ремус смотрит на него так, будто видит что-то, чего сам Сириус в себе не замечает. Или боится заметить. — Ладно. — кивает он. — Я тебя услышал. А теперь, вези меня домой поскорее. Я голодный, как волк. — Я как раз заехал по дороге, — говорит Ремус с улыбкой. — Взял еды. Подумал, что ты проголодаешься к вечеру. — он бросает на Сириуса быстрый взгляд. — Ты… не передумал? Сириус тихо смеётся, устраиваясь удобнее в сиденье. — Серьёзно? — он косится на него с насмешкой. — Даже не думай, что сможешь от меня избавиться раньше, чем закончится эта неделя. Машина останавливается у дома. Ремус глушит двигатель и на секунду замирает, будто не спешит разрывать это странное, тёплое пространство внутри салона. Потом тянется назад, нащупывает на заднем сиденье бумажные пакеты и рюкзак. Сириус наблюдает за этим краем глаза и тихо хмыкает, наблюдая, как профессор Люпин, выйдя из салона, перекидывает чёрный потрёпанный рюкзак через плечо. В одной руке у него пакеты с едой, во второй — ключи, и он выглядит… обычно. Как любой другой человек, который пришёл в гости. Картина, которую стоило бы повесить в рамку. Странно. И почему-то приятно. Они поднимаются молча. Лестница узкая, свет тусклый, где-то на пролёте пахнет старой краской и соседским ужином. Желудок предательски урчит. Сириус открывает дверь и первым заходит внутрь, щёлкает выключателем, и тусклый свет выхватывает знакомый хаос: разбросанные конспекты, плакаты, прикрывающие потёртые стены, невыключенные гирлянды, банки от энергетиков на единственном подоконнике, смятое одеяло, так и не убранное с утра. Комната встречает их привычной теснотой. Машинально Сириус отпихивает ногой ботинки в сторону. Ремус проходит следом, оглядывается — спокойно, без той неловкости, которой Сириус ожидал. — У тебя мило, — говорит он. Сириус цокает языком, сбрасывая кеды. — Не ври. Это даже близко не мило. Это конура, в которой я едва помещаюсь сам. — он кивает на кухонный стол. — Ставь пакеты туда. Я сейчас… — Я не вру, — Ремус перебивает его спокойно. Он ставит пакеты аккуратно, будто боится что-то сломать. — Когда я учился, я жил в общежитии. В комнате на четверых. С одной розеткой на всех и вечно сломанным душем. — он оборачивается, и в его глазах мелькает что-то тёплое. — О таких хоромах я тогда мог только мечтать. Сириус застывает с курткой в руках, не ожидав такого ответа. — Да? — хмыкает он. — Не верится. — Ты многого обо мне не знаешь, — спокойно отвечает Ремус, снимая пальто. Почему-то становится неловко. Не за квартиру — за то, что он только что пытался оправдаться за неё перед человеком, который жил в общежитии. Если подумать, Сириус не так-то плохо устроился. Просто он с детства привык к другому. Как вырос Ремус, Сириус не знал. Сейчас он выглядит так, словно всегда был в достатке. — Может быть, — кивает он, отводя взгляд. — Проходи, чувствуй себя как дома. Ремус не двигается с места. Он смотрит на Сириуса, и в его взгляде появляется что-то новое — заботливое, почти отеческое. — Ты, наверное, хочешь в душ, — говорит он мягко. — Иди. Я пока разберусь с едой. Сириус уже открывает рот, чтобы сказать «да», но притормаживает. Он действительно хочет. Он чертовски нуждается в этом. Но… Уже за полночь. Наверняка, у них около часа или вроде того. И Сириус точно не хочет тратить время на душ. — Ты не спешишь? — спрашивает он, стараясь, чтобы голос прозвучал небрежно. — Домой там… Ремус поднимает на него глаза. На секунду в них мелькает что-то тревожное. — Я думал… — он делает неловкую паузу. — Смогу ли остаться на ночь? Если ты не против. Сириус усмехается, пряча слишком восторженную реакцию. Потому что ночь с профессором Люпином — это больше, чем он рассчитывал. — Я против? Серьёзно? — он замолкает на секунду, обдумывая. — А как же сын? Ты говорил… — Всё в порядке, — Ремус улыбается нежно, и в его голосе появляется какая-то благодарность. — Я предупредил. Невольно, Сириус подхватывает эту улыбку. Хотя в голове начинают роиться мысли о том, что это немного странно, что Ремус оставляет ребёнка ради него. Он вызвал няню? Может, оставил Тедди на бабушку или… на мать? Он отгоняет эти идеи как можно скорее. Сейчас это не так неважно. — Тогда хорошо, — кивает он. — я быстро в душ. И, пока Ремус расправляется с пакетами, Сириус лихорадочно роется в шкафу в поисках стираных пижамных штанов (конечно, кондиционером пахнут те, которые плюшевые и с Хеллоу Китти) и футболки (он выбирает обрезанную, с широкими проймами, потому что уверен, что в ней будет выглядеть сексуальнее). Параллельно он прикидывает, не будет ли эффектнее, если из душа он выйдет в трусах или в одном полотенце без них, но решает, что это слишком отчаянный шаг. Он ныряет в ванную, закрывая за собой дверь. Скидывает одежду, не глядя, и лезет под горячую воду. Голова кружится. Не от температуры. От всего. Он трёт себя мочалкой так, словно пытается стереть не грязь, а саму кожу. Как будто так он сможет стать чище. Наверное, стоило бы взять себя в руки. Выйти сияющим, сексуальным и немного влажным. Сделать всё, чтобы Ремус не пожалел, что остался. Наверное, стоило бы сделать клизму, но перспектива возникновения не самых приятных звуков останавливает его. Поэтому он готовит себя пальцами и мысленно молится, чтобы всё прошло чисто. Сириус строит план. Сначала — поесть, потому что он действительно голоден. Потом — фильм, желательно на кровати, можно сделать вид, что правда внимательно смотрит, а самому плавно придвинуться ближе и начать незаметно ласкать. Потом… Потом он так и стоит под струями воды, прислонившись лбом к кафельной плитке, и чувствует, как тяжелеют веки. Он почти клюёт носом, стоя под душем, но ему нельзя засыпать. Нельзя разочаровывать Ремуса. Сириус встряхивается, выключает воду, быстро вытирается и натягивает пижамные штаны, оставляя их ниже, чем нужно, и майку. Перед выходом из ванной, он смотрится в зеркало — вроде, порядок. И накидывает полотенце на плечи. Якобы он не парится слишком сильно. Всё как обычно. Поправляет майку, чтобы та «случайно» сидела идеально. И выходит. В комнате полумрак. Ремус оставил гирлянды и подсветку, но выключил верхний свет — мягкие огоньки разливаются по стенам, делая пространство уютнее. Сириус раньше не замечал, как это выглядит со стороны. На кровати уже разложены подушки, поверх одеяла — поднос, на табурете рядом аккуратно расставлены контейнеры с едой и бутылки с соком. Он не привык, чтобы о нём заботились вот так. Ремус стоит спиной, у полки с проигрывателем. Подушечками пальцев он касается края пластинки, стоящей на виду — той самой, которую подарил Лунатик. Сириус так и не убрал её. Не смог. Становится немного неловко. Хорошо, что спрятал хотя бы коллекцию дилдо с большой бутылкой смазки — и на том спасибо. — У тебя интересный вкус, — тихо говорит он, не оборачиваясь. Сириус уже открывает рот, чтобы как-то прокомментировать своё пристрастие к эмо-группам двухтысячных, когда Ремус оборачивается. Взгляд — внимательный, цепкий, но не тяжёлый, скользит по Сириусу медленно, как будто заново собирая его из деталей. Снизу вверх, задерживается на влажных волосах, на обрезанной майке… и на секунду останавливается на шее. А именно — на кулоне. Жар заливает щёки мгновенно. Мысленно Сириус чертыхается. Сегодня он должен был его снять. Оставить его было неправильно. Но теперь уже слишком поздно. Будет странно, если он избавится от него прямо сейчас. И что теперь? Сказать, что это подарок? От кого? От парня, с которым он встречался в интернете, пока пытался строить отношения с профессором? Он уже готовится к вопросу. К неловкому объяснению. Ко лжи, которую придётся сочинить. Но Ремус ничего не говорит. Его взгляд возвращается к лицу Сириуса, и он улыбается — той самой тёплой, немного усталой улыбкой. — Выглядишь… — он делает паузу, и Сириус замечает, как его глаза смеются. — Очаровательно. Сириус выдыхает. Вопрос про кулон не прозвучал. Почему? Не заметил? Или не хочет спрашивать? Мысль о том, что Ремус просто не придал этому значения, кажется странной — обычно он подмечает всё. Но Сириус уж точно не собирается её проверять. — Ага, — он проводит рукой по волосам, пытаясь скрыть облегчение. — Если тебе сильно повезёт, в следующий раз выйду в бигудях и домашних тапочках. — Буду ждать с нетерпением, — Ремус подходит ближе, и Сириус не успевает придумать ответ, потому что руки ложатся ему на талию, а губы касаются виска. — Твой шампунь вкусно пахнет, — шепчет Ремус куда-то в волосы, и Сириус чувствует, как его пальцы скользят по бокам, гладя открытую кожу под проймами майки, касаются ткани штанов — аккуратно, почти с любопытством. — И пижама у тебя… пушистая. — Это оскорбление? — Сириус пытается вернуть себе самообладание, но голос выходит надломленным. — Комплимент, — Ремус отстраняется ровно настолько, чтобы заглянуть ему в лицо. Его ладонь скользит по щеке. — Ты очень… — он не заканчивает. Просто смотрит, и Сириус видит в его глазах что-то такое, от чего хочется провалиться сквозь землю. Не от стыда. От того, что это слишком. Ремус притягивает его ближе за талию и целует — коротко, без спешки. Сириус отвечает, но на долю секунды теряется — от лёгкости, с которой он это делает. Когда они отстраняются, Сириус замечает очевидную разницу. Его профессор Люпин: в брюках, рубашке и кардигане. И он — в пушистых глупых штанах и растянутой майке. Отличная, блять, композиция. Как будто он случайно притащил в свою жизнь того, кому здесь вообще не место. — Слушай, — он вдруг морщится, — я даже не предложил тебе… ну… переодеться. Или полотенце. Тебе нужно в душ? Ремус качает головой. — Всё в порядке. Я успел заехать домой и привести себя в порядок. — он делает паузу. — Но если ты не против, я с радостью бы избавился от линз. — Конечно! — Сириус отвечает слишком быстро. — У меня есть футболка. И что-то поудобнее. — он кивает на брюки. — Если хочешь… — Хочу, — Ремус кивает, и это звучит так естественно, что Сириус невольно улыбается в ответ. Он лезет в шкаф, достаёт чёрную футболку Joy Division — ту, что великовата ему самому — и клетчатые пижамные штаны, которые никогда не носил. — Держи, — он протягивает сложенные вещи. Ремус забирает всё, и их пальцы на секунду соприкасаются. — Спасибо. Ещё пару секунд он копается в своём рюкзаке, доставая контейнер, жидкость для линз и очки, после чего исчезает за дверью в ванную. Пиздец. У них как будто пижамная вечеринка. Что дальше? Бой подушками? Сириус остаётся один, и только сейчас понимает, что Ремус мог переодеться при нём. Мог бы, но не стал. Почему? Он старается не думать, почему Ремус не захотел. Вместо этого — забирается на кровать, подтягивает колени к груди. Смотрит на поднос с едой и старается не вдыхать аромат лишний раз, на гирлянды, на проигрыватель, к которому прикасался Ремус несколько минут назад. Дверь хлопает, и Сириус поднимает взгляд. Ремус выходит в его футболке, которая на нём сидит так, как должна была по задумке сидеть на Сириусе — немного коротковата в длине, но впору в плечах. Клетчатые штаны облегают бёдра сильнее, чем следовало (Сириус очень старается не задерживать взгляд ниже, чем следуют воспитанному молодому человеку). А на носу — привычные очки. Сириус смотрит на него и чувствует, как внутри что-то переворачивается. Потому что Ремус в его одежде, в которой он выглядит довольно нелепо, с растрёпанными волосами, такой обычный и необычный одновременно, выглядит как… Как Лунатик. Как из сна, который он видел перед своим днём рождения. Тот, которого он бросил, потому что не мог больше врать. Мысль приходит внезапно — острая и нелепая. Он просто устал. Просто хочет, чтобы Ремус был идеальным, и его мозг дорисовывает детали. Сириус сжимает пальцы в кулак, впиваясь ногтями ладонь. Ну неужели ему правда всегда будет мало кого-то одного? Он отгоняет эту мысль так быстро, как только может. — Мне идёт? — голос Ремуса возвращает его в реальность. Тот стоит у кровати, немного смущённый, поправляя очки. Сириус выдавливает улыбку. — Ты похож на чувака, по которому сохли все одногруппницы. Ремус усмехается, забираясь на кровать. Его бедро касается Сириуса, и это тепло — реальное, осязаемое — вытесняет остатки непрошеных мыслей. — Иди сюда, — Ремус тянет его к себе, и Сириус позволяет уронить себя на подушки, чувствуя, как руки обхватывают его со спины, прижимают ближе. — Ты будешь есть? — спрашивает второй, кивая на еду. Сириус смотрит на поднос, на контейнеры, из которых тянется пар, и чувствует насколько голоден. — Буду, — несколько запоздало отзывается он. — Я сейчас… подожди. Он тянется через край кровати, хватает ноутбук со стола и возвращается обратно, устраиваясь рядом. — Надо что-то включить на фоне, — бормочет он, открывая крышку. — А то как-то… странно просто сидеть и жевать в тишине. Сириус быстро пишет пароль, экран вспыхивает, и он тут же понимает, что совершил ошибку: вкладка с «Человеком-пауком» была открыта последней. Тот самый эпизод, на котором он остановился с Лунатиком. Он слишком быстро двигает курсором, будто это нужно срочно спрятать. — Можем что-то другое, — бросает он небрежно. — Там… фильм какой-нибудь. Или… Сириус сам не знает, что ещё предложить. Список всех фильмов, которые он хотел посмотреть, резко стирается из памяти. — Зачем? — спокойно перебивает Ремус, открывая коробки с едой. — Мне кажется, мы оба достаточно устали, чтобы выбирать что-то новое. Сириус поднимает взгляд. — Тебе разве будет интересно это смотреть? — он старается, чтобы голос звучал небрежно, но выходит слишком быстро. — А почему нет? Иногда я смотрю что-то такое. И говорит это так просто, что у Сириуса не находится, что возразить. В целом, это логично. У Ремуса есть ребёнок, должно быть он смотрит много мультфильмов. Не то что бы Сириусу хочется чувствовать себя в роли его сына сейчас. Но спорить он не берётся. Окей. Значит, Человек-паук. Сириус выдыхает, кивая, закрывает лишние вкладки, нажимает play и прижимается плечом к Ремусу, чувствуя, как тот тянется за едой. Сириус заглядывает в коробку-другую: острая сырная лапша, овощи в темпуре, креветки, кимчи. Его любимое. — Откуда ты… — он замолкает на полуслове. Ремус смотрит на него с лёгким недоумением. — Что такое? Сириус качает головой, проглатывая вопрос. — Ничего. Просто… — он берёт палочки и лапшу. — Я это обожаю. Как ты угадал? Ремус усмехается, подкладывая себе овощей. — Просто взял то, что нравится самому. И подумал, что тебе такое тоже может понравиться. — он бросает Сириусу быстрый взгляд и улыбку. — Угадал? Тот кивает, не поднимая глаз. Внутри что-то ёкает — странное, необъяснимое. Он уже отгонял эту мысль сегодня, но она возвращается. Снова. Это просто слишком странное совпадение. Притянутое за уши. То что Ремус любит острую лапшу и Человека-паука не значит, что он Лунатик, ладно? Он закидывает в рот лапшу, обжигается остротой, и боль возвращает его в реальность. — Не спеши, — Ремус протягивает ему сок. — Еда никуда от тебя не убежит. Сириус фыркает, делая широкий глоток. — Я пиздецки голодный. — Я заметил. Они едят в комфортном молчании, под приглушённые звуки мультфильма. Сириус чувствует, как напряжение уходит, сменяясь сытостью и теплом. Ремус рядом, их колени касаются невзначай и это ощущается чем-то нормальным. Правильным. На экране Фелиция Харди что-то кричит, Морбиус, как обычно, страдает от вампиризма, всё драматично и слегка нелепо. Сириус смотрит и не смотрит одновременно. Потому что его внимание то и дело перескакивает на Ремуса. На то, как он выглядит, развалившись в подушках на его кровати в его одежде. На то, как свет экрана отражается от его очков. На то, как внимательно его глаза следят за сюжетом, и как увлечённо он комментирует очередной поворот. Совсем не по-профессорски. Он делает ещё пару укусов, потом откладывает коробку и, как бы между делом, проводит пальцами по руке Ремуса. Потому что он пиздецки голодный не только в плане еды. Тот не отстраняется, гладит в ответ. И это выглядит как зелёный свет. Пальцы скользят выше, к запястью, потом к локтю. Лёгкое касание, почти невесомое. Ремус на секунду отвлекается от экрана, бросает на него взгляд. — М? — Ничего, — Сириус улыбается слишком невинно. Он наклоняется чуть ближе, касается губами его подбородка. Потом уголка губ. Ремус отвечает. Легко вовлекается в поцелуй. И на вкус он как острый китайский соус. Смешно. И Сириус улыбается ему в губы. Всё это длится пару минут, пока Ремус не возвращается обратно к экрану, но его рука остаётся на талии Сириуса, пальцы выписывают ленивые круги на открытой коже, периодически срываясь ниже — к бедру. Ладно. Он не будет спешить. Только подвинется ещё немного ближе, прижимаясь боком к груди. Фелиция прыгает с крыши, Морбиус исчезает в ночи, а Сириус чувствует, как веки тяжелеют. Пальцы Ремуса на его талии двигаются всё медленнее, и это убаюкивает. Его губы неторопливо целуют в шею, а тёплая ладонь скользит под футболку. Сириус пытается как-то на это отреагировать и тянется пальцами к резинке люпиновских штанов. Это движение выходит медленным, почти рассеянным, и нет никакой уверенности в том, что это происходит на самом деле. Он не замечает, в какой момент перестал следить за сюжетом. Голоса из мультика сливаются в фон. Картинка расплывается. Он просто лежит, прижавшись щекой к плечу, чувствуя, как его продолжают незатейливо гладить. Он пытается бороться, но тело предательски расслабляется, а глаза закрываются сами собой. Только на секунду. Сквозь сон он чувствует, как его осторожно сдвигают, чтобы уложить поудобнее на подушку и накрывают одеялом. Еда куда-то исчезает вслед за ноутбуком. Гирлянды уже не светят. Тепло возвращается сбоку. А потом руки обхватывают его крепче, прижимают ближе к себе, пальцы убирают волосы с его лица. И тихий голос, практически шёпот: — Спокойной ночи, Звёздочка. И аккуратный поцелуй в висок. Сириус что-то бормочет, не до конца просыпаясь, и сквозь сон отвечает: — Спокойной ночи, Лунатик.