Зовите меня Стар Шайн, профессор

Сириус не злится. Он не расстроен. Откровенно говоря, он в ярости. Потому что не-ёбаный-в-рот-Ремус-мать-его-Люпин сводит его с ума. Этот сраный ублюдок ехал через весь город, чтобы вручить подарок, поцеловать в лобик (не в лобок!) и под благочестивым предлогом откланяться. Всё! Это, конечно же, был очень милый, романтичный и чертовски приятный жест истинного джентельмена. И Сириус, будь бы он леди, провёл бы вечер на подоконнике в компании второго тома романа, с придыханием глядел бы в окно и думал о нём. Но он не грёбаная леди! А оправдание в виде того, что благочестивый Ремус Люпин просто ждал результатов анализов, теряет свой вес. И поэтому Сириуса обуревают какие-то демоны. Да, он может быть покладистым сладким твинком и ждать команды своего папочки. Но его терпение на-ис-хо-де. А в гневе он страшен. В нём просыпается некая потусторонняя сущность — суккуб или инкуб — в глубине души ему совершенно насрать с высокой колокольни, кто там именно просыпается. Хоть вампир, который жаждет не крови, а членов и спермы. Но, в любом случае, у этого существа есть только одна цель — вытрахать душу из Ремуса Джона Люпина. А Сириус привык получать то, чего он хочет. Поэтому в понедельник он не просто отомстит ему за тотальную неприступность, провокационные сообщения и фото. Он его, сука, выпотрошит. Вывернет наизнанку. Заставит скулить. А ради этой высшей цели… он готов нарушить все правила. Организм, подстёгнутый жгучим коктейлем из похоти, агрессии и буйного помешательства, переключается в режим тотальной клинической концентрации. Сириус с холодным расчётом серийного маньяка подготавливает место преступления. Как Декстер Морган обтягивает комнату плёнкой, он включает неоновую подсветку, кольцевую лампу, ставит штатив. Потрошит собственный шкаф в поиске самой откровенной одежды, которая ему понадобится лишь для того, чтобы её потом снять. Короткие спортивные шорты. Кроп-топ на тонких лямках. Собачий ошейник. Сетчатые колготки. И… и леденец. Очков-сердечек не хватает, и была бы вылитая нимфетка. В каком-то ещё более извращённом и фетишистском ключе. Хотел Лолиту, профессор Люпин? Получай! Сириус делает фото. Одно. Второе. Третье. Такие, чтобы его желание сочилось через экран. Откровенные. Слишком интимные. Практически уязвимые, но всё ещё с четким посылом, что он намерен превратить рабочий день профессора Люпина в ад. И каждое из них шепчет, но скорее кричит: возьми-меня-возьми-меня-возьми-возьми-возьми. Играми с ракурсами и с собственным телом он доводит себя до того, что возбуждается сам. И эта небольшая оплошность играет лишь на руку. Последнее фото — с задранным топом, зажатым в зубах, с собственным членом, сжатым в кулак, и лужицей спермы, растекшейся по животу — он прибережёт на десерт. Сириус засыпает с единственной мыслью, просыпается с нею же. С ней единственной едет в университет с тремя пересадками, и с ней же присутствует в своей физической оболочке на первой паре. Эта мысль звучит примерно как: «Профессор Люпин, вам пизда». Но на второй паре, сидя в аудитории под номером пятьсот пять, стоит двери открыться, а Люпину появиться за кафедрой, сверкнуть линзами своих глупых очков в роговой оправе и улыбнуться своей тёплой, смертоносной улыбкой, Сириус с полной точностью понимает, что пизда эта не профессору вовсе, а ему самому. По аудитории разносится одобрительный рокот — студенты не видели его с прошлой недели. Но Сириус — видел его каждый день со среды. Жестом ладони Ремус заставляет аудиторию успокоиться. — Всем добрый день! Мне очень приятно, что вы рады моему возвращению! — и он снова светится как ёлка, а его щёки трогает едва заметный румянец. Эта заразительная улыбка перепрыгивает и на лицо Сириуса. Сама по себе. Потому что ему невозможно не улыбаться в ответ. А этот придурок говорил, что студенты не воспринимают его всерьёз! Да его обожают! Сириуса переполняет какая-то странная гордость. Лили пихает в бок Джеймса и громко шепчет на ухо так, чтобы Сириусу тоже было слышно. — Что это с нашим профессором? — она тихо хмыкает, и её голос принимает больно заговорщический тон: — Выглядит так, как будто смотался в отпуск на уикенд. Поттер поворачивает голову и окидывает Люпина взглядом. — Мне кажется, или у него на шее засос? — ехидно ухмыляется он. — Это многое объясняет. И куда он резко пропал, и почему сейчас он такой довольный. На секунду Сириус замирает, переводит на Ремуса взгляд, не поворачивая головы, и в ту же секунду к его щекам приливает жар. Да. На шее у Ремуса из-под воротника и правда виднеется пара отметин. И это именно Сириус оставил их вчера, когда слишком увлёкся бурным приветствием профессора у себя на пороге. А этот придурок даже не удосужился их скрыть! Автоматически пальцы тянутся к собственной шее, хотя он знает точно, что на ней нет ничего (что досадно!) — Ремус всегда крайне бережен с ним. Он отмахивается от наводняющих голову мыслей о том, что их близость становится всё более материальной. И, фыркнув, мотает головой. — Сомневаюсь. Это больше похоже на сыпь. — Итак, — профессор Люпин возвращает студентов к лекции. — На прошлых занятиях мы говорили о «Лолите» как о романе, где желание делает нас изобретательными в самооправданиях, — начинает он, облокачиваясь о кафедру, голос его звучит ровно и бархатисто. Так, что Сириуса утягивает в его поток. — Сегодня же мы отложим классику и пост-модернизм. На повестке у нас… — он приподнимает со стола до боли знакомую книгу — ту, которую вчера вернул ему Сириус. — подростковый роман про магию, дружбу, наркотики, секс и, простите мне мою сентиментальность, — он едва заметно прикусывает губу и на долю секунды бросает взгляд в аудиторию, но Сириус, конечно, решает, что именно на него. — любовь. Вот идеальный момент — пора идти в наступление. Но вместо этого: — Отлично! Значит, мы можем расслабиться, — раздаётся смешливый голос Мэри за ними. Профессор усмехается и поправляет очки. — Как показывает жизненный опыт, расслабляться в такие моменты обычно не стоит. — О, боже… — тянет Марлен с задней парты, перевешиваясь через стол и тряся Сириуса за плечо. — Блэк, ты бы дал ему? Я бы однозначно да! Глаза Сириуса округляются и он открывает рот. Во-первых, он уверен, что Марлен по девочкам. Ну да ладно. Во-вторых, блять! Только об этом и думает на самом деле. Но друзьям об этом лучше не знать. — Это крайне философский вопрос, Маккинон… — Сириус делает такое лицо, будто серьёзно над этим задумался. — Вопрос не в том, дал бы я ему или нет, а в том — захотел бы он меня взять? — с полной серьёзностью он цокает языком. — Не объективизируй нашего профессора! Вообще-то он — личность. Джеймс прыскает в кулак, мол, с каких пор друга волнуют такие условности. Эванс — усмехается, но тихо, чтобы не привлечь к ним лишнего внимания. — Да господи… Кто бы ему не дал? Поттер так резко оборачивается на свою ненаглядную, что слышится хруст в его шее. Лили вскидывает обе ладони вверх. — Просто шучу… Сириус косится на профессора — не слышит ли он их животрепещущую беседу? Но вместо этого замечает, как Снейп зыркает в их сторону своими мелкими пронырливыми глазёнками, и одаривает его в ответ простым понятным жестом — показывает ему фак. — …должен признаться, — тем временем, продолжает Люпин. — буквально вчера я подарил серию Гроссмана одному… — о боже, нет… — очень важному для меня человеку. — ну всё приплыли. Если выражаться точнее — уплыл Сириус. — Так что не стоит недооценивать их. Ну всё. Вести себя вот так — это противозаконно. Ремус сам напросился! Сириус тянется за телефоном и прячет его под партой. Он открывает чат с Ремусом и быстро печатает. Сердце колотится в том же бешенном ритме.

Сириус:

10:22

Вы об этом человеке, профессор?

Следом — фото. Первое: где он полу-лежит на кровати в неоновом свете, немного сгибая колени, демонстрируя стопы, обтянутые в чёрную сетку. Крупным планом. Раз. Телефон в кармане профессора вибрирует. Сириус замечает, как дрогнула его рука, чтобы достать его, но он продолжает говорить: — Автор задаёт читателю неприятный вопрос: а что, если желание сбудется? — два: не прерываясь, Ремус выуживает телефон двумя пальцами, загорается экран. В отражении его очков Сириус видит, что он открыл чат. На долю секунды его лицо вытягивается, а уголок губ дёргается наверх. — Что, если ты получишь то, о чём мечтал? — три: его голос становится на пол-тона ниже, он бросает испытующий взгляд точно в глаза, будто выучил наизусть его точное место расположения в аудитории. Даже не смутился. Крепкий орешек! Тусклый ноябрьский свет пробивается сквозь панорамные окна. В аудитории слышатся перешёптывания, тихий стук пальцев о клавиатуру и шелест бумаги. У всех продолжается лекция. У Сириуса и его профессора — идёт игра. И он улыбается лектору своей самой хищной улыбкой из арсенала — потому что игра эта только началась. Ремус медленно отступает за кафедру. Сириус провожает его взглядом — жадно и не моргая, боясь упустить малейшее движение или реакцию. И он замечает. Замечает, как профессор кладёт телефон на стойку, экраном наверх, не выключая. Он принимает правила. Пальцы быстро печатают сообщение. Сириус прикрепляет второе фото: собственных бёдер, но сзади. Подчёркнутых контровым неоновым светом, всё в той же сетке. Только рука игриво приподнимает край тканевых шорт, оголяя округлую ягодицу.

Сириус:

10:23

А что будет, когда вы получите это, профессор?

Ремус опирается ладонями о край кафедры, его взгляд скользит вниз, но не на книгу. Едва заметно он прикусывает щёку изнутри и продолжает: — Интересно то, что у Гроссмана исполнение желания никогда не ощущается как кульминация, — его голос мастерски сохраняет спокойный тон. — Скорее как… обнажение нового слоя реальности. — он перелистывает страницу, но не обращается к тексту. — Потому что само желание, как правило, строится на довольно ограниченном представлении о действительности. Каждое движение губ сохраняется тонкими отпечатками в районе солнечного сплетения. Сириус входит в какой-то транс, слушая его, не дыша. — А тебе не нужно записывать? — вырывает его на поверхность сердобольная рыжая ведьма. — Это может быть важно. Сириус отвечает ей механически, и на секунду не отрывая взгляд от своей добровольной жертвы. — Поверь, всё самое важное я не забуду. Лили хмыкает и возвращается к конспекту как ни в чём не бывало. Джеймс засовывает нос в её ноутбук, переписывая себе последний тезис. А профессор продолжает читать лекцию с таким расслабленным видом, как будто вовсе не он подпирает кафедру стояком. Ну-ну. — Квентин, главный герой, всю жизнь мечтал попасть в Филлори — мир магии, из его любимой книги детства, которую он так и не перерос. Он думал, что именно там его жизнь обретёт смысл. Что он станет кем-то значимым. Что его полюбят. — Ремус окидывает аудиторию медленным взглядом. — Но когда он туда попадает, оказывается, что идеального мира не существует. Ни магия, ни исполнение желаний не делают его счастливее. Да, Сириус уже читал эту книгу, он уловил мысль автора с первого раза. Конечно, Ремуса приятно слушать всегда, но изводить его — куда занимательнее.

Сириус:

10:45

Я знаю один способ, сделать вас немного счастливее :р

Третье фото — да, с леденцом за щекой и в ошейнике. Не оставляющее пространства на неправильную интерпретацию. Профессор замолкает, когда его взгляд падает на экран. Из его рта вырывается шумный вздох, а кончик языка скользит по кромке зубов. Каждую микро-реакцию Сириус ловит, вдыхает и впитывает с клинической точностью, жаждой и голодом. Малейший отклик Ремуса раздаётся шипящими под кожей вспышками и стекается в низ живота. В следующее мгновение губы Люпина смыкаются в тонкую линию, и Сириус уверен, что он прикусывает их до боли, потому что чувствует, как ускользает контроль. — Удивительно, но герой разочаровывается в магии, — продолжает Ремус, но Сириус замечает, что тот постепенно теряет профессорский тон. — Он узнаёт, что герой его детских грёз был чудовищем. Что мир, в который он попал, соткан из насилия и боли. — профессор делает короткую паузу, давая студентам возможность законспектировать сказанное. — Тогда он задается вопросом: можно ли быть хорошим человеком, если всё, что ты любишь, построено на лжи? Ответ автора отнюдь не лицеприятен, — Ремус закрывает глаза и трёт переносицу. — он говорит: нет. Ты не можешь. Потому что нет хороших или плохих. Но ты можешь попытаться построить что-то новое. Не на лжи. На том, что останется, когда ложь разрушится. Иногда попытка — это всё, что у нас есть. Сириус ёрзает на стуле и закидывает ногу на ногу, чтобы хоть как-то контролировать предательское тело. Его собственная игра начинает бренчать по его же нервам так, что пальцы подрагивают в такт. Он не может поддаться порыву сейчас, встать и наброситься на профессора (к сожалению), но может его добить.

Сириус:

10:58

Всё что есть у меня — это фантазии о вас, профессор Люпин.

И прикрепляет последнее фото — то, которое было на десерт. Слишком красочно демонстрирующее степень отчаянности его фантазий. Не думая дольше секунды, он нажимает «отправить» и продолжает следить за Люпином широко распахнутыми глазами. Каждое движение его тела дробится на кадры ударами сердца. Стук. Взгляд профессора падает на экран. Он запинается на полу-слове. Стук. Он подаётся бёдрами вперёд. Едва заметно. Буквально на дюйм. Но Сириус знает наверняка, куда бы сейчас хотел толкнуться профессор. Стук. Ремус не отрывает взгляд от экрана уже несколько секунд. Его взгляд скользит по снимку. Буквально вылизывает его. Стук. Его пальцы сжимают углы кафедры так, что белеют костяшки. Стук. Он жмурится. Как от пощёчины. А Сириусу приходится прикусить обе щеки изнутри, чтобы не застонать от этой картины. Стук. Со стороны преподавательского стола раздаётся короткий нервный смешок. И голос, севший и хриплый: — Прошу меня извинить. Важное сообщение, мне нужно ответить. Ремус берёт телефон и разворачивается на сто восемьдесят градусов — спиной к аудитории. Сердце Сириуса колотится где-то в горле. Через пару секунд экран его телефона, уже нагревшегося в ладони, загорается. Самый сексуальный мужик в мире: 11:00 Мистер Блэк, мне нужно с вами серьёзно поговорить. Подойдите, пожалуйста, в мой кабинет после занятий. Я буду в университете до 18:00. Тупой орган, качающий кровь, начинает душить. Что это значит? Ремус будет его отчитывать? Ремус хочет его трахнуть в своём кабинете? Ремус хочет всё прекратить? ЧТО? Профессор возвращается к аудитории и улыбается самой доброжелательной и смущенной улыбкой. — Извините за паузу. — он убирает телефон в карман и поправляет очки. — Мой парень совсем отбился от рук. Наверное, я уделяю ему недостаточно внимания. Сириус чувствует, как начинает гореть его шея. По аудитории разносятся перешёптывания и смешки. — Вам нужно быть строже со своим сыном, профессор. — хмыкает Мэри с задней парты. — Пожалуй, вы правы, мисс Макдональд. — Ремус поворачивает голову и его губы расползаются в ехидной усмешке. — Но давайте вернёмся к «Волшебникам». — он снова возвращается к книге, листает страницы, скорее для того, чтобы занять чем-то руки, а не обратиться к тексту. — Ближе к развязке, и герой, и читатель понимают, что настоящая магия — не в том, чтобы попасть в другой мир или творить фокусы собственными руками. А в том, чтобы увидеть ценность в том, что уже есть. В моментах, которые нельзя повторить. Он смотрит на Сириуса. Открыто. Не отводя взгляда. Так, что приходится сглотнуть. — И в том, чтобы быть честным с собой и с теми, кто тебе дорог, даже если это чертовски пугает. Звенит звонок. Неожиданный резкий звук ощущается совсем неуместным, примерно как вспышка фотоаппарата в туалетной кабинке. По аудитории проходит движение: захлопываются ноутбуки, шуршат тетради, кто-то уже подрывается с места. — Прежде чем вы разбежитесь, — дружелюбно произносит профессор, и несколько человек возвращаются на свои места. — Тема следующего эссе: «Можно ли считать опыт подлинным, если он основан на иллюзии?» — он делает короткую паузу. — Объём — три тысячи слов. Срок — до следующего понедельника. — он кивает своим словам. — Всем спасибо! Можете быть свободны. Шум усиливается. Кто-то смеётся, кто-то обсуждает задание, кто-то уже летит к выходу. Поттер тянет Эванс за рукав, Марлен что-то кричит им с заднего ряда. А пятая точка Сириуса приклеилась к стулу, пока он имитирует бурную деятельность — дотошно и медленно убирая вещи в рюкзак. Не потому что он не спешит, а потому что у него совершенно безбожно стоит. Ему нужна пауза буквально в пару минут, чтобы остыть. Крайне желательно в эту паузу не пересекаться взглядом с профессором. Когда на столе уже не остаётся вещей, сгребание которых можно использовать как алиби, со стороны профессорского стола раздается голос, привлекая к себе внимание: — Мисс Эванс, задержитесь, пожалуйста. Мне нужно с вами поговорить. Лили оборачивается, удивлённо поднимая брови, но кивает и сбегает по лестнице. — Да, конечно, профессор. Джеймс ждёт их обоих в дверях. Сириус забрасывает рюкзак на плечо и спускается к другу. Внутри у него ничего не ёкает. Ну, почти. Он правда старается не подслушивать чужой разговор, но обрывки фраз долетают до него сами. — …Разумеется, если такой вариант вас устроит, — Люпин протягивает Лили визитку. — зайдите ко мне после занятий, мы обсудим это подробнее. Эванс застывает на пару секунд, разглядывая карточку, а затем улыбается во все тридцать два. — Я… профессор… Они согласились? Серьёзно?! Ремус откидывается на край стола и кивает, тепло улыбаясь. — Серьёзно. Лили издаёт нечеловеческий писк и размахивает руками так, будто впервые в жизни их обнаружила. — Спасибо! Спасибо огромное! — она орёт ему прям в лицо и в следующую секунду порывисто обхватывает профессора обеими руками. Джеймс не сдерживает усмешку. Люпин застывает, явно не ожидав такой бурной реакции, но уже через мгновение мягко похлопывает её по спине, отстраняясь. — Всегда пожалуйста. Сириус смотрит на это и пытается нащупать внутри себя подступающую ревность. Но её попросту нет. Он знает, по крайней мере убеждает себя, что Ремус делает это не потому, что он тайно сохнет по Эванс. А потому что он хороший человек и профессор. Потому что он замечает талант. Потому что он — его Ремус. Лили вприпрыжку приближается к ним у входа, всё ещё в пальцах вертя заветную визитку. — Ну что? — на ходу интересуется Джеймс и обнимает Эванс одной рукой. И они бодро выходят из кабинета. — Профессор Люпин! Он невозможный! Он договорился о моей стажировке, вот! — она демонстрирует им визитку издательства с таким видом, будто это помолвочное кольцо. Не меньше. Джеймс смотрит на неё с нескрываемым обожанием. — Ну всё, Эванс! Я буду твоей содержанкой до конца дней! Хохоча, они выходят в коридор. И сразу же, прямо напротив двери, Сириус замечает Снейпа, обвесившегося своими сальными патлами на манер шторы. Он стоит прямо в проходе, старательно делая вид, что читает что-то в телефоне. Ну да. Забыл, куда шёл, бедный. Или подслушивал, о чём говорят нормальные люди, у которых есть какая-никакая личная жизнь. Не сбавляя шага, на полном ходу, Сириус толкает его плечом, не забыв поставить себе мысленную пометку о том, что его нужно будет продезинфицировать. Снейп резко дёргается и оскорблённо вскидывает голову. — Осторожнее, Блэк! — шипит он. — Или ты разучился смотреть, куда прёшь? — Извини, Ню-ни-ус, — лениво отзывается Джеймс, даже не давая Сириусу открыть рот. — Должно быть, Сириус тебя не заметил. Ты так мастерски сливаешься с интерьером, продолжай. Сириус тихо хмыкает. — Профессиональный навык, — добавляет он, скользя по Снейпу брезгливым взглядом. — Для сталкера. Снейп делает шаг вперёд и убирает телефон в карман. — Следи за языком, Блэк. Или я помогу тебе вспомнить, как это делается. Сириуса пробирает на смех. — О, ради бога! Давай прямо на людях. Ты же у нас заядлый эксгибиционист. Джеймс не успевает сделать и шага, как их настигает Эванс. — Мальчики! — шикает она, хватая обоих под локти и торопливо утягивая подальше. — Лилз, это не наша вина! — цокает Джеймс. — Как и всегда! Но лучше это продолжить в каком-нибудь другом месте. Подальше от свидетелей и дисциплинарной комиссии. — Ладно, мам! — усмехается Сириус, ни капли не сопротивляясь подгоняющей их подруге. Он даже не оборачивается, но чувствует, как Нюниус провожает их взглядом. А может, опять пялится на ноги Эванс. Эта бестия может и глаза выколоть. Так что плевать. Лили утягивает их за поворот, как непоседливых котят за шкирку, и только когда дверь аудитории окончательно скрывается за спиной, отпускает. Но не до конца. Сегодня его вряд ли отпустит. Сириус шагает рядом, но не совсем с ними. Он продолжает кивать в нужных местах, смеяться, когда Джеймс выдаёт особо удачные комментарии, но всё протекает мимо него. Мыльно. С отставанием на долю секунды, которую, впрочем, никто, кроме него, не замечает. Наверное. Сексуальный аффект отступает. Ему на смену приходят менее приятные попутчики. В голове настырно прокручиваются слова Ремуса. Про магию. Про разочарование. Про желание. Крутятся и крутятся без конца, пока не затрётся плёнка. Профессор разочарован? Ему не понравилась эта маленькая игра? Это было слишком? Сейчас не помешал бы совет кого-то более компетентного в этом тонком искусстве отношений между мужчинами. Розье? Написать ему: Эван, ты приучил к лотку Крауча. Может, поможешь мне разобраться с профессором? Я слал ему нюдсы посреди лекции, а он написал, что хочет поговорить. Я его оскорбил? Бред. Сириус чувствует, что его челюсть начинает ходить ходуном. Как у Барти, когда он объёбан. Он останавливает её рукой. Появляется желание вернуться в кабинет пятьсот пять и отпинать Ремуса Джона Люпина. Наорать на него. В лицо прокричать. Да пошёл ты! Вообще-то, у Сириуса есть кое-какая гордость. В это сложно поверить в контексте того, что он торговал своим телом. Но это другое. За деньги предлагать себя очень просто. Открывать свою задницу, не то же самое, что душу. Не то же самое, что демонстрировать кому-то, как сильно он нужен. Не потому что за это платят. А потому что правда, блять, нужен. Следующая пара после проходит. Как? Остаётся загадкой. Сириус сидит, пялится на доску, на преподавателя, на конспект. И не видит из этого ничего. Когда профессор задаёт ему прямой вопрос, после пары попыток, отдалённо звучавших примерно как: «Мистер Блэк!», а Джеймс пихает его локтём под столом, он понимает, что не слышал ни слова, и в душе не ебёт, на каком они вообще семинаре. Вид поседевшей мадам в неоново-розовом блейзере со стрижкой-пикси подсказывает ему, что это миссис Стендал. Что означает современную литературу. Сириус выдавливает из себя что-то высокопарное про постмодернистскую иронию. Профессор смотрит на него с подозрением, но кивает и отстаёт. Должно быть, попал. Следующая пара — критическое мышление. Почти иронично. Сириус сидит, развалившись на стуле больше, чем позволяет приличие и анатомия, и смотрит на экран телефона, пока Слагхорн что-то чертит на доске, с энтузиазмом объясняя разницу между дедукцией, индукцией и когнитивными искажениями. Как своевременно. Его собственные когнитивные искажения складываются в затейливую мозаику причинно-следственных связей о том, что профессор Люпин мог бы ему и написать, если ему не плевать. Если в кабинете на вечер у них запланирован хоть сколько-то приятный диалог, а не демонстративная порка. Но не та, что в сексуальном контексте, а та, что в воспитательных целях. А Сириус не хочет, чтобы его кто-то воспитывал. Несколько человек пытались (обычно, их называют родителями), но из этого не вышло ровным счётом ничего. Так что Ремусу лучше даже не начинать. А это молчание больше похоже на наказание. Не то что бы Сириус собирался его прерывать. Может, Ремусу тоже не нравится сидеть без внимания. Может, он ждёт, что Сириус сдастся и напишет сам. Но он не будет писать. Руки чешутся сделать некую гадость. Как-то его уколоть. На самом деле — больше тянет упасть на пол и зарыдать. Чтобы его пожалели, погладили по головке и сказали, что всё хорошо. Что он самый лучший, красивый, талантливый, и что ему можно всё. Хоть отправлять откровенные фото посреди лекции, хоть бесоёбить и орать. Или тянет написать ему, поинтересоваться, всё ли в порядке. На худой конец — послать глупую картинку с волками с подписью «мы?» Хоть как-то палкой его потыкать, расковырять, чтобы понять. А может… может его тянет просто блевать. Мозг разгоняется так, что Сириуса укачивает в собственных мыслях. И ему нужно выйти. Фигурально, конечно, не из аудитории, а из них. Сделать хоть что-то полезное, чтобы поправить карму или вроде того. Можно было бы конспектировать лекцию, но это похоже на бред. Поэтому он тянется к телефону и, неожиданно для себя самого, открывает чат с Регулусом. Это ведь хорошее дело, поинтересоваться, как у родного брата дела?

Сириус:

13:42

Твой водитель нашёлся?

Ответ не заставляет себя долго ждать. Мой пиздюк: 13:46 Нет. Многословен, как и всегда.

Сириус:

13:46

Ты пытался ему звонить? С родственниками связывался?

Мой пиздюк: 13:47 Пытался. У него здесь никого нет. Я сказал отцу. Он прислал резюме других водителей в ответ :) Если он не появится сегодня, я подам заявление.

Сириус:

13:48

Пиздец.

Держи меня в курсе.

Пауза затягивается и Сириус уже тянется убрать телефон, как приходит ответ. Мой пиздюк: 14:07 Сириус, в следующую пятницу открытие моей выставки. Ты придёшь? Сириус моргает. Но слишком медленно. Голова начинает гудеть. Ну конечно! Выставка. Регулус хвастался этим пару недель назад. До дня рождения. Когда они виделись в первый раз. Когда ещё было не ясно, как эта встреча закончится. Для него это важно. Конечно же важно! Это его дебют. Хороший брат должен пойти и поддержать, должен быть рядом в такой знаменательный день. Но рядом будет ещё кое-кто. Этих людей Реджи ласково называет «семья». Милые кузины — Белла и Цисси, матушка-вобла и слизень-отец. С лучшими физиономиями из постоянной коллекции: «Нам задолжала королева Британии», помноженными на десять крат. Преисполненные гордыней за успех сыны-корзины, разумеется, как и всегда. Если бы кто-нибудь подал Сириусу хотя бы знак, что один из членов богоизбранного семейства будет так счастлив его лицезреть, что его хватит инфаркт — Сириус согласился бы прийти не задумываясь. Но в таком обществе шанс быть обглоданным до костей стаей голодных шакалов никогда не равен нулю. Внутренний метроном тикает между «хороший брат» и «живой брат». И не думает останавливаться. Это не то решение, которое можно принять. Поэтому, спустя несколько минут трудозатратной борьбы с самим собой, Сириус пишет глубокомысленное: «Я подумаю». Ответ приходит практически сразу. Мой пиздюк: 14:13 Как хочешь. Я пришлю на почту пригласительный +1. Для тебя и твоего загадочного бойфренда. Мелкий говнюк! Непрошенная улыбка сама рисуется на лице. Потому что с профессором в роли бойфренда шанс инфаркта отца увеличивается в разы! Если… если к следующей пятнице у него ещё будет бойфренд. — Эй, Сириус! Из мыслей о том, что неделя с Люпином заканчивается через два дня, если подписка не истечёт раньше срока в связи с нарушением пользовательских соглашений, ловко вытягивает Джеймс. Смотрит на него из-под очков с каким-то странным подозрением. Примерно как на пса, собирающегося полакомиться дерьмом. Но, явно сообразив, натягивает фирменную поттеровскую улыбку. — Всё ок? Сириус зависает на пару секунд, глядя на него, а потом небрежно пожимает плечом. — Да, просто написал Регу. Уголки губ Джеймса едва заметно дёргаются наверх. Другой бы этому не придал никакого значения. Но Сириус придаёт. Потому что ебучий Джеймс Поттер чуть не сожрал рот его младшего брата прилюдно! А теперь, сучара, сидит лыбится. И пытается скрыть. Эванс отрывается от разноцветного конспекта и кидает на них лисий взгляд. — О-о-г-о-о! — протягивает она. — Добровольно? Сириус фыркает. — А что не так? — он закатывает глаза. — У него открытие выставки на следующей неделе. Я не знаю, идти или нет. Парочка переглядывается. Слишком резко. — Да что? — Сириус не выдерживает этого немого заговора. Джеймс тут же делает вид, что его страшно заинтересовала собственная тетрадь. — Ну… — начинает он, ковыряя стержнем ручки пружину. — Вообще-то… нас он тоже пригласил. Сириус несогласно мотает головой. — Прости, что?! — он задаёт вопрос так, что сам не узнаёт собственный голос, потому что звучит он на несколько октав выше привычного. Лили делает глубокий вдох. И не мнётся, в отличии от своего суженого. — Регулус пригласил нас на открытие, — повторяет она с интонацией воспитателя в детском саду. — Несколько дней назад. Мы собирались пойти. — Мы? — тупо переспрашивает Сириус, будто во всей этой ситуации больше всего его смущает несчастное местоимение. — Ну да, — Джеймс наконец поднимает на него взгляд. — Мы же… познакомились на твоём дне рождения. Не то чтобы тесно, но… Сириус издаёт странный звук, что-то среднее между смешком и кваканьем. — На моей памяти, это было более, чем тесно, Джейми. — Технически, — осторожно вставляет Джеймс, старательно не глядя в глаза. — это была просто игра. — Да! Игра, которую придумала Эванс! — Сириус тычет в неё пальцем, будто Поттер не в курсе, кто это. — И действие загадала она же! Рыжая захлопывает ноутбук так резко, что сомнения по поводу того, что следующая на очереди будет голова Сириуса, не остаётся. — Ты сам себя слышишь?! — закипает она. — Нет никакого вселенского заговора против его величества Сириуса-мать-его-Блэка! — наверное, впервые она повышает голос в аудитории. Да так, что на них начинают оборачиваться. — Твой младший брат имеет право на личную жизнь. У Сириуса тем временем начинает дёргаться веко. Как выяснилось, мир не просто сошёл с ума. Он ещё и неплохо вертится без его ведома. — Личную что? Жизнь? Это с вами?! Со стороны доски раздаётся резкий хлопок. Все трое синхронно поднимают головы на Слагхорна. — Я надеюсь, мистер Поттер, мистер Блэк и мисс Эванс, что ваш частный семинар по семейной динамике уже завершён? — говорит он повышенным до дребезга голосом. — Лили, от вас я такого не ожидал. — Извините, профессор. — моментально отвечает Эванс, понуро вешая голову. — Тогда, может быть, вы всё же снизойдёте до темы занятия? Сириус лениво опускает взгляд в тетрадь, где на полях уже полстраницы выведены никому не известные символы. — Безусловно, — говорит он с лицом оскорблённой невинности, которая весь последний час только и делала, что снисходила. Слагхорн возвращается к доске. В аудитории воцаряется тишина, но неправильная, какая-то рыхлая. Которая появляется, когда разговор обрывают на полу-слове. Сириус чувствует, как Эванс сверлит его взглядом, но не реагирует на неё. Он смотрит в тетрадь, на собственные каракули на полях, которые, вероятно, на эльфийском языке обозначают что-то вроде: «Твой лучший друг хочет пристроить свой причиндал в задницу твоему младшему брату. А его будущая жена по какой-то неизвестной причине способствует этому». Но Сириус игнорирует древние письмена, потому что эльфийского он не знает. И точно не хочет знать, что и куда хочет пристроить Джеймс Поттер. Он мог бы у него прямо спросить. Джеймс не умеет лгать. Но Сириус не уверен, что хочет знать ответ на этот вопрос. Когда раздаётся звонок, Лили первая подрывается с места и исчезает. — Пойдёшь с нами в библиотеку? — невзначай интересуется Джеймс, складывая вещи. Когда Сириус поднимает на него взгляд и видит эти дурацкие оленьи карие глаза, спрятанные за задротскими очками, вечно лохматую бошку и открытую улыбку, он понимает, что не может на него злиться (и это бесит). Это Джеймс Поттер. Его лучший друг, которому ему самому нужно слишком много сказать. И Сириус точно не хочет видеть его лицо, когда он это услышит. Поэтому он выдыхает. И улыбается. И делает вид, как будто это не они чуть не пооткусывали другу другу головы тридцатью минутами ранее. — Пошли, — Сириус закидывает рюкзак на плечо, они догоняют Эванс как ни в чём не бывало. В библиотеке Эванс, конечно же, занимает их стол. Любой не подходит — нужен их. Тот самый, у окна и с тремя розетками, с видом на унылый внутренний двор. Их с Поттером. И, вероятно, с Мэри. Сириус к этому «их» имеет весьма опосредованное отношение, потому что в библиотеке он появляется примерно так же часто, как здравый смысл в его жизни — крайне эпизодически и по великой нужде. Сегодня, должно быть, нужда. Или жалкая попытка сбежать. Он сам не до конца понимает, зачем именно пришёл сюда. Мог бы уже стоять у двери кабинета Люпина. Постучать. Зайти. Узнать. Закрыть наконец вопрос. Но вместо этого он стоит и наблюдает, как Джеймс с грохотом водружает на стол стопку архивных статей. — Если я умру под этим завалом, — бормочет Поттер, — передайте моей матери, что я пал в войне с научной работой. — Я передам, что это было заслуженно, — сухо отзывается Лили, уже раскладывая листы по каким-то понятным только ей категориям. Сириус усмехается и падает на стул. Как в замедленной съёмке. Как будто если делать это достаточно неторопливо, время тоже притормозит. Не будет спешить к пяти. Не будет спешить к шести. Не будет спешить к этому «нам нужно серьёзно поговорить». Потому что Сириус совсем не желает открывать этот ящик Пандоры и узнавать, что его там дожидается вовсе не нечто, хоть сколько-нибудь более приятное, чем непроглядный пиздец. Сириус не хочет смотреть на часы. Потому что если посмотрит — придётся признать, что он здесь не потому, что ему нужно учиться. А потому что он тянет, как может. Потому что пара часов иллюзии продолжения отношений с онемевшим Люпином лучше, чем реальная минута озвученного окончания. Ещё утром он был готов порвать Ремуса зубами. А теперь скрывается от встречи с ним в библиотеке. Какого хера с ним не так? Где-то на периферии Сириус замечает движение в соседнем ряду. Снейп. Ну конечно. В стенах этого заведения невозможно даже спокойно посрать, не увидев его длинный нос. Сириус даже не оборачивается на него, чтобы послать. Вместо этого он тянется к полке почти наугад, потому что сидя в библиотеке без книги он выглядит подозрительно и глупо, и вытаскивает два тома: «Франкенштейн» и «Грозовой перевал». Отличный выбор. Чудовище, которое не просило его создавать, и любовь, которая разрушает всё, до чего дотрагивается. Пойдёт для работы по классической литературе. Ещё и с Джейкобом Элорди в главных ролях! Он открывает ноутбук, но, вместо создания нового документа, проверяет почту. Несколько новых писем. Кофейня — автоматическая отбивка о том, что они уже нашли сотрудника и пожелание хорошего дня. И слава богу! Его желание работать с людьми, которые будут доказывать, что раф не может делаться на кокосовом молоке, стремится к нулю. Зато в офис и в музыкальный магазин его приглашают на собеседование. Оба в четверг. Сириус делает себе пометки в календаре. Если он не успеет и туда, и туда, приоритет уйдёт офису. Может, работа там ограничивается сплетнями и подготовкой к праздникам, прямо как в одноимённом сериале. Джеймс заглядывает через стопку статей к нему в экран. — Ого! Ты ушёл из клуба? Чёрт. Он не сказал Джеймсу об увольнении. На самом деле он много о чём не говорит ему в последнее время. — Да… Вот, уволился в пятницу. Решил, что карьера стриптизёра не для меня. Лили резко поднимает на него взгляд. Сириус готов поклясться, что он слышит, как гудят шестерёнки в её голове. Она уже открывает рот, чтобы что-то сказать, но закрыв его обратно, утыкается в стопки архивов. Так они сидят, погружённые каждый в свою работу, неопределимое количество времени. Джеймс что-то бормочет под нос, листая архивные вырезки и фотографируя себе нужные, Лили делает пометки в ноутбуке, постукивая пальцами по клавишам со скоростью чемпиона мира по набору текста. Сириус (о чудо!) тоже занят делом. Он правда пишет. Не просто водит курсором по пустому документу, а строчит вполне себе связные предложения про чудовище Франкенштейна и его право на существование. Вероятно, его продуктивность подстёгивает осознание того, как эстетично он сейчас выглядит среди книжных полок. И это не только его субъективное мнение! К этому времени он замечает, что мимо их ряда уже в третий раз проходят одни и те же первокурсницы. Хихикают, стреляют глазками, делают вид, что ищут книгу на полке, но попросту пялятся на него. Удачи, девчонки. Он занят. По крайней мере сегодня. Он возвращается к тексту. Слова складываются удивительно просто. Как будто мозг, наконец, попал на безопасную волну: чужие тексты, чужие мысли, чужие трагедии. Не свои. Рабочую тишину нарушает Эванс. — О, чёрт! Она смотрит на часы, и её лицо моментально вытягивается. — Мне же нужно было зайти к Люпину! — она уже собирает вещи, путаясь в собственных бумагах. — Вдруг он уже ушёл? Как же я… Она вскакивает так резко, что чуть не роняет стул. Джеймс ловит его, поднимает голову, но не успевает ничего сказать — Лили уже собирает вещи. — Сегодня он до шести, — бросает Сириус, не отрывая глаз от экрана. — Всё равно! — отмахивается она и уже через секунду исчезает за стеллажами, как рыжий тайфун с ноутбуком. Джеймс провожает её взглядом. Сириус позволяет себе посмотреть на часы — 17:06. Под рёбрами что-то болезненно щёлкает. Он больше не может тянуть. Остаётся либо прийти, либо нет. Джеймс откладывает свои статьи. Смотрит на Сириуса в упор. Сириус выбирает игнорировать этот взгляд. — Ты не хочешь мне ничего рассказать? — голос Джеймса звучит тихо, практически шёпотом. Сириус застывает. — О чём именно? — Сириус. Джеймс делает паузу. Оглядывается по сторонам — никого. — О том, что между тобой и, — и без того тихий голос переходит на шёпот — профессором. Пару секунд у Сириуса внутри происходит обвал. Каждая его клетка падает в вакуум. Потом он смотрит на Джеймса. Затем — на часы. И начинает смеяться. — Конечно, Джейми. — говорит он, отдышавшись, настолько спокойно, что это звучит почти как издёвка. — Сразу после того, как ты расскажешь мне, что между тобой и моим младшим братом. Теперь очередь Джеймса застывать и попеременно открывать и закрывать рот. Вот теперь — тишина в библиотеке действительно настоящая. Сириус не ждёт ответа. Он закрывает ноутбук. Скидывает вещи в рюкзак быстрыми, резкими движениями. — Я покурить, — бросает он через плечо и сразу же удаляется. В библиотеке уже почти никого не осталось, кроме пары заучек, особенно отчаянных аспирантов, Джеймса и Снейпа. В конце пугающе пустынного коридора он сталкивается со светящейся от счастья Эванс. Она идёт навстречу вприпрыжку, размахивая какой-то бумажкой. — Сириус! — она останавливает его. — Ты не поверишь! Мне назначили второе собеседование на пятницу! — Серьёзно? — Да! Я буду проходить стажировку как редактор в издательстве! — на радостях она хватает его за плечи. — Это нужно отметить! — Поздравляю, — Сириус улыбается, и в этот раз улыбка выходит искренней. — Ты это правда заслужила. — Спасибо! Я в кафетерий, не хочешь чего-нибудь? — Не надо, спасибо. Она щурится, как будто собирается что-то добавить. — Тогда давай, — она машет рукой и сворачивает в другую сторону. И улетает в сторону кафетерия. Сириус делает ещё пару шагов до лестницы. Останавливается. Оборачивается. Проверяет: Лили уже заворачивает за угол, не смотрит и не оборачивается. Отлично. Значит, она не заметит, что он не вышел на улицу, а поднялся наверх. Он шагает по коридору — пустому, длинному, вытянутому в ломаную перспективу, как подземный тоннель. Лампы под потолком горят через одну, и от этого свет становится нервным, пульсирующим — в такт его шагам. В лиминальном пространстве время протекает иначе. Оно сжимается, растягивается, застывает в хаотичном порядке. Звук прорезиненных подошв по плитке отзывается глухо, с задержкой, как будто пространство не успевает за ним. Или он за пространством. Шаги синхронизируются с биением сердца. С дыханием. С каждым вдох-выдох-шаг-стук. И если удерживать этот ритм, всё остальное не расползётся. В голове — пусто. Не в смысле тихо. В смысле стерильно. Как после взрыва. Не так, как бывает от усталости, когда мысли просто не могут сформироваться. А так, как перед прыжком с высоты. Когда мозг отключает всё лишнее, потому что иначе не справится. И на периферии этой пустоты — обрывки. Слов. Кадров. Воспоминаний. Как Ремус сказал: «мой парень». Не «сын». Именно «парень». И все подумали, что он о сыне. И потом: «я уделяю ему недостаточно внимания». И Сириус почувствовал, как начала гореть его кожа. Потому что это было признание. Прямо перед всей аудиторией. Замаскированное под шутку. Да? Сириус останавливается посреди коридора. Он смотрит на дверь кабинета — она шагах в двадцати. Он может развернуться. Может уйти. Может сделать вид, что просто забыл. Сбежать, как он умеет лучше всего. Но Ремус сказал, что нужно быть честными, даже если это чертовски пугает. Сириус задерживает дыхание. И открывает дверь, не стуча. Не потому что готов. А потому что он… будет честным. Он переступает порог, не проходя дальше, пересекает границу, но ещё не может решить, на какой стороне будет играть. Ремус сидит за столом. Ровно. Спокойно. Почти расслабленно. Перед ним разложены стопки бумаг, раскрытая книга и ноутбук, ручка прокручивается между пальцами. Он что-то перечёркивает, не поднимая головы, как будто Сириус — это просто очередной пункт в списке дел. И это бесит. Ремус отрывает взгляд: спокойно, даже лениво и на секунду в его глазах мерещится некое странное, тихое облегчение, которое он сразу же прячет. Может, он притворяется? — Профессор Люпин. — голос Сириуса звучит так ровно, что он удивляется сам себе. — Вы просили зайти. — Сириус. — он улыбается мягко и смотрит так, что всё, что было внутри, выворачивается наизнанку. — Закрой, пожалуйста, дверь. — щелчок. — Я думал, ты не придёшь. — Ремус отводит взгляд в сторону, но быстро возвращает его. — Мне нужно тебе сказать… — Нет. — Сириус, наконец, отрывает себя от двери и делает несколько решительных шагов к столу. — Это мне нужно сказать тебе. Ремус наклоняет голову вбок. Его рот открывается, но не для того чтобы что-то ответить, скорее, скрывая подступающую улыбку. Он смотрит с живым интересом. Примерно как кот, заприметивший птичек по Animal Planet. — Вот как? — Ты не писал мне весь день. — слова срываются быстрее, чем Сириус успевает обдумать. — И правда думал, что я просто… что? Прибегу к тебе по звонку? Ремус не отвечает сразу. Сначала смотрит на него слишком внимательно. И, должно быть, когда в его голове складывается какой-то пазл, его лицо смягчается. — Ты из-за этого злишься? Сириус чувствует, как его щёлкнули по носу. — Я не… Он фыркает, обрывая себя. Ремус медленно поднимается из-за стола. Подходит ближе, останавливаясь в полу-шаге. Его лицо выражает что-то новое. Нескрываемое удовольствие от всего происходящего. — Вероятно, я не забрасывал тебя сообщениями лишь потому, что у меня сел телефон. — произносит он так буднично и шутливо, что это почти оскорбительно. — Хочешь, я тебе покажу? И этот придурок правда тянется к карману. Сириус вспыхивает. — Да не должен ты мне ничего показывать! Ремус замирает с телефоном в руке. Поднимает взгляд на Сириуса. И вот теперь уже, не скрывая, лыбится. — Мне нужно было держать тебя в курсе, котёнок? — какой-нахуй-котёнок?! — В следующий раз я буду караулить тебя у аудитории, или отправлю записку. Самолётиком, например. — ебучий нахал кладёт свои блядские руки на талию, притягивает к себе ближе и мурлычет в самое ухо: — Чтобы ты больше не переживал. Сириус выворачивается из его рук, но Ремус сразу же возвращает его обратно. — Не переживал я. — Переживал, — мягко поправляет Люпин и игриво прикусывает губу. Сириусу хочется его стукнуть. Потому что он слишком легко читает его. Потому что он просто невыносимый. — Я просто… — Сириус осекается, потому что не знает сам — просто что? Поэтому он делает неопределённый жест руками. — За кого ты меня держишь? За ревнивую жёнушку? Люпин усмехается и берёт его лицо в обе ладони, заставляя взглянуть в глаза. Когда их взгляды пересекаются, Сириус чувствует, как падает внутрь себя. Потому что глаза Ремуса — чайно-медовые. Самые тёплые. Самые ласковые. Сейчас смотрят на него. Смотрят, как паломники на священный огонь. Наверное, он сейчас ощущает, как до неловкого сильно горят щёки Сириуса. И, даже если он замечает, он этому улыбается. — А разве ты не моя ревнивая жёнушка? — произносит он с нескрываемым довольством. И в его голосе нет издёвки. Только тёплая, опасная нежность, от которой у Сириуса перехватывает дыхание. Но вместо этого он мотает головой, вырывая своё лицо из ладоней и фыркает, едва ли скрывая улыбку: — Да пошёл ты… Ремус не даёт закончить, потому что в следующую секунду затыкает не до конца искренние возмущения поцелуем. И Сириус ему поддаётся. Потому что просто не может иначе. Потому что раствориться в этих прикосновениях, расцеловывать его губы, чувствовать его рядом — ощущается единственным верным решением. Таким, что хочется разрыдаться. Потому что… потому что ещё минут тридцать назад Сириус мысленно хоронил их отношения. Готовился к очередной маленькой, но болезненной драме. А в итоге, этот несносный болван решил с ним поиграть, пошутить и пофлиртовать. Но, вспомнив свою изначальную цель, Сириус отрывается от него и на полном серьёзе заявляет: — Что-то я не припомню консумацию брака. — лицо напротив становится настолько серьёзным, что Сириусу приходится сглотнуть. — Почему ты избегаешь меня? Брови Ремуса взлетают так резко, что грозят проломить потолок. — Я? Избегаю? Тебя? — он переспрашивает, выделяя каждое слово, и выглядит настолько удивлённым, что Сириусу начинает казаться, что он резко заговорил на древне-китайском. Сириус неловко отступает на шаг. Собственные слова, зародившиеся в голове, никак не хотят вырываться наружу. Будто кто-то сжал его горло в тиски. — Если… — вся уверенность, бравада и спесь исчезают, как по мановению волшебной палочки. — Если ты не хочешь меня, то… — закончить мысль даётся, ещё сложнее, чем начать. — Зачем ты на это всё согласился? Тишина повисает на пару секунд. Ремус пялится на него, не моргая. А потом он качает головой и, сука, смеётся. Смеётся так, как будто ему рассказали самый смешной анекдот в мире. В следующую секунду всё начинает происходить слишком быстро. Он резко прерывается, сдвигает хлам со стола, подхватывает Сириуса под бёдра, разворачивает и усаживает наверх. А Сириус даже не успевает поразиться тому, с какой удивительной лёгкостью он всё это провернул, потому что Ремус вклинивается между разведённых коленей и опять целует его — быстро и в подбородок. — Ты даже не представляешь, — поцелуй, — каких усилий, — поцелуй, — мне стоит, — поцелуй, — сдерживать себя. — и снова поцелуй, но на этот раз медленный и глубокий, в котором можно потеряться. — Я хочу тебя так сильно, что это пугает меня. Сердце делает кульбит куда-то в желудок. От этих слишком желанных слов внутри что-то собирается, встаёт на правильные места, защёлкивается. И Сириус подаётся вперёд, обхватывая Ремуса обеими ногами, притягивает ещё ближе к себе. Жадно. Не думая. Позволяет целовать свою шею, даёт ладоням изучать своё тело. Гладить, сжимать, ласкать, задевая затвердевшие соски через хлопковый лонгслив. И он изучает в ответ. Тянется. Трогает. Откровенно говоря, попросту лапает, пытаясь хоть немного насытиться им. Запускает пальцы в непослушные волосы. Расцеловывает его лицо. Всё, до чего может дотянуться сейчас: виски, скулы и лоб. Ремус находит губами особенно чувствительную точку на шее и, вырвав у Сириуса громкий вздох, принимается терроризировать кожу зубами и языком, пока вздох не перерастает в немаскируемый стон. Сириус удерживает его за затылок. Ремус понимает его без слов — жадно, до боли засасывая. Так, что наверняка останется след. Наконец. Тёплые ладони пробираются под лонг, задирают его, сжимают бока. Ремус весьма однозначно подаётся вперёд и упирается напряжённым членом в бедро. И, от настигнувшего ощущения реальности происходящего, у Сириуса спирает дыхание. Ремус трётся об него без доли стеснения и опускается с поцелуями вниз, покрывая ими напряженный живот, рёбра и грудь. Он отрывается на полдюйма — и этого крошечного расстояния достаточно, чтобы Сириус остро ощутил, насколько ему необходим этот контакт — только чтобы спросить: — Я немного затянул с этим, да? Его губы возвращаются к коже, очерчивая контуры каждой татуировки, пока не задевают пирсинг в соске. Вместо очевидного ответа Сириус тихо шипит. А Ремус воспринимает это как приглашение поиграть с находкой языком, срывая новые стоны. — Я не хотел, извини. — его ладони опускаются ниже — на бёдра, сжимают их и разводят шире. — Но мне нужно было сделать всё правильно. — Ремус прижимается к груди щекой и трётся, как кот. — Я уже облажался и… — он отрывается и поднимает на Сириуса взгляд. — Я не хочу тебя ещё раз терять. На секунду обрывается всё. Словно пуля просвистела в дюйме от лица, и как будто бы пронесло, но в голове всё равно пустота, а сердце готово выломать рёбра. А Сириус не успевает понять, что не так, потому что Ремус снова целует его. И он охотно вовлекается в очередной голодный и жадный поцелуй. Но под закрытыми веками всё равно этот взгляд, и Сириус не в силах от него отвернуться, даже когда закрыты глаза. Руки Ремуса от чего-то дрожат. Он скользит ладонями по бёдрам — плавно наверх. Медленно, но не осторожно, а скорее растягивая удовольствие от самого факта прикосновения. — Могу я так загладить свою вину? Тёплый шёпот щекочет кожу внизу живота. И Сириус подаётся навстречу. Ремус ловит его реакцию и улыбается уголком рта. В следующую секунду — целует ниже пупка, и пальцы находят пряжку. Внутри что-то сбивается. Не резко. Просто… не так. Холод протекает под рёбрами так быстро, что его почти невозможно заметить. Но Сириус замечает. И застывает. Блять. Тело просто не успевает за всем остальным. Что-то замкнуло, перегорело. Сириус даже не понял, когда. Сигнал прошёл, а обратный ответ — нет. Только не сейчас. Он не смотрит вниз. Он и так чувствует. Ну, нет. Если Ремус дотронется, то поймёт. Решит, что проблема в нём. А это… это точно не про него. Потому что он хочет. Хочет так, что сводит икроножные мышцы. Но сейчас просто что-то заклинило. И Сириус в душе не ебёт, как это сейчас починить. Сириус перехватывает запястья быстрее, чем Ремус успевает что-то понять. — Нет. Пальцы Ремуса застывают на пряжке. Он поднимает встревоженный, вопросительный взгляд. И Сириус сразу же пытается это стереть — улыбается самой хищной улыбкой, спрыгивает со стола и толкает Люпина в кресло. Да, грубо и требовательно, но с ощутимым азартом. — Вы провинились, профессор, а я… обещал отомстить. — он наклоняется ближе и шепчет в самое ухо: — Сегодня мы будем играть по моим правилам. Но Ремус не поддаётся. Точнее — не до конца. Он остаётся в кресле, но тянет за руку на себя. — Сириус… — он шепчет низко, практически хрипло. — Я ждал весь день не для того, чтобы просто сидеть и смотреть. — его пальцы пробегаются по бедру и опять забираются под край лонга. — Я очень хочу доставлять тебе удовольствие. — и он смотрит таким умоляющим взглядом, что в других обстоятельствах ему было бы невозможно отказать. — Позволь мне… Сириус мотает головой и смеётся. И сразу же опускается на колени между его ног. Пальцы медленно скользят по бедру и сжимают твёрдый член через ткань. Дразня. — О, поверь… — он тихо усмехается и прикусывает губу. — Я получу огромное удовольствие, пока буду тебя пытать. Ремус выдыхает — не то смешок, не то стон. Его голова покорно откидывается на спинку кресла. — Ты убьёшь меня, — говорит он, и в голосе нет и капли сожаления. — Я на это рассчитываю. В следующую секунду лязгает пряжка ремня. Сириус расстегивает ширинку с непомерным азартом, с каким открывают подарки на Рождество. Он нетерпеливо спускает брюки с бельём и окидывает своего любовника плотоядным взглядом. Он правда сейчас будет сосать своему ахуенно горячему профессору прямо у него в кабинете? Пиздец! Сириус облизывает ладонь, глядя ему прямо в глаза. Жадно ловя каждый вздох. Не разрывая зрительного контакта, он обхватывает его налитый член в незамкнутое кольцо, потому что длины пальцев чуть не хватает на полный обхват. Сириус нарочито медленно двигает кулаком, заставляя Ремуса жмуриться и шумно втягивать воздух. Он неприкрыто любуется им, как новой моделью игрушки. Крутит в руках. Разглядывает каждую вену, спайку, головку и, разумеется, блядский пирсинг в уздечке. Сириус нахально облизывает губы и просит, но скорее приказывает: — Смотри на меня. Как только Ремус открывает глаза — тянется к головке языком. Облизывает её самым кончиком. Мучительно медленно обводит по контуру, пока не встречает серёжку. Ремус тихо шипит, кусает губу, но не может оторвать взгляд. О, да! Сириус входит во вкус и решает ещё подразнить — поиграть языком со штангой и потом её засосать. Сладкий стук металла о зубы перемешивается со стоном где-то повыше: — Блядский боже… Сириус выпускает его изо рта, только чтобы ехидно спросить: — Нравится так, да? И, не дожидаясь вразумительного ответа, берёт его сразу наполовину. Из головы сразу же испаряются всякие глупости из разряда: «Профессор, я не уверен, что знаю как правильно. Научите меня сосать ваш большой причиндал». Потому что желание играть отпадает. Его затмевает удовольствие от ощущения тяжелого толстого члена на языке. Сириус чувствует себя как собака, которой бросили сочную сахарную кость. И он истекает слюной. И хочет проглотить её. Полностью. Он ритмично двигает головой и надрачивает ровно в такт. Ремус, в перерыве от стонов и грязных ругательств, заботливо, нежно убирает длинные волосы с лица. Не натягивает, не давит, а просто держит. От ощущения его длинных пальцев у себя на затылке, Сириус чувствует, как по шее пробегают мурашки. Как его губы сильно растянуты. И как щёки начинают гореть. Вторая рука проскальзывает снизу. Он берёт поджавшиеся яички в ладонь и начинает массировать и прокатывать их. Сириус отрывается, чтобы их облизать. Сам уже ёрзая от переизбытка. Он поднимает на Ремуса взгляд. На его затуманенные глаза, на растрепавшиеся, прилипшие ко лбу волосы, на раскрасневшиеся щёки. И расплывается в слишком довольной улыбке. Он командует: — Придержи. И весьма собственнически распоряжается его свитером, задирая его практически до груди. Ремус одурманенно повинуется и просто следит, как Сириус старательно обрисовывает губами, пальцами и языком татуировки и шрамы на его животе. А затем опускается ниже и оставляет цепочку отметин чуть выше лобка — от одной косой мышцы до другой. Ремус сразу же тянется к ним пальцами свободной руки, и обводит по контуру каждую. Сириус отстраняется, чтобы секунду понаслаждаться оставленным собственноручно автографом. И потом, снова глядя в глаза, упиваясь этим контактом, берёт его в руку. И шлёпает себя по щеке, по губам, ловя, как жмурится и как выдыхает Ремус. Ловя тихое: — Пожалуйста, блять… И, так как он очень вежливо попросил, Сириус принимается снова сосать, но без помощи рук. Сначала слизывает солоновато-сладкий предэякулят, надавливая языком на уретру, а потом задаёт себе бешеный темп, такой, что профессор забывает, что нужно дышать. С каждым движением он берёт глубже и глубже, пока из горла не вырывается глухой, влажный, чавкающий звук, перемешанный с протяжным стоном любовника. Сириус чувствует, как пальцы Люпина судорожно хватаются за его длинные волосы, и испытывает восторг. Он задерживает дыхание и двигает головой, игнорируя и щиплющие слёзы, и стекающую по подбородку слюну, позволяя горлу расслабиться, а головке толкнуться глубже, пока он не упрётся носом в лобок. Он задерживается так на пару секунд, преисполненный чувством собственного триумфа, ощущая, как на языке пульсирует член. Сириус чувствует прилив странной гордости. Потому что не все бывшие Ремуса могли бы так его довести. Не все смогли бы его полностью проглотить и позволить слюне стекать с самого основания на яйца. Но… Сириус может. И Ремус должен это ценить. Он медленно и нехотя отстраняется и смотрит на любовника снизу вверх — с вызовом и напускной невинностью одновременно. — У меня хорошо получается? — его голос звучит хрипло, сорвано и очень правильно. Ремус смотрит на него слегка ошарашенно. Его грудь тяжело поднимается. А пальцы всё ещё путаются в волосах, но скорее автоматически. — Потрясающе. — выдыхает он, и в этом слове больше, чем требовалось. — Ты… — он замолкает, проводит подушечкой большого пальца по полыхающим щекам, стирая дорожки слёз. — Ты потрясающий, Сириус. И ты… можешь со мной не нежничать. Он сжимает волосы немногого сильнее, и от этого властного движения перехватывает дыхание. Сириус смотрит на него. На его почерневшие глаза, на прикушенную щеку. Чувствует, как его пальцы дрожат. И внутри что-то перемыкает. Он наклоняется и прикусывает его ствол — не до боли, но ощутимо. Чувствует, как Ремус вздрагивает, как из его горла вырывается одобрительный стон. И это подстёгивает азарт только сильнее. — Выеби меня в рот. — Сириус просит шёпотом, сверля его взглядом, намекая, что это вовсе не просьба. — Трахни моё горло, как ты захочешь. Я с этим справлюсь. Ремус замирает, явно оценивая предложение. Кончик его языка проходится по кромке зубов. Он шумно вздыхает, но не оскорбляет тупыми вопросами, а вместо ответов Сириус подставляет свой широко распахнутый рот. И Ремус перехватывает инициативу в свои руки — наматывает волосы на кулак, надавливая на затылок, и толкается внутрь, сначала плавно, но с каждым движением набирая темп. Сириус полностью расслабляется, позволяя собой управлять, издаёт заглушенный стон, разрешая двигаться глубже. Он чувствует, как шарики пирсинга прокатываются по языку, как член упирается в нёбо, как сводит челюсть и как его глотка туго обхватывает головку. Когда горло, откликаясь на фрикции, начинает издавать ритмичные, влажные, щёлкающие звуки, он довольно мычит, наслаждаясь тем, как Ремус трахает его рот. Тем, как умело он его принимает. Слёзы текут по горящим щекам, он смаргивает их, но не закрывает глаза. Продолжает смотреть, как Ремус толкается в него. Как тяжело дышит. Как морщится от удовольствия и притормаживает, стараясь не кончить. Он чувствует, что Ремус ускоряется. Как его дыхание становится рваным, как он начинает терять контроль. И в тот самый момент, когда Сириус понимает, что Ремус действительно на пределе, он медленно отстраняется. Ремус издаёт странный звук — не то стон, не то всхлип. Его дрожащие руки тянутся к Сириусу, но он уворачивается и смеётся. — Не так быстро, профессор, — Сириус ехидно улыбается, вытирая мокрый от слюны подбородок. — Я ещё с вами не наигрался. Он смотрит на Ремуса — растрёпанного, красного, с расширенными зрачками. На его член, напряжённый, пульсирующий, блестящий и мокрый от слюны. — Покажите мне, — говорит Сириус деловито, опускаясь на пятки поудобнее. — Как вы трогаете себя, когда думаете обо мне. О! Лицо Люпина хочется срочно запечатлеть. Оставить на память потомкам. Потому что не каждый день увидишь, как выглядят стыд, возбуждение и восторг одновременно. — Ты хочешь узнать, что именно я представляю? — его голос становится бархатным, вкрадчивым. — Как я трогаю себя, думая о тебе? Сириус воодушевленно кивает. У него перехватывает дыхание от предвкушения предстоящего шоу. Ремус вздыхает, но подчиняется — откидывается назад, плавно опускает руку, скользя подушечками пальцев по напряжённому животу. Обхватывает член, сжимает у основания, но не двигается. Просто смотрит на Сириуса. Нет, не смотрит, скорее копается. — Когда ты написал мне про день рождения, — начинает он медленно, смакуя каждое слово, наслаждаясь тем, как Сириус меняется в лице. — что хочешь оставить меня без костюма. Я знал, что это было не мне, но… — Ремус сжимает член сильнее, проводит большим пальцем по головке, задевает пирсинг в уздечке, и даже не пытается скрыть своё удовольствие. — Я подрочил на это, Сириус. И Сириусу приходится сглатывать. А Ремус продолжает двигать рукой медленно, практически лениво оттягивая кожу. Но Сириус видит, как напрягаются его мышцы. Как трудно ему себя сдерживать. — А ещё, я представлял, как беру тебя здесь, на столе. — его кулак начинает двигаться быстрее и резче, а Сириус не может от него оторваться. — После того, как сказал, что ты моя слабость, ты помнишь? — Ремус закрывает глаза на секунду, и Сириус чувствует, что они сейчас представляют одну и ту же картину. — Я так сильно хотел почувствовать твою дрожь, услышать, как ты зовёшь меня по имени. Шёпотом, потому что не в состоянии говорить громче. — Ремус морщится и с его губ срывается стон, Сириус видит, что он скоро кончит, и наклоняется, помогает ему губами и языком. — Тебе хотелось тогда, чтобы я тебя… Прежде, чем он задаст свой вопрос, и до того, как Сириус попросит сделать с ним это здесь и сейчас, иначе он просто умрёт, в дверь раздаётся стук. Три резких громких удара вырывают их из реальности. Они застывают одновременно. Ремус — в собственном кабинете и без штанов, с членом в руке, с почерневшими от желания глазами. И с собственным студентом между ног — ещё более растрёпанным и возбуждённым, облизывающим головку. Как будто какой-то шутник поставил на паузу порно-комедию и сделал скриншот. Но участникам шоу от этого не смешно. Они синхронно смотрят друг другу в глаза. Ремус медленно, не делая резких движений, накрывает ладонью руку Сириуса и сцепляет их пальцы в замок. Почти романтично. Почти вместе и до конца. Сириус чувствует его пульс, чувствует как холодеет его рука. Лицо Ремуса превращается в изваяние. И только в глазах отражается панический страх. Сириус удерживает его взгляд. Как будто если они будут смотреть друг на друга, то ничего вовсе не произойдёт. Дёргается ручка двери. Сердце колотится где-то в горле. Сириус хоронит мысленно всё. Карьеру Ремуса. Университет. Всю дальнейшую жизнь. Их отношения. Всё, что они строили, рассыпается в одну секунду. Но дверь заперта. Сириус закрыл дверь. Ремус сказал. Он закрыл. Да. Внутри что-то сдувается. Отпускает, но не до конца. Хуепутало топчется у двери. И дёргает ещё раз. И снова происходит ничего. Но Сириус всё равно крепче цепляется за ледяные пальцы Люпина. А потом — тишина. Ещё пару секунд, и снаружи раздаются удаляющиеся шаркающие шаги. Сириус выдыхает, но так, что всё скручивает внутри. Ремус повторяет за ним. Их пальцы всё ещё переплетены, а ладони не влажные, а мокрые от холодного пота. — Пиздец, — шепчет Ремус, и в этом слове — всё. И страх, и облегчение, и нервный смех, который он даже не пытается сдерживать. Сириус смотрит на него. На его обескровленное лицо, на его дрожащие руки, на его член, который всё ещё напряжён, но уже не так, как до этого. И он подаётся вперёд с какой-то жадностью и отчаяньем, хватает Люпина за бёдра. — Кажется, нас прервали, — шепчет он спокойно и уверенно, не оставляя шанса на отказ. Ремус не успевает и дёрнуться, потому что Сириус наклоняется и берёт сразу в рот — резко, голодно, не давая опомниться. Ремус издаёт сдавленный звук, его пальцы цепляются за плечо, но он не отталкивает. Позволяет. Сириус двигается быстро, грязно, не жалея ни себя, ни его. Он хочет стереть этот страх. Выбить его. Перекрыть. Заглушить чем угодно, лишь бы он перестал так смотреть. Хочет, чтобы Ремус забыл. Хочет, чтобы думал только о нём. Кончил так, чтобы ничего не осталось. И его начинает трясти. Сириус ладонями, губами, всей кожей чувствует, как каждую мышцу Ремуса сводит спазм. — На лицо. — требует Сириус, выпуская его изо рта. — Кончи мне на лицо. Ремус смотрит на него остекленевшим взглядом, жадно втягивая воздух открытым ртом. Его кулак двигается конвульсивно, и через несколько рывков раздаётся сдавленный хриплый стон, словно Ремусу переломали все рёбра. Но для Сириуса это триумфальный аккорд. Он закрывает глаза и чувствует на своих щеках вязкие, тёплые, долгожданные капли. На губах. На подбородке. Он открывает рот и высовывает язык, ловя всё без остатка. Его передёргивает от благоговейного ощущения семени на лице и во рту. Как будто его окропили не спермой вовсе, а амброзией или чем-то ещё. Наступившую сакральную тишину разрывает глухой стук. Ремус роняет голову на спинку кресла и дышит шумно и глубоко, как человек, который только что выбрался из-под завала. Ватными руками он натягивает брюки, даже не удосужившись застегнуть ширинку. Потом тянется к Сириусу, всё ещё сидящему на коленях. — Иди ко мне, — выдавливает он из себя севшим голосом. Сириус позволяет себя утянуть, обхватить, как плюшевого медведя. Хотя его ещё немного трясёт, но внутри, не снаружи. Забирается на колени, прижимается грудью к нему, чувствуя, как бешено колотится сердце напротив. Ремус тянется к ящику стола за салфетками. Вытирает его лицо: щёки, губы и подбородок. Осторожно, нежно и скрупулезно. Сириус закрывает глаза, подставляет лицо, разрешая за собой поухаживать. — Хочешь попить? — шепчет Ремус, убирая влажную прядь со лба. Сириус мотает головой. Не сейчас. Ремус не настаивает. Или просто не в силах спорить. Он притягивает его ближе, целует медленно, глубоко, пытаясь сказать что-то, на что не хватает слов. Сириус отвечает. Его ладони скользят по груди, по плечам, тянутся к шее. Гладят, успокаивают, не отпускают. Сириусу не хочется его выпускать из рук. Ни сейчас. Никогда. Лучше склеиться или срастись. Ремус медленно отрывается от губ, утыкается носом в висок. — Это был самый незабываемый минет в моей жизни, — говорит он, и Сириус чувствует, как его губы растягиваются в улыбке. — Кажется, теперь за мной должок. Сириус усмехается. Пихает его в плечо. — Кажется, ты приглашал меня в кабинет, чтобы что-то сказать, — деловым тоном напоминает он. — Перед тем, как всё пошло не по плану. Ремус кивает улыбчиво, перебирая пальцами длинные, спутанные пряди. — Я думал, как нам провести время вдвоём, и… мне удалось спровадить Тедди на завтрашний вечер. Не хочешь… зайти ко мне? Я приготовлю ужин.