Зовите меня Стар Шайн, профессор

Сириус просыпается от того, что солнечный свет бьёт в глаза через закрытые веки. Он жмурится, переворачивается на другой бок, и машинально тянется рукой в ту сторону, где ночью было тепло, но натыкается на пустоту. Пальцы скользят по холодной простыне. Он резко открывает глаза. Дезориентация накрывает волной. Сириус трёт лицо ладонями, пытаясь собрать воспоминания по частям. Комната — его комната. Его потолок. Гирлянды, которые он не выключил вчера, сейчас не горят. Его шкаф. Его плакаты. Всё на месте. Всё так же. Только… Нет Ремуса. Мысль приходит в голову быстрее, чем он успевает её подумать: ему приснилось. Профессор Люпин не оставался у него ночевать. Не надевал его футболку. Не смотрел с ним Человека-паука. Не обнимал во сне. Не… Только сейчас его догоняет запах: жареного хлеба и сыра. И почти одновременно — грохот. Что-то звякает, потом шкварчит, и затем раздаётся приглушённое «чёрт». Сириус медленно поворачивает голову. Его кухня — условность. Шагов пять от кровати, максимум — семь. И она вся — перед ним. И там — у плиты — стоит профессор Ремус Люпин. В его, блять, Сириуса, в смысле, футболке. В тех самых клетчатых пижамных штанах, которые внезапно стали сидеть как… В общем — подчёркивать то, что надо. Он что-то помешивает на сковороде, тихо напевая себе под нос, его волосы растрепались, а очки сползли на кончик носа. И выглядит это так, будто он был здесь всегда. Как будто это нормально. Как будто это его исконное место. Под рёбрами становится тепло — резко и практически до боли. Так тепло, что хочется зажмуриться и сохранить эту картину в памяти навсегда. Не приснилось. Сириус выдыхает и тихо сползает с кровати. Должно быть, в нём проснулись какие-то хищные инстинкты, потому что появилось непреодолимое желание сцапать Ремуса. Ну а кто он такой, чтобы отказаться от такой возможности? Сириус крадётся по собственной квартире, как вор, босиком по прохладному полу, стараясь не скрипеть половицами (разумеется, у него никакие не половицы, а самый дешёвый ламинат). Подкрадывается со спины и обнимает Ремуса за талию, утыкаясь лбом между лопатками. Тот едва вздрагивает, но не оборачивается и продолжает готовить. Должно быть, услышал или почувствовал, что Сириус охотится на него. — Доброе утро, засоня, — голос Люпина звучит низко, с хрипотцой после сна, и Сириус не видит, но чувствует, как тот улыбается. Сириус утыкается носом в ткань футболки и вдыхает запах. А пахнет: порошком, гелем для душа и самим Ремусом, но совсем чуть-чуть, что очень досадно. Потому что, как правило, от его запаха внепланово начинаются течка и гон. Одновременно. — Откуда ты знал, что я уже проснулся? — Сириус шепчет в самое ухо. В голове его совершенно другое: почему Ремус так рано проснулся? Зачем встал из кровати? Если бы они проснулись вместе, могли бы немного потискаться и плавно перейти к утреннему сексу, раз уж ночного у них не случилось. Но Ремус ушёл. Сбежал? Почему? — Ты громче дышал, — отвечает второй таким тоном, как будто он уже имел возможность выучить наизусть все виды дыхания Сириуса Блэка. — Пиздишь! — Такой вариант исключать нельзя. Сириус хмыкает. — Что ты готовишь? — он едва отстраняется, лишь для того чтобы заглянуть через плечо. — Эксперимент, — отвечает Ремус, приподнимая лопаткой края яичницы. — Я назвал это… — он делает паузу и продолжает на деланно-торжественной ноте: — «яичница-пицца»! Сириус щурится, оценивая содержимое сковороды: поджаренный белый хлеб в яйце, ветчина, помидоры, сыр, который уже начал плавиться и какой-то соус. Он даже не знал, что эти продукты есть в его холодильнике. — Это… — он наклоняет голову, чтобы вдохнуть аромат. — то что нужно! Не знал, что ты умеешь готовить. Ремус тихо усмехается и, наконец, поворачивается к нему. Его живот немного нагрелся от плиты, и это ощущается слишком приятно. В следующую секунду такие же тёплые ладони встречают бока Сириуса. — Хорошо у меня получается только жарить и… — лицо Люпина расплывается в самой блядской, самодовольной и потрясающей улыбке. — Я неплохо обращаюсь с яйцами. Сириус не успевает решить, стоит ли ему удивиться такой неслыханной дурости или попросить продемонстрировать навыки как можно скорее, потому что Ремус тянется поцеловать его. — Подожди, я ещё не… Поздно. Сначала Сириус пытается отделаться вежливым, практически символическим клевком, не размыкая губ — чисто из приличия, чтобы не обидеть. Потому что, блять, он только что проснулся, у него во рту, вероятно, развилась собственная экосистема, и он почти уверен, что из него пахнет так, будто в рот ему нагадили кошки и даже не удосужились закопать. Но Ремус не принимает это за ответ. Он обхватывает ладонями лицо напротив, притягивает ближе и целует по-настоящему. Глубоко. Не торопясь. Без толики стеснения или брезгливости. Сириус застывает на долю секунду, но быстро сдаётся. Потому что не сдаться ему — невозможно. Потому что губы его — тёплые и расслабленные — и целует он так, будто это самое обычное дело в мире — стоять в кухне собственного студента, в его же пижаме и целовать его после самой ужасной шутки о яйцах и навыках жарки. Ремус Люпин — полный кретин. И Сириус, кажется, невозможно в него… Сковорода на плите начинает подозрительно громко шкварчать. Ремус отрывается от поцелуя с недовольным шипением: — Чёрт подери! Только не гренки! Сириус открывает рот, чтобы ответить что-то остроумное о том, что кое-то переоценил свои умения жарить, но не решается. Потому что внутри всё растекается, и появляется такое чувство наполненности, что, кажется, можно не завтракать. Но он всё равно будет есть. Потому что яичница-пицца пахнет слишком хорошо, чтобы от неё так просто отказываться. Ремус возвращается к плите, спасает завтрак от окончательной гибели, ловко перекладывая яичницу на тарелку. Сириус вскользь следит за его движениями, параллельно разливая по кружкам кофе. — Ещё секунд десять — и всё превратилось бы в уголь, — бормочет Ремус, расставляя тарелки на столе. — В любом случае — я бы всё проглотил, — не задумываясь, бросает Сириус, и даже не замечает, каким голодным взглядом его одаривает второй. — Сейчас я готов простить тебе даже кулинарное фиаско. — Это называется — авторская кухня. — Конечно, профессор. — Сириус тянет это слово с нескрываемым удовольствием. — Приношу свои извинения, что своевременно не идентифицировал доктора кулинарных наук. Ремус только хмыкает (а жаль! Потому что в прошлый раз он грозил не спустить с рук такого вот обращения) и садится за стол, естественным жестом подвигая кружку кофе к тарелке Сириуса так, чтобы ему было удобнее. Как будто он делает это каждое утро на протяжении лет десяти. Пиздец. Сириус садится за стол и подтягивает одно колено к груди. Яичница-пицца выглядит так, будто её фотографировали для кулинарного блога: золотистая корочка, тянущийся сыр, помидоры, которые ещё не успели потерять форму. Он откусывает первый кусок и жмурится от удовольствия. — Это реально охуенно, — с набитым ртом признаёт Сириус. — Я даже не думал, что из того, что у меня есть в холодильнике, можно сообразить что-то такое. — Мне пришлось немного изощриться, — Ремус улыбается уголком губ и делает глоток кофе. А Сириус ловит себя на том, что смотрит больше на него, чем в собственную (между прочим, весьма привлекательную) тарелку. Смотрит, как он откусывает кусочек жареного яйца, как двигается его кадык, когда он пьёт; как Ремус держит вилку, насколько красивые у него руки. Кажется, каждую деталь жизненно необходимо запечатлеть. Сириус начинает понимать Бартемиуса, раз за разом одержимо рисующего своего лучшего натурщика. Только сейчас, при солнечном свете, получается разглядеть несколько татуировок, разбросанных по коже профессора. Сириусу не удаётся сдержать тихий смешок, когда он замечает Гомера Симпсона с разинутым ртом, совершенно дурацкую летающую тарелку с подписью «I want to believe» и сердечко на плече с «Mom». Он выглядит так, будто десятилетке подарили набор переводных тату, и он облепился самыми крутыми, по его мнению, полностью. По какой-то неведомой причине Ремусу это идёт. Потому что это настолько глупо, что практически трогательно. Так неуместно, что хорошо. Сириус старается сохранять непринужденный вид и продолжать незатейливый диалог. — Ты уверен, что не ошибся с выбором профессии? Может быть, стоит бросить университет и открыть ресторанный бизнес? Остаётся надеяться, что у Люпина кинк на похвалу, и это даст Сириусу плюс балл в рейтинге. — Университет платит мне за то, чтобы я казался умнее и лучше, чем есть на самом деле, и говорил бесполезные вещи молодым людям, которые предпочитают не воспринимать меня в серьёз, — Ремус откусывает очередной кусок яичницы и отвечает настолько монотонно, как будто читает мантру. — Это равносильно тому, чтобы быть ровным счётом никем, но с неплохим выходным пособием и пенсией. Сириус резко отрывается от тарелки и вперивает в него неверящий взгляд. — В смысле не воспринимают в серьез? В смысле никем? — жгуче-колючее желание возразить просачивается сквозь кожу прямиком в кровь. — Я знаю, что ты это любишь. Ты… ты этим горишь, студенты это чувствуют интуитивно. Тебя все просто обожают… Ремус поднимается с места и собирает грязную посуду со стола. — Мистер Блэк, я догадывался, что вы ко мне неровно дышите. — после этих слов в макушку прилетает быстрый чмок. И это приятно, но Ремус пытается съехать с темы. Он чувствует на себе пристальный сириусовский взгляд, намекающий на то, что его не получится наебать и закатывает глаза. Сириус смотрит на него, пытаясь понять, шутит ли он или правда не хочет говорить на эту тему. Интересно, зачем он сказал так сейчас? Он всё ещё хочет уволиться? — Сириус, подумай сам. Ты правда считаешь, что я родился с мечтой стать преподавателем? — он оборачивается и выглядит на самом деле серьёзным. — Нет. Просто иногда… в жизни нужна какая-то стабильность. И он улыбается. Тепло и печально одновременно. Сириус успевает заметить это, но тот быстро отворачивается к раковине. Что это всё должно значить — не до конца ясно. Ясно одно, что Сириусу это не слишком-то нравится. Прежде всего, потому что не очень приятно рушить свои воздушные замки насчёт идеальности профессора Люпина. И перспектива того, что этот самый Люпин больше не будет его профессором, несколько всё портит. Нет, Ремус определенно нравится ему не только в роли строго преподавателя, но… это достаточно пикантная особенность их отношений, которую не хочется терять. На пару минут между ними повисает весьма неловкая тишина. Ремус прерывает её первым. — Какие у тебя на сегодня планы? — интересуется он, почему-то намывая посуду у Сириуса дома. Ответ не приходит сразу. Сириус тянет время, потому что у него правда были некоторые дела, но не те, о которых хотелось бы рассказывать сейчас. Доделать презентацию по современной английской литературе и начать доклад по философии; разослать резюме и постараться устроиться на работу как можно скорее, потому что нужно вернуть Регулусу долг; оплатить аренду из оставшихся денег, пока он не оказался на улице. В идеале, где-то между всеми этими не самыми интересными занятиями сделать так, чтобы Ремус наконец-то его выебал (пожалуйста). Очень романтично. Но! Они встречаются уже целых три дня, а Сириус ещё не успел его достаточно впечатлить. И почему-то Ремус не особо спешит перейти к акту пылкого совокупления, что кажется очень странным и немного неприятным. По шкале Барти это отметает вариант «просто трахнуть». Остаются «реально запал» и «пытается слить». Но не суть. Сириус пожимает плечами. — Да ничего особенного. Потупить в телефоне, наверное. Может, сериал досмотреть. — ложь даётся на удивление легко. — А что? Ремус убирает последнюю кружку в сушилку и оборачивается. — Просто хотел пригласить тебя на свидание, — говорит он, а по его губам скользит лукавая улыбка. — Раз уж сегодня выходной, а вчера ты был занят, я решил, что… — Свидание? — переспрашивать слишком глупо, но Сириус переспрашивает. Улыбка на губах Ремуса становится шире, он делает шаг навстречу, и в его глазах загораются игривые огоньки. — Ну, да. Знаешь, это когда двое людей проводят время друг с другом, обычно это предполагает разговоры, выход в люди, возможно — прогулку, кино или еду. — он делает паузу. — Если мне очень повезёт — даже подержимся за руки и я провожу тебя до подъезда. Сириусу неумолимо хочется кинуть в него подушкой и сказать, что Люпин — придурок. И что он и сам знает, что такое свидание. Но Сириус сидит за столом, и никакой подушки под рукой нет, а кидать в него стол — как-то уж совсем некрасиво. А дурацкая улыбка сама просится на лицо, поэтому и обзываться он тоже не будет. Не то что бы Сириус был великим знатоком свиданий. Он ходил, но больше с девчонками. С парнями — нет. Встретиться с незнакомцем из тиндера за чисто символическим напитком из приличия, прежде чем поехать куда-то и переспать — это не свидание. Но Сириус решает об этом не говорить. Вместо этого он возвращается на кровать и интересуется: — Прямо-таки в люди? Ты уверен, что это хорошая идея? Ремус заметно напрягается. — Что ты имеешь в виду? — Ну… — Сириус делает неопределенный жест рукой. — Город. Люди. Университет. Вдруг кто-то… — он не договаривает. И так понятно, к чему он ведёт. Пауза повисает буквально на одну секунду. Сначала Ремус смотрит на него как-то задумчиво, а потом — неожиданно смеётся. — Сириус, — он наклоняется вперёд и опирается руками о колени Сириуса, а его голос становится тише и мягче. — Мы в Лондоне! В ёбаной столице Британии! — он смотрит прямо в глаза, практически с нежностью. — Если мы и можем где-то потеряться, так это в центре — в толпе. Сириус пялится на него — своего профессора, который только что назвал Лондон «ёбаной столицей», и не может поверить, что он вот такой. От чего-то безумно тянет его поцеловать. — Ладно, — вместо желаемого отвечает он. — Если нас кто-нибудь увидит — я скажу, что просто пытался тебя соблазнить и насосать на зачёт. Ремус смеётся. Кажется, искренне, но несогласно мотает головой. — Я не могу позволить тебе опозорить свою академическую честь. — его голос звучит слишком серьёзно. — Придётся мне признаться, что я увлёкся древнегреческой методикой обучения и решил, как твой наставник, разумеется, выйти за рамки платонических отношений, дабы углубленно заняться твоим просвещением. — Ремус деловито кивает собственным словам. — Во всех аспектах гражданской благодетели и при полной ответственности. В конце-то концов, я обещал Минерве! — теперь он уже не выдерживает и хохочет в голос. Сириус прыскает. — Ладно, я понял тебя, шутник — Сириус дарит ему быстрый поцелуй в щёку, мол: молодец, очень смешно придумал, садись, пять. — Тебе… нужно заехать домой? Переодеться, собраться, чтобы меня впечатлить? Или ты так и планируешь: идти на свидание в моей домашней футболке? — Вчера ты соврал, когда сказал, что мне идёт, да? — усмехается Ремус. — На самом деле… — он отводит взгляд, и Сириус улавливает то, что тот смотрит в сторону рюкзака. — Я взял с собой сменную одежду. Какое-то время Сириус не моргает. Он открывает рот, чтобы съязвить, но закрывает его обратно. Потому что начинает складываться странная картина. Ремус планировал остаться на ночь — он взял с собой приблуды для линз, и он планировал сегодня пойти на свидание. Заранее. Что он планировал ещё? Разумеется, Сириус надеется, что секс. Как в самом заезженном сценарии: ужин при свечах, живая музыка, вино, лепестки роз, нежный и одновременно страстный трах. Сириус жутко не любит фильмы с таким банальным сюжетом. Но перспектива подобного развития событий в собственной жизни его более, чем устраивает. В этом всём точно должен быть какой-то замысел. Явно почувствовав затянувшуюся паузу, Ремус поднимается и берёт телефон. — Сколько тебе нужно времени, чтобы собраться? Я пока могу заказать нам столик. Сириус проводит рукой по волосам и морщится, мысленно проклиная себя. Блять. Вчера он заснул с мокрой головой, и сейчас его волосы похожи на неудачно высушенный гербарий. А он должен выглядеть идеально. Это нужно срочно исправить. — Минут сорок, — бросает он, сразу подрываясь с кровати. — Не больше. И исчезает в ванной быстрее, чем Ремус успевает что-то ответить. Пока он быстро моется и распутывает волосы, в голове начинает строиться план. Что надеть? Достаточно сексуальное, но не слишком вызывающее. Сириус останавливается на бордовых брюках, шёлковой рубашке, мартинсах и плаще, подаренном Регулусом (эта вещь для особого случая, а сегодняшний случай самый что ни на есть особенный). Что сделать с волосами? Ремусу больше нравится, когда они лежат волнами, или когда они прямые? Как будто от этого зависит судьба их дальнейших отношений. Как себя вести? Стоит ли использовать все свои козыри: флиртовать, заигрывать и довести Ремуса до того, что он не сможет выйти из ресторана без отсоса в туалете? Или, лучше побыть немного недоступным? Наверное, нужно сделать что-то неожиданное. Сколько у Ремуса было таких вот свиданий, которые заканчивались одинаково? Нужно выкинуть что-то. Быть овер-дохуя загадочным и непредсказуемым. Да. Когда Сириус выходит из душа, он пялится на себя в запотевшее зеркало. Сейчас он выглядит как мокрая собака. Он переводит взгляд с фена с диффузором на брашинг и принимает стратегическое решение — выпрямить волосы. И немного собрать их в пучок на затылке. Не полностью. Так делает Эван. Это открывает шею и уши и, если они дойдут сегодня до части с отсосом, волосы не будут мешать. То что нужно. Почему это так важно? Ответ настолько очевиден, что Сириусу хочется себя ударить. Он чувствует себя слишком жалким и слишком воодушевленным одновременно, пока старательно вытягивает каждую прядь с помощью круглой щётки и фена, пока волосы не будут выглядеть идеально. Ещё минуту он крутится перед зеркалом, разглядывая себя со всех сторон, напрягает и расслабляет пресс, убеждается лишний раз, что трайбл на косых мышцах живота был всё же правильным решением, в прочем, как и все остальные рисунки на его коже — они его красят. Да и в целом, он в отличной форме, и, вообще-то, он Сириус Блэк, он ахуенно горячий, и все хотят его выебать. И Ремус хочет тоже, просто пока стесняется. О том, что кто-кто, а Люпин уж точно не из робкого десятка, и у него должны быть другие причины, чтобы не давать, Сириус старается не думать. Вместо этого, он оборачивается полотенцем (да, он забыл взять в ванную чистое бельё, может, это и к лучшему) и подходит к двери, преисполненный мыслями о том, что этот дурацкий план может пойти в пизду пешим шагом, что свечи и вино не так уж и обязательны, и он затрахает Ремуса Люпина до полусмерти. За то, что он такой аппетитный и нерешительный. Да, прямо сейчас. И только теперь Сириуса догоняет из комнаты звук, которого быть в его квартире совсем не должно. Голос Ремуса. И смех. Женский. — …успокойся, он, скорее всего, ещё спит. Кто спит? Пульс разгоняется быстрее мыслей, и Сириус толкает дверь. В одном полотенце, всё ещё влажный и жутко взвинченный, наверное, он выглядит так, словно ожидает застукать жену с любовником. Любовника нет. Есть Ремус, улыбающийся в экран телефона, сидящий за кухонным столом в пол-оборота. — …Да, представляешь, — говорит он, и светится, как сраная рождественская ёлка, — на этот раз — atomic turquoise. Он слишком похож на тебя. Сириус слышит женский голос из динамика: — Папочка, а ты врун. Тедди — твоя вылитая копия, и ты это прекрасно знаешь. И в этот момент Сириуса накрывает. Нет, не так. Ему кажется, что он попросту умер. Что это за пиздец? Он заваливается обратно в ванную, и ненароком хлопает дверью слишком сильно. Припадает затылком к стене. Он слышит отрывки разговора, а слышать не хочет, и уж точно не должен. Голоса заглушает бешеный стук в висках. Ремус говорил, что у него никого больше нет. Но вот это точно не звучало как нет. Значит, соврал? Почему-то в голове Сириуса Ремус Люпин не способен был лгать. Это просто не приходило в голову. Словно ложь и Люпин не могут стоять в одном предложении рядом по своей природе. Сириус морщится. И всё равно продолжает слышать непрошеный диалог. — …должен идти, — голос Ремуса становится тише. — Вот как? — смеётся женщина в динамике. — И ты даже не похвастаешься мне своим счастливчиком? Сириус замирает, пытается включить воду, взять зубную щётку, почистить зубы. Что угодно, лишь бы не слушать. — В другой раз, — сахарно отвечает Ремус. До этого Сириус слышал этот тон только в свою сторону. — Ты стал жутким собственником, — цокает она. — Я-то с тобой делилась всегда. Ремус шикает. — Нимфадора. — из трубки в ответ слышится недовольное ворчание. — Мне правда пора, созвонимся позже. На мгновение наступает тишина. А у Сириуса внутри всё гудит. Внутренний метроном тикает слишком громко. Притвориться, что не слышал — проигнорировать? Или устроить скандал? Какой к чёрту скандал? Они друг другу кто? Партнёры на неделю? Какой бред. Сириус сам сказал: «никаких обязательств и ожиданий». Но ожидания появились сами собой. И потом он признался, что у него никого больше нет — обязательства нарисовались следом. И Ремус сказал тоже. А ещё, он сказал, что не имеет права на ревность. Может потому, что он, блять, женат. Старательно выстроенный в голове карточный домик начинает рушиться, потому что кто-то неаккуратно пошатнул его стол. Раздаётся тихий стук в дверь. — Сириус? — голос Ремуса звучит мягко и осторожно. — Можно? В ответ Сириус мычит что-то неопределённое, потому что сам не знает, можно или нельзя. Но Ремус воспринимает это как «да» и заходит. Ванная маленькая — на двоих здесь слишком тесно. Ремус становится рядом, и Сириус видит его отражение в зеркале. Их отражения. Вместе. Раньше он мог бы узреть в этом какой-то практически поэтический символизм. Сейчас — это выглядит глупо. Он сплёвывает зубную пасту в раковину. — Всё в порядке? — слишком мягко интересуется Ремус. — Конечно. — Сириус пытается скрыть раздражение и полощет рот с таким непринуждённым видом, как будто услышанное его ни капли не тронуло. — Просто вы так… мило болтали. Извини. Я не хотел помешать семейной идиллии. Ремус вздыхает и делает шаг ближе. — Это моя бывшая жена. Мама Тедди. — Сириус даже не спрашивал, но Ремус сам отвечает на незаданный вопрос. — Тонкс позвонила мне, потому что Тед не брал трубку, — продолжает объяснять он, и Сириус улавливает, что говорит он спокойно. — Она сейчас в Штатах. — он делает паузу. — Просто хотела узнать, что делает сын. Сириус кивает. Не потому что полностью поверил. А потому что очень хочет, чтобы так оно и было. Бывшая жена. Просто бывшая. Просто хотела увидеть сына. Одновременно, становится пиздецки стыдно. Он чувствует себя как маленький, капризный ребёнок, которому не купили в магазине игрушку, а он демонстративно упал на пол, начал кататься и рыдать. Какой позор. Хочется просто исчезнуть, или отмотать время назад, чтобы Ремус никогда не видел его вот таким. К сожалению, это невозможно, поэтому остаётся только выжать из себя: — Я… — он проводит рукой по волосам, но на самом деле силится не закрыть лицо и не разрыдаться. — Я не то чтобы… Ревновал. Да, конечно. Пизди. — Я понял, — кивает Ремус, пресекая необходимость в дальнейшем унижении. Он просто подходит сзади вплотную и обнимает со спины. — Прости, я должен был предупредить тебя заранее, что мы общаемся. Должно быть, со стороны это выглядело странно. — он оставляет быстрый поцелуй на плече. — Нимфадора — мой близкий человек, она мать моего сына. Ты должен это знать. Внутри у Сириуса что-то болезненно щёлкает. Но не неприятно, а скорее правильно. Это странное чувство, похожее на то, что ему открыли дверь, которая раньше была закрыта. Ремус и правда не способен на ложь. Не нужно было в нём сомневаться. И Сириус решает сделать шаг. Вернуть каплю адекватности в диалог. И оборачивается к собеседнику. — Ты сказал она сейчас в Штатах, чем она занимается? Ремус заметно оживает и улыбается. — Она работает фотографом. Постоянно в разъездах. Сейчас снимает какой-то показ. Интересно. Должно быть, это она — Нимфадора Тонкс — делала все эти профессиональные фотографии в инстаграме Ремуса. Они правда близки. Но Сириус решает не продолжать эту тему. Лучше спросить про сына. — Поэтому Тедди с тобой? — Да. — Ремус кивает со смущенной улыбкой. — Должен признаться, мы были достаточно непутёвыми родителями в самом начале и, когда разошлись, решили, что хотя бы теперь ситуацию нужно как-то исправить. Ребёнку нужно постоянство, нужно ощущение дома. К счастью, Дора решила, что мне можно доверить воспитание нашего сына. Сириус улыбается. Слишком глупо. Потому что Ремус… Ремус слишком очаровательный. И потому он целует его. И говорит: — Я уверен, что из тебя вышел лучший отец. — ещё один поцелуй, видимо, придаёт Сириусу не то смелости, не то наглости, и он выпаливает: — Я бы хотел познакомиться с Тедди. Он произносит вслух и сам тихо ахуевает от слов. Потому что они вырвались сами по себе. Как-то естественно. Но это ощущается странно. И страшно. Он правда хочет. Потому что уверен, что сын Ремуса должен быть самым потрясающим ребёнком на свете, даже если Сириус не особо любит детей. Но с другой стороны — вся эта взрослая, сложная жизнь правда пугает. Он много кем себя представлял в этой жизни, но точно не мачехой? Отчимом? Не суть. Суть в том, что если он не понравится Тедди, это будет очень-очень плохо. — Я тоже этого хочу. — Ремус делает паузу. — Думаю, это можно будет устроить на следующей неделе. — он быстро целует Сириуса в щёку. — А сейчас, нам правда нужно поспешить, потому что, вообще-то, у нас свидание, если ты не забыл. — Было что-то такое, кажется, я запамятовал. Пара правильных слов — и жизнь быстро возвращается к нормальности. Сириус выскальзывает из объятий и сразу же идёт в комнату — к шкафу, чувствуя на своей коже взгляд. Он старается не думать о том, как это всё выглядело со стороны. Потому что, если задуматься дольше, чем на секунду, можно дойти до того, что Люпин точно не дурак и всё прекрасно понял. Сириус быстро находит нужные брюки и откладывает их в сторону. С трудом пытается отыскать хоть какие-нибудь приличные трусы. Не блядские и без героев комиксов. Как у нормального человека. А это непросто. Он оборачивается — Ремус в ванной надевает линзы, даже не закрыв дверь. И выглядит так, что его хочется сохранить, оставить в своей жизни таким вот — простым. В естественной среде обитания. Вопрос в голове рождается сам собой: как сделать так, чтобы всё было нормально? И сейчас, кажется, он мог бы спросить, как так вышло, что он разошёлся с Тонкс? Так же делают люди, да? Спрашивают о прошлых партнёрах. Ему нужно знать по двум причинам: чтобы не допустить этого самому, и чтобы понять, есть ли шанс, что Ремус захочет вернуться в эти отношения вновь. Всё же, у них общий ребёнок. — Ты так и не рассказал, — бросает он, как будто между делом, перебирая вешалки, в поисках рубашки. — Почему вы разошлись с Тонкс? Мне показалось, вы хорошо ладите. Ремус возвращается в комнату, застегивая манжеты — на нём хорошая рубашка в тонкую оливковую полоску, с этим оттенком его кожа выглядит немного более смуглой. Он молчит несколько секунд, должно быть, обдумывая, стоит ли сейчас начинать этот непростой диалог. — Мы были… — он на мгновение запинается, подбирая подходящее слово, — хорошей идеей. — Сириус морщится, но молчит. — Мы с Дорой познакомились, когда я был… — он усмехается, — максимально далёк от версии себя, которую ты знаешь сейчас. — Пил, кололся, слушал плохую музыку и ебал всё, что движется? — О, я всегда слушал отличную музыку. — легко парирует Ремус с такой интонацией, будто для него это замечание оказалось обиднее всех остальных. — Нам было весело. Слишком. Мы… совпали в нужный момент. Или в неправильный — это как посмотреть. Но внезапно оказалось, что веселье — это не совсем то, на чём строится семья, — продолжает он. — А мы оба… — он чуть пожимает плечами, — не очень умеем строить. Сириус тихо усмехается. — Ты не выглядишь как человек, у которого проблемы со стабильностью. Ремус задерживает на нём взгляд. — Это потому что ты не видел меня в двадцать. Сириус вспоминает его нелепые наколки, которые язык с трудом поворачивается назвать татуировками, и усмехается. — Верю. — Мы не разошлись со скандалом, — добавляет Ремус. — Не было никакого драматичного финала. Просто… в какой-то момент стало понятно, что мы лучше справляемся по отдельности. — Сириус пытается найти в его интонации сожаление или горечь, но их там нет. — Что мы слишком одинаковые, или слишком разные, если честно, я так и не понял. Ремус заканчивает. И Сириус думает о том, что этот ответ его вполне устраивает. Он довольно расплывчатый, но… Ремус не стал распыляться насчёт единственной настоящей любви — это плюс. И то, что он не стал поливать бывшую жену помоями — тоже. Похоже на зелёный флаг. Наконец, успокоившись окончательно, он находит нужную шёлковую рубашку с каким-то абстрактным принтом, уже делает в шаг в сторону ванной, чтобы переодеться, но Ремус подходит ближе к нему и притормаживает. — Или всё было намного проще. — он произносит почти небрежно, не так серьёзно, как прежде. — Вероятно, она просто отдаёт своё предпочтение людям с вагинами, а я — с пенисами. Или, — Ремус делает паузу и наклоняется ближе, чтобы прошептать на ухо: — одному своему слишком примечательному студенту. Слова сначала отдают щекоткой на коже, а затем плавятся где-то под рёбрами. Сириус сглатывает. Ремус… он умеет вести. — Осторожнее, профессор, — выдыхает он, усмехаясь немного криво. — Я могу начать думать, что вы пытаетесь меня соблазнить. Он не ждёт ответа, иначе посыплется окончательно и выдаст в себе маленькую, восторженную до писка школьницу, разворачивается слишком резко, хватает одежду и скрывается в ванной, раз уж их отношения на этапе «мы переодеваемся за закрытыми дверьми». Сириус одевается быстро, собирает волосы на затылке, как и планировал, и пшикается духами, подаренными Мэри и Марлен. И чувствует себя так, как будто и правда попал в романтическую комедию. Когда он выходит, Ремус стоит у стола, повернувшись к нему спиной — что-то печатает в телефоне. Услышав шаги, оборачивается и застывает так ощутимо, как будто кто-то поставил его на паузу. Сириус делает вид, что не замечает. Проходит в комнату, поправляет рукава, проверяет запонки, хотя знает наверняка — они в порядке. Он чувствует, как Ремус разглядывает его. Слышит, как шумно он сглатывает. — Ты… — Ремус выдыхает, — выглядишь… — он не договаривает. И это, блять, даже лучше. Значит — всё идёт по плану. Сириус лениво поднимает бровь. — Давайте, профессор. Я в вас верю. Ремус усмехается и делает шаг ближе. Разглядывает слишком внимательно. Не просто оценивая или любуясь, а запоминая. — Очень, — наконец, говорит он, — красиво. Отлично. Сириус: 1. Профессор Люпин: 0. — Знаю, — Сириус улыбается уголком губ, пряча смущение за самоуверенностью. — Я всегда так выгляжу. Просто ты не замечал. — Я всегда замечал, — тихо отвечает Ремус, притягивая к себе за талию и целуя в щёку. Наверняка, они выглядят как сраные женатики. И это… полный пиздец. Ладно, Сириус готов уровнять счёт. 1:1. Они садятся в такси. Сириус только сейчас понимает, что даже не поинтересовался, куда именно они едут. Как будто это не важно, когда он едет с Ремусом. Так даже лучше — будет сюрприз. Они приезжают в район Лондон-Бридж. Такси высаживает их у высокого здания, похожего на пряничный домик, с арочными окнами, за которыми угадывается приглушённый свет и зелень. Должно быть, здесь дорого и с претензией. Но без дурацких лебедей из салфеток и огромных позолоченных канделябров. Люпин явно хочет его впечатлить. — Идём? — Ремус открывает дверь, и пропускает Сириуса вперёд. Он переступает порог, и внутри щёлкает тумблер. Включается тот самый режим, который он прятал последние несколько лет, пытаясь забыть, кем он был или кем его хотели сделать. Сириус Блэк. Не студент в потертых кедах, не стриптизёр и не эскортник. А тот, кого учили, как входить, как держать спину и как смотреть на людей, чтобы они чувствовали, что им делают одолжение. Он даже не замечает, как выпрямляется. Расправляет плечи и шагает медленнее, размереннее. Ресторан встречает их полумраком, тёплым и плотным. Тёмные стены, высокие потолки, медные бра вытянутой формы, похожие на стебли или языки пламени. Тропические растения в кадках — монстеры, пальмы — слишком зелёные, чтобы быть натуральными, но всё равно выглядят дорого. Модерн с элементами ар-нуво. Хороший вкус. Или неплохой декоратор. Голоса приглушены, посуда звенит тихо, музыка едва слышима — даже звуки здесь подчиняются определённым правилам. Хостес — высокая брюнетка в чёрном платье — окидывает их взглядом, мгновенно оценивая. Ремуса — спокойно, будто без надобности в дополнительных знаках внимания. Его интеллигентная наружность не оставляет пространства для лишних вопросов. Сириуса — немного дольше, чем нужно, вероятно, опознала брендовый плащ. Или заподозрила в нём содержанку. Одно из двух. Хостес улыбается им — искусственнее, чем следовало, будто участвует в соревнованиях по бальным танцам. Новенькая, должно быть. — Добрый день. — она переводит взгляд на Ремуса. — У вас забронирован столик? — Здравствуйте, да. На имя: Ремус Люпин. Она кивает и щёлкает по экрану планшета. — Конечно, проходите, — хостес берёт меню и делает приглашающий жест. — Я с радостью вас провожу. Сириус не двигается с места. — Где у вас принимают одежду? — он невзначай касается лацкана плаща. — Не хотелось бы вешать на стул. Хостес ему улыбается, но только потому что должна. Заметно, что она пытается скрыть раздражение. — Слева от входа. Мы вернём вам вещи, когда вы будете готовы уходить. — Благодарю. Он снимает плащ и отдаёт его хостес как что-то само собой разумеющееся. Сириус видит, как Ремус оборачивается на него. В его взгляде мелькает что-то среднее между любопытством и осуждением. — Извините, — он забирает у растерянной девушки плащ. — Я хочу поухаживать сам. Он удаляется буквально на пару минут, и возвращается уже без верхней одежды. Хостес проводит их к столику у окна. Сириус оценивает зал мельком, по привычке, которая въелась в него раньше, чем он научился читать. Почти все столики заняты, они расставлены широко, что даёт больше воздуха. Это хороший знак. Публика: пары (женатые и не очень), несколько компаний в костюмах с галстуками, беззаботные женщины с бокалами вина и канапе, мужчина за соседним столиком с газетой (бумажной, что уже о чём-то да говорит). Понять, кто здесь в своей тарелке, а кто — просто удачно одет, даётся до отвращения легко. Они садятся. Ремус — напротив, в своей оливковой рубашке, с закатанными рукавами ровно до того уровня, чтобы не открыть миру свои дурашливые наколки, он выглядит слаще, чем всё десертное меню вместе взятое. Он чувствует на себе оценивающий взгляд. — Что такое? Тебе здесь не нравится? Сириус лукаво ему улыбается. — Просто смотрю на тебя. — делает паузу, чтобы тот немного понервничал. — Ты выглядишь потрясающе. Про то, что Сириус бы хотел его съесть, он решает не озвучивать. Пока. Сказанного более, чем достаточно. Потому что Ремус Люпин заметно смущается: отводит взгляд и, сука, краснеет, как мальчишка. Открывает рот, и на секунду кажется, что хочет возразить. — Спасибо? — наконец, выдавливает из себя он. Бинго. Сириус попал точно в цель. Это вызывает самодовольную улыбку. Они открывают меню — тяжёлые кожаные папки с качественной бумагой внутри. Ничего лишнего. Сириус пробегает по блюдам взглядом и быстро собирает подходящую комбинацию. Он давно это не делал, но такое не забывается. Как не ставить локти на стол, или помалкивать, когда разговаривают взрослые. Не то чтобы Сириус часто придерживался этих правил. Ремус разбирается с меню дольше. Не теряется, просто вчитывается действительно заинтересованно, явно планируя вкусно поесть, а не произвести какое-то впечатление. Он тянется за телефоном и что-то гуглит, это вызывает у Сириуса умилённую улыбку. Ремус мог просто спросить у него. Только сейчас Сириус обращает внимание на то, что у профессора Люпина отнюдь не новый телефон. Это 14 айфон, в версии про, не дешевый, но не последний. Раньше он этого не замечал. И часы у него на потёртом ремне, золотые, но старые, как будто оставленные в наследство. Он не такой уж и богатей, каким показался сначала. Точно не нищий. Скорее — не привык тратить деньги на то, что не считает важным. Но на Сириуса тратит. Как интересно. Ремус отрывается от меню и обращает на Сириуса взгляд. — Ты уже определился, что будешь заказывать? Сириус откидывается на спинку стула, позволяя себе маленькую паузу. — Тартар из тунца и ризотто с белыми грибами. — перечисляет он с видом человека, который вовсе и не питался последние пару лет нагетсами и замороженными обедами. — Думаю, здесь это должны хорошо готовить. К ним — белое вино. Гарганега — было бы идеально. Если его не будет — что-то похожее по кислотности. Он уже готов поинтересоваться, что выбрал спутник, но в этот момент к столику подходит официантка — молодая, с приветливой улыбкой и блокнотом в руках. — Добрый вечер, — её голос звучит так, будто она правда рада их видеть. — Вы готовы сделать заказ? Ремус расправляет плечи, и Сириус замечает, как он мысленно собирается. — Да, — он вежливо кивает. — Мне, пожалуйста, стейк рибай медиум прожарки. К нему — картофель с трюфельным соусом и бокал шираза. Сириус хмыкает, но не решается поправлять. Ремус выбирает рибай почти прожаренным и красное поувесистее — этот сорт сюда не подходит. Слишком давящий. Это… не глупый выбор. И не неправильный. Но матушку, услышь она это, точно хватил бы инсульт. Сириус невольно улыбается этой картине. Как жаль, что здесь её нет. Официантка записывает и кивает. — А что будет ваш сын? — девушка переводит взгляд на Сириуса, мило улыбаясь. Смысл слов не сразу складывается в голове, а когда складывается — от возмущения открывается рот. Сириус сразу смотрит на Ремуса. Тот меняется в лице так, будто ему случайно заехали коленом по яйцам. Не нарочно, но от этого не менее больно. Но он не говорит ничего, не поправляет и не останавливает. Просто проглатывает. — А ему, пожалуйста, ризотто с белыми грибами и… Вот это — настоящий пиздец. Сириус чувствует, как срывается с поводка и останавливаться не намерен. — Простите, — протягивает он слишком вежливо, — как вы сейчас сказали? Официантка поднимает взгляд. Переводит его с одного на другого и понимает свою ошибку. — Я… — она теребит блокнот. — Извините, должно быть, я не так поняла. Я не хотела… Она смотрит на него, на Ремуса, снова на него. Её щёки заливает краска. — Я подумала, что вы… — она даже не может признать. И этого достаточно. Никто, блять, не смеет называть профессора Люпина его отцом. Он совсем не старый! Вообще-то, он очень даже горячий и в отличной форме, и вообще… Эта недотраханная сука точно гомофобка и явно завидует, потому что Ремуса никак нельзя спутать с его отцом. Очевидно, что они пара. Сириус не может позволить этому свиданию провалиться. Нелепая мысль рождается в голове как по щелчку пальцев. Её нужно поставить на место. Он откидывается на спинку стула, расслабленно, точно как на своих стримах. На его лице появляется то самое выражение — глуповатое, сахарно-порнографическое. — Папочка, — он обращается к Ремусу воркующе и немного капризно. — мне здесь как-то не нравится. — он надувает губы и смотрит на него с неприкрытым обожанием и мольбой. На секунду наступает тотальная тишина. Рядом кто-то прерывает оживлённый диалог. Ремус смотрит на него. И почти неуловимо уголок его губ подрагивает. Он быстро принимает правила этой игры. — Тогда мы уйдём, дорогой. — спокойно отвечает он, подыгрывая и понижая голос до необходимого тона для роли сладкого папочки-большого медведя. — Не хочу расстраивать моего малыша. О, да. Сириус чувствует, как на них оборачиваются. Все взгляды устремляются к ним. И это подстёгивает только сильнее. Женщина за соседним столиком замирает с бокалом у губ. Мужчина с газетой поперхнулся и теперь кашляет, пытаясь отдышаться. Официантка стоит, не зная, куда себя деть. Они поднимаются из-за стола с должным уровнем оскорблённости и одновременно идут к гардеробу. Сириус чувствует взгляды спиной. Слышит перешёптывания. И именно поэтому не позволяет себе ускорить шаг. Плащ ему подают быстрее обычного. Ремус галантно помогает ему одеться спокойно и аккуратно, потому что они не сбегают, а продолжают спектакль. Ремус одевается следом, уже почти смеётся, но всё ещё держится. И когда они делают шаг к выходу — Сириус останавливается посреди зала, разворачивается и притягивает к себе Ремуса. Да, прямо за шарф. Прижимается к нему вплотную и целует. Нет. Не так. Засасывает до такой степени, чтобы вокруг не осталось равнодушных или сомневающихся. Сириус отрывается первым. Губы горят, а в голове крутится мысль, что это должна была быть просто игра. Но от чего-то ощущается по-особенному. Как выход из шкафа. Как глоток свежего воздуха. Их первый публичный поцелуй. Как… Как признание. В этот момент мимо проходит официант, старательно пытающийся сохранить лицо. В руках у него поднос и ведёрко со льдом с бутылкой вина: запотевшее стекло, капли стекают по горлышку. Дальше всё происходит так быстро, что Сириус не успевает понять. Ремус поворачивает голову. Секунда. И в его глазах вспыхивает что-то абсолютно мальчишеское. Живое. Совершенно неправильное. — Это за моральный ущерб, — констатирует он, уже вытаскивая бутылку из ведёрка, раньше, чем официант успевает сообразить, что происходит. Ремус сразу же хватает Сириуса за руку и кричит: — Бежим! Сириус не успевает ничего сказать. Только чувствует, как пальцы сжимают его ладонь; как они переходят на бег; как дверь распахивается перед ними — то ли кто-то открыл, то ли Ремус толкнул плечом. Они вылетают на улицу. За спиной официант что-то кричит, кто-то возмущается, хлопает дверь. Сириус слышит это сквозь собственный смех. Холодный воздух бьёт в лицо, и Сириус делает глубокий вдох, чувствуя, как лёгкие наполняются свободой, а в кровь приливает адреналин. Ремус рядом, всё ещё крепко держит его за руку, в другой руке — краденная бутылка. Они несутся, не разбирая дороги, расталкивая прохожих, и Сириус слышит, как возмущаются позади них. На них оборачиваются прохожие — пара с картой, семья с детьми, девушка с мороженым снимает их на телефон. Туристическая зона, центр города, вокруг сотни людей. Пусть смотрят. — Блять, — выдыхает Сириус, сквозь непрекращающийся смех. — ты что творишь? — Я спасаю наше свидание, — не оборачиваясь отвечает Ремус. И тянет его дальше. И Сириус смеётся так, как не смеялся давно. Громко, искренне, запрокидывая голову. Ветер треплет волосы, плащ летит за спиной, мартинсы скрипят по брусчатке. Они сворачивают в переулок, потом в другой, потом в третий — петляют между старыми зданиями, мимо магазинов и рекламных вывесок. Они бегут так ещё немного, пока дыхание окончательно не сбивается. Пока невозможно уже ни говорить, ни смеяться — только задыхаться. И, наконец, останавливаются во дворе. Тёмном, узком, с кирпичными стенами и мусорными баками в углу. Ремус прислоняется плечом к стене, пытаясь отдышаться, и Сириус слышит его прерывистое дыхание. Он сам сгибается пополам, хватаясь за колющий бок. — Ты… — он пытается вдохнуть, но получается только рваный звук, — ты только что… украл… бутылку? — Я её заслужил, — Ремус поднимает голову, и Сириус видит его лицо, растрёпанные волосы и бешеную улыбку. — Мы её заслужили. — без промедления он открывает вино и протягивает Сириусу. Тот делает широкий глоток из горла. Хороший способ утолить жажду после такой вот погони. Он возвращает бутылку обладателю — тот тоже хлещет вино как воду. Сириус улыбается. Проводит рукой по растрёпанным взмокшим волосам — укладка, над которой он так старался, уже пошла к чёрту. Рубашка вся мокрая. Пульс всё ещё стучит где-то в горле. И вдруг он понимает: ему абсолютно плевать. Никакого Сириуса Блэка. Есть просто Сириус. Только сбитое дыхание, смех и Ремус Люпин, который стоит напротив с бутылкой ворованного вина и выглядит так, будто это лучший день в его жизни. — Ты невозможный, — выдыхает Сириус, потому что не знает, какими ещё словами выразить свои чувства сейчас. — Я? — Ремус наигранно обижается, делает шаг ближе и одаривает своей фирменной улыбкой. — Это я невозможный? Ты назвал меня «папочкой» на весь ресторан! — А ты назвал меня «своим малышом»! — И я не соврал. И Ремус снова целует его. На этот раз по-настоящему. Без вызова, но с трепетом, медленно, чувственно и глубоко. Сириус чувствует привкус вина, смешавшегося со слюной. Он даже не прочитал этикетку, но точно уверен, этот сорт как нельзя лучше подходит для того, чтобы съесть губы Ремуса. Когда они отрываются друг от друга, Сириус будто видит его впервые. В этом дворе, среди мусорных баков и граффити, Ремус выглядит так, будто ему снова двадцать. Без очков, без профессорских интонаций, без толики серьёзности и всего, что обычно делает его взрослым. — Ладно. — он делает шаг назад, но руку не отпускает. — Хочешь, найдём другое место? Где мы всё же сможем сесть и спокойно поесть. Сириус кривится. — Я больше никогда не пойду в ресторан. — Никогда? — Никогда, — Сириус уверенно кивает. — С этого момента — только уличная еда. Буррито, хот-доги и жареная картошка из ларька. — Жаль. — улыбается Ремус. — Я возлагал большие надежды на десерт. Сириус усмехается. Он тоже возлагал большие надежды. Они выходят из двора, и Сириус чувствует, как их пальцы снова переплетаются. Просто потому, что так хочется. Потому что они могут себе это позволить. Город снова накрывает их шумом — голосами, машинами, музыкой из открытых дверей баров. Где-то неподалёку пахнет грилем и специями. И это всё очень правильно. И сердце колотится бешено уже не от бега. — Как думаешь, они вызвали полицию? — спрашивает Сириус, когда они сворачивают на набережную. — Могли. Но… пока они объяснят, что у них украли бутылку вина двое взрослых людей, которые решили устроить театральную постановку посреди ресторана, мы успеем залечь на дно где-нибудь в Брюгге. — Ты оптимист. — Сириус хмыкает. — Вообще-то, — деловито добавляет он, — ты бронировал столик на своё имя. Ремус останавливается и пялится на него несколько секунд. А потом смеётся — громко и искренне. Смеётся так, что прохожие оборачиваются, так, что у Сириуса внутри всё переворачивается. — Ты прав, — выдыхает Ремус, вытирая выступившие слёзы. — Ты абсолютно прав. Я идиот. — Ты это только сейчас понял? — Нет, я понял это давно. Просто сейчас подтвердил. Он всё ещё улыбается, глядя на Сириуса, и в его глазах нет страха, только странная нежность. — Будешь ждать меня из тюрьмы? Сириус открывает рот. — Что? — Если меня посадят за кражу, будешь ждать? Ремус прикусывает губу и смотрит на него выжидающе. Сейчас он похож на маленького грустного щенка. И, чёрт подери, Сириус ждал бы его, даже если б ему впаяли пожизненно. Потому что он самый удивительный мужчина на свете. Конечно, признаваться в этом Сириус не собирается. — Я подумаю. Ремус фыркает, но усмехается. — В любом случае, это лучше, чем нет. Они идут вдоль набережной в поисках ближайшего киоска с едой. Город постепенно становится тише, фонари зажигаются по одному, отражаясь в воде. Они находят точку с фастфудом через два квартала, почти случайно — по запаху. Ещё через пару минут у них в руках по буррито, завёрнутому в фольгу. Оно оказывается очень горячим, сыр тянется, соус капает на пальцы. Сириус откусывает огромный кусок с огромным удовольствием и чувствует, как перец обжигает язык. — Это нечто, — выносит он вердикт с набитым ртом. — Это точно лучше, чем ризотто или стейк, — соглашается Ремус, делает глоток вина прямо из горла и протягивает бутылку обратно. Они идут дальше, уже без спешки. Город постепенно меняется. Становится меньше света и меньше людей. Больше бетона, металла, воды. Где-то гудит мост. Под ногами — влажный асфальт. На стенах — граффити, слои краски поверх старых слоёв. Сириус забирается на парапет у воды, балансирует, раскинув руки в стороны. — Если я сейчас навернусь, — сообщает он, — это будет только твоя вина. Ремус протягивает ему свободную руку. Сириус берёт его за кончики пальцев. — Конечно, сегодня я снова в роли нарушителя общественного порядка, но такого я себе простить не смогу. Сириус делает ещё пару шагов, удерживая равновесие уже при помощи Ремуса. — Расскажи мне. — О чём? — О том, как ты был малолетним преступником, — Сириус поворачивается к нему. — Ты же говорил, что не всегда был таким… — он делает неопределённый жест свободной рукой, — приличным. Ремус улыбается, но отвечает не сразу. — Если честно, это всё, — он кивает вокруг, — немного напоминает мне университетские годы. Сириус останавливается на парапете и смотрит на него сверху. — Да? И что, ты часто бегал по ночам с ворованным алкоголем? — Иногда. — он делает ещё глоток вина и передает бутылку Сириусу. — Я был очень… нелюдимым ребёнком. Сириус усмехается. — Не верю. — Напрасно, — Ремус пожимает плечами, и они продолжают идти. — Мама была моим лучшим и, пожалуй, единственным другом. Мы часто готовили вместе и иногда танцевали на кухне под Beatles. Я редко оказывался на улице после девяти вечера. А когда вырвался в университет… меня словно прорвало. — О, вот в это я уже верю. — Да, — кивает Ремус. — Именно тогда появились Пит и Дора. — имя Тонкс он уже произносит легче, чем утром. — Тогда я впервые почувствовал вкус жизни. Не такой, как дома. А острый. Настоящий. Что значит быть причастным к чему-то большему. Быть частью чего-то значимого. И я вдруг понял, что можно… всё. Не спать сутками. Пить до риска захлебнуться в собственной блевоте. Лезть в какие-то идиотские проекты, писать, трахаться, делать музыку, планировать будущее так, будто тебе кто-то его уже гарантировал. Мы строили наполеоновские планы, думали, что можем изменить что-то, выделиться. Оставить в истории след. Тогда, кажется, я перепробовал все наркотики и в целом — перепробовал много чего. Каждый раз хотелось доказать себе, что я способен на большее. Ещё один круг. Ещё одна ночь. Ещё одна татуировка, о которой маме точно лучше не знать. — Ремус улыбается немного печально. — Самое смешное было в том, что по какой-то неведомой причине в университете я оставался на хорошем счету. Должно быть, образ пай-мальчика так крепко ко мне прилип, что в какой-то год меня даже назначили старостой. Меня! Представляешь? — Потому что ты слишком умный, чтобы кто-то разглядел в тебе распиздяя. — говорит Сириус. — И умеешь производить нужное впечатление. Почему-то в груди начинает теплиться гордость. Вероятно, от того, что теперь он знает о той части профессора Люпина, которая недоступна остальным. Теперь он ощущается настоящим. Не таким идеальным, как стоя за кафедрой, но зато более реальным, живым. Ремус поднимает на него взгляд и улыбается. — Брось. Возможно, раньше умел. Сириус не берётся с ним спорить. Просто отмахивается. Он спрыгивает с парапета, приземляется рядом и перехватывает бутылку вина. Они шагают вдоль улицы, доедают свой самый изысканный ужин и просто болтают о чем-то, что кажется важным. Ремус закуривает, и Сириус понимает, что всё это время даже не задумывался о том, что ему необходим никотин. Сириус тянется к его сигарете без спроса, вытягивает её изо рта самым наглым на свете образом и делает затяжку. — Эй, — притворно возмущается Ремус. Это выходит немного фальшиво, потому что, очевидно, всё происходящее ему жутко нравится. — Я научился воровать у тебя! Это ты подаёшь мне плохой пример. Ремус закатывает глаза, но не спорит. Забирает сигарету обратно, затягивается и снова протягивает ему. Так они курят одну на двоих, не договариваясь, просто передавая её туда-обратно. Почему-то это приятно. Когда сигарета почти догорает до фильтра, Сириус по привычке собирается кинуть бычок в сторону, но Ремус перехватывает его руку. — Подожди. Он достаёт из кармана небольшую жестяную коробку, открывает её щелчком и убирает окурок внутрь. — Я выброшу его в мусорку, — поясняет Ремус, защёлкивая крышку. — Это не сложно. Сириус смотрит на него пару секунд, а потом оглядывается по сторонам: хуже этому месту от одного бычка вряд ли станет. Но Ремусу это важно. Это настолько странно, что просто очаровательно. И Сириус вновь начинает улыбаться. Они сминают фольгу от буррито в один общий комок, допивают остатки вина и идут к ближайшей урне. Практически сразу натыкаются на стаю собак. Четыре. Пять. Шесть. Бездомные, тощие, явно голодные, роются в мусоре в поисках какой-то еды. Раздаётся тихий скрежет и рык. Одна из них замечает приближение и оборачивается, скаля зубы. И Сириус чувствует, как Ремус застывает. Не дёргается, не отшатывается, просто становится каменным. Он оборачивается к нему и видит, как он сглатывает. И всё понимает без слов. — Давай-ка мы обойдём, — спокойно говорит Сириус, стараясь держать голос максимально нейтральным. Он не спрашивает, не ждёт объяснений. Просто берёт его за руку и тянет в сторону, в обход. Спокойно. Как будто они просто решили, что выберут более живописный маршрут. Ремус даже не пытается спорить. Позволяет вести. И только когда они сворачивают за угол и мусорка скрывается из виду, он выдыхает. — Спасибо. — он смотрит на Сириуса немного встревоженно, быстро стирает это выражение и усмехается, но натянуто. — Это, наверное, выглядело довольно глупо. Сириус не выпускает его руку ни на секунду. — Да ладно. — он старается приободряюще улыбнуться и всеми силами показать, что ни капли не усомнился в его мужественности и уж точно не разочарован. — Поверь, если бы в мусоре рылись крысы, тебе бы пришлось меня откачивать. Ненавижу грызунов. Любых. Даже хомяков. И Ремус заметно расслабляется, улыбается — теперь уже искренне. Они идут дальше в поисках более безопасной урны. Сириус делает мысленную пометку — никаких собак. А жаль. Он бы хотел когда-нибудь завести. Возможно, у Ремуса есть причины для этой фобии. Взгляд невольно скользит по его лицу. Точнее — по шрамам. Сейчас лучше не спрашивать об их происхождении. Вряд ли это будет очень приятно. Лучше перевести тему в более знакомое русло. Сириус косится на него и вспоминает, о чём они говорили до этого. — Ты рассказывал мне о том, какой оторвой ты был в студенчестве. — Сириус небрежно продолжает прерванный диалог. — Что изменилось потом? И ловит себя на том, что он правда хочет услышать ответ, что в кои-то веки ему больше хочется слушать о ком-то другом, а не трепаться без умолку о себе. Ремус молчит какое-то время. Идёт медленнее, смотрит на тёмную воду. Сириус чувствует, как пальцы крепче сжимают его ладонь. Кажется, это будет не самая весёлая история за вечер. — Просто в какой-то момент… становится ясно, что всему есть предел. — он прочищает горло и старается говорить ровно, но Сириус слышит, что это даётся с трудом. — В тот день мы были на вечеринке. Было шумно и весело. Кто-то притащил выпивку, кто-то нечто покрепче, музыка орала так, что уши закладывало. Все уже были порядком… вдохновлённые. Тогда мы решили снять какой-то дурацкий артхаусный клип. И мне позвонила мама. — он делает паузу, и Сириус машинально сжимает его резко похолодевшую ладонь крепче. — Я видел, что это она. — он усмехается, но совсем не весело, скорее кратко и сухо. — В тот момент было важнее допить, договорить, доснять. В общем… всё то, что кажется срочным, когда тебе девятнадцать. — он ненадолго замолкает, но этой паузы достаточно, чтобы Сириус додумал финал. — Я не взял трубку, решил, что позже перезвоню, когда буду менее занят и более трезв. А потом — просто вырубился. Они останавливаются посреди тротуара. Ремус запрокидывает голову назад и, кажется, пытается не заплакать. — Я узнал только на следующее утро, когда отоспался. — Ремус смотрит вперёд, не в глаза. — Родители разбились в тот вечер. Попали… попали в аварию. А я даже не… не попрощался. Город вокруг почему-то не исчезает. Неподалёку проезжают машины. Кто-то гуляет с детьми, кто-то смеётся. Жизнь продолжает идти своим чередом. А Сириус… он просто не знает, что тут можно сказать. Не потому что ему всё равно. А потому что он правда не понимает — каково это. Он никогда не был близок с родителями. Никогда не скучал. Никогда не боялся их потерять. И сейчас это ощущается как что-то… очень далёкое. — Мне… — он запинается. — Мне очень жаль, Ремус. Слова звучат пустыми и совсем бесполезными. Он это чувствует. Но других не находится. Поэтому он просто притягивает Ремуса к себе и обнимает. Нежно и бережно, насколько это возможно. Может быть, это будет весомее, чем слова. Может быть, этого будет достаточно. Сириус чувствует, как бешено колотится сердце напротив. От этого становится хуже. Глаза начинает щипать. Он жмурится, чтобы не расплакаться самому. Да, ему всегда было плевать на собственных родителей, но сейчас почему-то ему совсем не плевать на смерть чужих, которая была лет пятнадцать назад. Возможно, дело вовсе не в этом. Ему не плевать на Ремуса. — Спасибо, — Ремус шепчет куда-то в висок. — Но это было очень давно. Я правда справился. — Ты справился? — Сириус не разжимает объятий, хотя и не верит этим словам. Не потому, что Ремус врёт. Потому что с таким вряд ли можно когда-то справиться. — Я научился с этим жить, — Ремус исправляет себя. — Ты прав — это не одно и то же. — Сириус кивает. Он понимает разницу. — С тех пор, — Ремус сжимает его крепче в объятиях и, должно быть, они выглядят очень странно, стоя посреди улицы и грустно обнимаясь. — я стараюсь всегда брать трубку. Даже если я в самых неподходящих обстоятельствах. Сириус не отвечает, но понимает, что утренняя беседа с Тонкс была вовсе не из-за того, что Ремусу очень захотелось поболтать с бывшей женой, перед свиданием с парнем. И даже не чтобы побесить Сириуса. А просто потому что он такой. От этого понимания становится легче. — Это был самый странный день в моей жизни, — говорит Ремус, выпуская из длительных объятий. — Это был лучший день в твоей жизни, — исправляет его Сириус. — И, к слову, он ещё не закончен. Они идут дальше, и Сириус чувствует, как пальцы Ремуса сжимают его ладонь крепче. Они и правда проводят время друг с другом. Был выход в свет, разговоры и даже еда. Сейчас они гуляют и держатся за руки. Значит, их свидание состоялось точно по плану. Ремусу остаётся только проводить его до подъезда. И, возможно, наконец-то перестать делать вид, что он не собирается его трахнуть.