Зовите меня Стар Шайн, профессор

Подъезд пахнет старым деревом, воском и чем-то неуловимо правильным. Полы выложены чёрно-белой плиткой, стены выкрашены в нейтральный бежевый цвет, а под лестницей стоит велосипед — детский, с выцветшей розовой корзиной на руле. Лестница узкая, с деревянными перилами, которые тихо скрипят под рукой. Сириус поднимается не торопясь (или делает вид, что не торопится) и считает таблички на дверях. Первый этаж. Второй. Музыка слышна отсюда отчётливее. Что-то вроде инди-рока с грязными басами. Именно эта мелодия доносилась из открытого окна. Третий. Музыка становится громче. Двадцать один. Двадцать два. Двадцать три. Сириус останавливается напротив двери. Да, инди-рок разносится именно из этой квартиры. От чего-то эта мысль вызывает улыбку. Он зажимает звонок. За дверью что-то шкварчит. Из квартиры доносится приглушённое: — Открыто! Сириус дёргает ручку. Дверь поддаётся, и он переступает порог. Оглядывается. В небольшой прихожей стены охристого цвета, на вешалке — несколько пальто (знакомое ремусовское среди прочих) и курток, в углу зонт-трость, полка с обувью: несколько пар кроссовок и одни грубые ботинки, явно не профессорские. И… скейтборд. А Ремуса нигде нет. Сириус наклоняется, стаскивает челси — один, потом второй — ставит аккуратно у стены. Выпрямляется. И в этот момент из глубины квартиры раздаются быстрые шаги. Ремус врывается в прихожую на полной скорости. На нём — фартук. Тёмно-бежевый, завязанный на талии небрежно, с каким-то тёмным пятном на груди. Рукава рубашки закатаны до локтей, а на лице — смесь растерянности, восторга и лёгкой паники. И лопатка в руке. — Привет! — он почти кричит это на ходу, и у Сириуса буквально нет времени даже открыть рот, потому что свободная рука Ремуса уже тянется к его лицу, пальцы ложатся на щёку, и он целует его — быстро, крепко и совершенно бесцеремонно. — Извини, я… чёрт! И улетает обратно на кухню. Сириус остаётся стоять в прихожей в одних носках. Из кухни доносится шкварчание, звяканье, та самая музыка и крик: — Проходи! Мне нужна ещё пара минут. Всё… почти готово! Сириус медленно выдыхает. Он морально готовился целый день. Паниковал у домофона. Придумывал, что скажет, как войдёт, как это всё будет выглядеть. А Ремус просто открыл ему дверь криком из кухни, вылетел в фартуке с лопаткой и умчался обратно жарить стейк. И почему-то именно это выбивает из него всё скопившееся напряжение. И оказывается лучшим, что могло произойти. Сириус вешает плащ на вешалку, пристраивает рюкзак на полу под ней и идёт на запах. Из прихожей — в гостиную. Из гостиной — на кухню. Квартира оказывается больше, чем он ожидал. Высокие потолки, большие окна, паркет «ёлочкой», на котором лежит винтажный персидский ковёр. Стены выкрашены в тёплый, светлый цвет — не белый, а какой-то сложный оттенок, который меняется в зависимости от света. Сейчас, при вечернем освещении, он кажется почти кремовым. Ремус стоит спиной — возится у плиты, качая бёдрами под музыку. Теперь Сириус может получше его разглядеть. На нём тонкая льняная рубашка и табачные шорты длиной до колена. Он в фартуке и босиком. И, стоя на кухне в таком вот образе, выглядит как горячий итальянский мужчина. Сириус подкрадывается к нему и заглядывает через плечо — на сковороде-гриль два сочных стейка, томящихся в сливочном масле и розмарине. От их запаха изголодавшийся желудок начинает урчать, требуя мяса как можно скорее. И он не сможет отказать. Ни ему, ни шеф-повару. Ремус подаётся назад, упираясь лопатками в грудь. От этой неожиданной близости по коже расползаются горячие вспышки. И Сириус обнимает его за талию, прижимая ближе к себе. Так кажется, что они танцуют. Сириус спрашивает: — Я могу чем-то помочь? Ремус оглядывается через плечо и улыбается. — Можешь пока осмотреться. Я почти закончил. И, оставив быстрый поцелуй-клевок на щеке, он возвращается к готовке. Сириус мерит шагами кухню, объединенную с гостиной, разглядывая каждый предмет как экспонат личного музея Ремуса Джона Люпина. Кухня большая, но без излишеств — лакированный дуб и каменная столешница. Она не захламлена, но и не выглядит как в каталоге — лёгкий творческий беспорядок. Вокруг много цветочных горшков, в том числе рассада тимьяна, базилика и розмарина на подоконнике. Мысль о том, что Ремус добавил в блюдо собственноручно выращенную зелень, ощущается слишком очаровательной. В обеденной зоне — вытянутый стол на четыре персоны. И, к слову сказать, он уже сервирован. Тарелки, бокалы, салфетки, приборы — всё это на двоих. И, конечно же, вытянутая свеча в минималистичном стеклянном подсвечнике. Похоже, Ремус и правда собрался его впечатлить. Становится немного неловко от того, что у Сириуса они ужинали китайской едой с подноса на табуретке (и то — импровизированный стол и еду организовал сам гость). Ну вот такой вот студенческий шик! Дальше — глубокий диван из рогожки, закинутый гобеленовым пледом, журнальный столик и телевизор. А сбоку, мать его, настоящий камин. С чугунной решёткой и деревянной полкой, на которой стоит пара книг, свеча и несколько фоторамок. В последний раз такой раритет Сириус видел на площади Гриммо, но здесь это ощущается совсем по-другому. Уютно, а не претенциозно. Он подходит к каминной полке, берёт в руки первую рамку, не спрашивая. На фото мальчик. Лет пяти-семи, с кудрявыми тёмно-русыми волосами и до боли серьёзным конопатым лицом. Сидит на каких-то качелях, обнимает плюшевого дракона, который размером почти с него самого. Очевидно, сын Ремуса — Тед. На втором — тёмный кадр в гостиной, снятый на полароид, на котором можно разглядеть только празднующую толпу, силуэт именинника и торт с горящей свечой. Снизу подпись: «XO-XO, Тонкс». Очаровательно. На последнем — снова Тедди, только немного постарше, с ободранными коленками и широкой улыбкой, гордо демонстрирует отсутствующий передний зуб. Появляется ощущение, словно Сириус проник под кожу Ремуса руками, а теперь там копается в чём-то слишком сокровенном и личном. Так глубоко, что дальше уже не зайти. Это вызывает странный, благоговейный трепет и нервный смешок. Сириус ставит рамку обратно, проводит пальцем по краю полки и, не оборачиваясь, между делом, бросает: — Я даже не знаю, с чего начать. С того, зачем тебе машина, если ты живёшь в десяти минутах от работы, — он кивает в сторону окна, туда, где должен находиться университет. — Или с того, откуда у тебя грёбаный скейт? За спиной слышится короткий смешок. — Клянусь, он не мой! Это Тедди. Сириус бросает взгляд на мальчишку на фото с содранными коленями и улыбается. — Рановато ему, не находишь? Наступает пауза. Небольшая, но достаточная, чтобы стать заметной. Сириус оборачивается. Ремус выключает огонь и отрывается от плиты. Он тянется за полотенцем, чтобы вытереть руки, но, кажется, просто что-то обдумывает. — Нет? — отвечает он так, будто сам не уверен. — Ему скоро семнадцать. — Что? — переспрашивает Сириус, словно ему правда могло послышаться. — Тедди. Ему сейчас шестнадцать, — Ремус произносит это размеренно и спокойно, но Сириус замечает, как его пальцы теребят край полотенца. — Весной будет семнадцать. Сириус переводит взгляд на фотографии. На славного мальчугана с плюшевым драконом. Потом снова на Ремуса. И в голове включается калькулятор. Шестнадцать. Если Тедди шестнадцать, значит, Ремус стал отцом, когда ему было… А сколько ему сейчас? Он открывает рот, чтобы что-то сказать, и закрывает его обратно. Потому что главная мысль, которая вспыхивает в подкорке, не о том, во сколько Ремус стал отцом. А о том, что он, Сириус, ближе по возрасту к сыну Ремуса, чем к нему самому. Он приехал домой к человеку, который действительно ему годится в отцы, чтобы переспать с ним. Не то, чтобы в первый раз, но… Сириус не двигается и ничего не говорит. Ремус видит его замешательство. Конечно же, он это замечает. Он шумно вздыхает и закрывает глаза, опирается бедром о столешницу и криво улыбается. Совсем не весело. — Если ты сейчас пытаешься решить задачу в уме — я тебе помогу. — короткая пауза. — Мне только исполнилось двадцать, когда я стал отцом. — он пожимает плечом, как будто речь идёт о чем-то вроде неудачной стрижки. — Ранний старт. Не рекомендую, но… — он делает жест рукой в сторону фотографий. — Зато мы неплохие друзья. Сириус просто пялится на него в ответ. Не то чтобы ему совсем нечего было ответить — наоборот, этого слишком много. Именно поэтому он молчит. Ремус отворачивается к кухонному шкафу, доставая бокал, хотя стол уже сервирован. — Скажи, ты сейчас понял, что я слишком стар для тебя или ты просто разочарован? — произносит он таким голосом, что у Сириуса срывает стоп-кран. Внутри всё обрывается от того, насколько неправильно это звучит. Глаза начинает щипать. Неправильно, совсем не вовремя. Как от неожиданно разодранных коленей, когда мгновение назад бежал и смеялся, и вот — уже лежишь. И этого момента больше нет. Пуф — и всё. Сириус пытается реанимировать своё тело и сделать хотя бы пару шагов навстречу. — Я этого не говорил, — всё, что он может выдавить, потому что голос подводит его. — Но это так. И ты прав. Нихуя это не так. Это такой сюр, что от этого хочется рассмеяться. И Сириус точно не намерен позволить девятнадцатилетнему Ремусу Люпину из прошлого, не умеющего предохраняться, испортить их вечер в настоящем. Потому что самому Сириусу глубоко посрать на то, сколько там ему лет, на их разницу в возрасте и на то, во сколько этому придурку заблагорассудило стать отцом. Это неважно. Потому что, каким бы неуместным в этот момент не было понимание, но, кажется, он его любит. Да! Это именно то чувство, которое так сложно было назвать в собственной голове. Сириус его любит. Пиздец! Поэтому, подогреваемый химическими реакциями любовных гормонов в собственном организме, Сириус выхватывает у него из рук и бокал, и салфетку, которой тот бесцельно его натирает, и разворачивает Ремуса к себе. Под ладонями, сжимающими его плечи, множатся щекотные, тёплые вспышки. А от него так блядски-вкусно пахнет. Этим вот его дурацким пряно-коньячно-табачным парфюмом. И он такой приятный на ощупь. Трогательный? Лапабельный? И он такой… невозможно красивый. Длинный как шпала. Такой несуразный. Костлявый и мягкий одновременно. С дурацкими хаотичными кудрями, в которые беспричинно хочется запустить пятерню. И этим перебитым, непропорциональным, сексуальным носом. Смотрит так потеряно, как бродячая собака, которую обдали помоями из ведра, а потом протянули ладонь. На самом деле, он выглядит как огромная, татуированная, веснушчатая ириска. Глядя на него, в голове и под рёбрами множится всякий несусветный бред. А Сириус… Сириус его обожает. — А может, я в душе археолог и у меня фетиш на ископаемые? А? Ты об этом не подумал? В ответ Ремус фыркает и отворачивается. Но Сириус ловит тень улыбки и разворачивает его лицо ладонью к себе. — Посмотри на меня. — шепчет Сириус, пытаясь поймать взглядом глаза напротив. — Я немного шокирован, ладно? Но я просто… — люблю-тебя-люблю-тебя-люблю-тебя. — Просто думал, что он совсем карапуз! И на самом деле до усрачки боялся, что я ему не понравлюсь. — потому-что-я-пиздецки-люблю-тебя-и-боюсь-потерять. — Но так даже лучше, потому что мне проще будет найти с ним общий язык. — плечи под пальцами поддаются, ощутимо расслабляются, и Сириус позволяет себе выдохнуть. — Как ты думаешь, я бы понравился Тедди? — Да, — Ремус кивает, и его лицо мгновенно смягчается. Больше никакой побитой собаки. — Ты бы точно ему понравился, потому что, — он делает паузу и наконец-то смотрит прямо в глаза. — Ты очень нравишься мне. И Сириус не находит ничего лучше, чем поцеловать его. Но скорее — засосать. Нагло, по-собсвеннически, мокро, глубоко и с языком. Так, чтобы отбить желание выёбываться на тему того, какой он старый и неправильный. Потому что он идеальный. Самый-сука-лучший на свете человек. Сириус резко обрывает поцелуй сам и, цокнув языком, на полном серьёзе заявляет: — Вообще-то, меня пригласил на ужин один очень горячий мужчина. Мужчину я вижу, а ужина пока нет! Ремус смеётся так, как будто не они были на грани коллапса несколькими минутами ранее. — Приношу свои глубочайшие извинения, — он театрально кланяется и складывает руки в молитвенном жесте. — «Горячий мужчина», — и правда описывает кавычки пальцами в воздухе, придурок. — сейчас же исправит сложившееся недоразумение. Ремус отступает на шаг и жестом приглашает Сириуса к столу. — Прошу. Сириус не заставляет себя долго ждать. Он уже готов наброситься на еду, но заставляет себя сесть спокойно и не закапать салфетку слюной. Ремус тем временем ставит на стол тарелки: в центр — салат из рукколы с пармезаном и кедровыми орешками; на деревянной доске — стейк, нарезанный ломтиками, политый брусничным соусом. Из духовки пахнет розмарином и чесноком — он достаёт противень с запечённым картофелем, с золотистой хрустящей корочкой. — А где обещанный пирог? — бросает Сириус в шутку, пока второй разливает вино по бокалам. В ответ получает долгий, многозначительный взгляд, и Ремус ухмыляется самой порочной улыбкой, которую только способен позволить себе профессор. — Не спеши, — с неприкрытым лукавством говорит он. — сначала основное блюдо, только потом десерт. Ремус снимает фартук, садится напротив и переключает музыку с телефона. Она меняется с инди-рока на что-то более нейтральное, инструментальное, с мягкими гитарными переборами. Потом он тянется к центру стола, к свечке, чиркает зажигалкой, и фитиль вспыхивает. Ремус поднимает бокал, смотрит на Сириуса через пламя свечи, обдумывая что-то пару-тройку секунд. — За то, чтобы желания сбывались. Даже если не совсем так, как мы задумывали изначально. Сириус усмехается, чокается и делает глоток. Вино терпкое, с лёгкой кислинкой, идеально подходящее к мясу. К слову, о нём. С вилкой и ножом в руках, Сириус зависает над тарелкой. Он чертовски голоден. Конечно, потому что он не закидывал в себя ничего целый день. И это было частью гениального плана под лаконичным названием «не обосраться». Но он не может не есть, да? Это будет странно — отказаться от ужина, когда его пригласили на этот самый ужин. В конце-то концов, ничего не успеет перевариться. Всё будет нормально. А если нет — получится весёлая байка для внуков. Какое-то время они едят молча, потому что стейк слишком хорош, чтобы тратить время на разговоры. Сириус закрывает глаза, пережёвывает, чувствуя, как соус смешивается с мясом. Потрясающе. Он тянется за картошкой, когда Ремус нарушает тишину: — Я мог пересолить, извини. Сириус откусывает кусочек. Картофель тает во рту. — Всё идеально. На самом деле, он правда пересолил. Но Сириус никогда не признается. Потому что это его Ремус. И, может быть, он немного переборщил, просто потому что тоже в кое-кого влюблён. Ремус делает глоток вина и откидывается на спинку стула. — Ты писал, что поздно вырвался из университета. Что-то случилось? Сириус проглатывает кусок, вытирает губы салфеткой. — Меня вызывала Макгонагалл, — он старается говорить небрежно. — Насчёт дисциплинарной комиссии. Но всё в порядке — она довольна моими успехами. Отчисление мне больше не грозит. — Поздравляю, — Ремус улыбается, и в его голосе слышится искреннее облегчение. — Да, и она спрашивала про дополнительные занятия, — Сириус вонзает вилку в картофель, давит, расплющивая его в пюре. — Я рассказал, как ты помогаешь нам с учебными проблемами. Кажется, она хочет включить эту инициативу в расписание как факультатив или вроде того. Он поднимает взгляд на Ремуса, ожидая улыбки, одобрения, хотя бы: «молодец, что не похвастался отсосом в кабинете». Но Ремус молчит, а его лицо остаётся непроницаемым. Затем он кивает и улыбается. — Думаю, так и есть. Кажется, эта реплика звучит странно, слишком формально, но Сириус списывает это на усталость. В конце концов, профессор работал весь день, потом готовил ужин — конечно, он вымотан. Ремус возвращается к еде как ни в чём не бывало — подкладывает себе добавку салата — поэтому Сириус решает не заострять внимание. Они допивают третий бокал. Музыка становится тише, практически невесомой, уходит на фон. Свеча догорает наполовину, воск стекает по стеклянному подсвечнику, застывает белыми подтёками. Сириус смотрит на Ремуса, не отводя взгляд. Растекающееся по венам вино прибавляет наглости любоваться им неприкрыто. Тем, как кудри мягко спадают ему на лоб. Насколько изящная и уместная горбинка у него на носу. Как на оливковой коже едва проступают веснушки. Мысленно Сириус задаётся вопросом: станут ли они ярче к весне? Как блики от свечи подсвечивают его кожу и падают на ресницы, отбрасывая причудливые тени на скулы. Как светятся его зарубцевавшиеся, старые шрамы. Ремус поднимает взгляд. Улыбается уголком губ. — Ты пялишься на меня уже несколько минут, как на музейный экспонат, — он крутит бокал в руке, ловя игру света. — Ты хочешь что-то спросить? Сириус не отводит взгляд. — Я «пялился» на тебя, только потому что ты очень красивый. Ремус морщится так, будто хотел опрокинуть стакан лимонада, а это оказался анализ мочи. Но Сириус замечает, что его щёки слегка покраснели. Может быть, от вина. — Но да, — добавляет Сириус тише. — Я хотел бы узнать… откуда у тебя шрамы? Ремус кивает. Подливает им ещё ровно до половины, отставляет бутылку и смотрит куда-то в сторону, на огонь свечи. — Ты, наверное, заметил, как в парке я был не слишком-то рад встретить собак. Сириус кивает — он так и понял. — На самом деле, это очень забавная история! — он усмехается и делает глоток. — Отец занимался отловом бродячих животных. Для него это было делом всей жизни — жилые кварталы, где дети бегают по улицам, семьи устраивают пикники, а бездомные собаки… ну, они редко думают о безопасности. Он делает паузу, чтобы Сириус успел переварить, и добавляет: — И, конечно, всегда найдётся кто-то, кто считает себя моральным авторитетом. В нашем районе тогда жили парни из белого гетто — пэйви — так они себя называли. Среди их общины был особо помешанный тип. Отец несколько раз ловил его на краже собак из городского приюта. — И зачем он это делал? — в недоумении интересуется Сириус. — А кто его знает? — Ремус усмехается, но фальшиво. — Он ходил в контору к отцу и доказывал, что нельзя отлавливать бездомных псов. Что это жестоко, бесчеловечно, что сама идея — это… — он качает головой, будто пытается припомнить дословно. — «Пособничество диктаторскому режиму». Отец тогда ответил, что жизнь одного ребёнка стоит сотни отстрелянных псов. Как-то так. Сириус сжимает ножку бокала крепче. — И он… — И он решил доказать, что собаки важнее. А может попросту — проучить. — Ремус произносит это буднично, даже скучающе. — Я возвращался из школы. Обычный день. Солнце, ранняя осень, мне лет… восемь? По какой-то счастливой случайности, когда я свернул на просёлочную дорогу к дому, на меня напала стая собак. Сириус перестаёт дышать. А Ремус поднимает взгляд и улыбается — светло и отстранённо одновременно. — Забавно, правда? Отец хотел защищать детей от бездомных животных, а в итоге… — он разводит руками. — Как в плохом анекдоте. Сириус тянется к нему через стол, дрожащими пальцами сжимает ладонь. — Ремус, это ужасно. — он поджимает губы и пытается найти хоть какой-то ответ в глазах напротив. — Мне очень жаль, что это случилось с тобой. — Ну что ты? — он ободряюще улыбается и нежно гладит костяшки Сириуса свободной рукой. — Меня подлатали и, как видишь, я жив! — Чем… чем всё это закончилось? Ремус хмыкает. — Да ничем. Они просто свернули свой трейлер-парк и уехали в неизвестном направлении. Они же кочевники. — он берёт руку Сириуса в свою и подносит к губам. — Но это уже не имеет значения. — Ремус оставляет поцелуй на тыльной стороне ладони. — Ты позволишь мне личный вопрос? Сириус с уверенностью кивает. — Конечно, что угодно. Откровенность на откровенность. И он правда ответит. Даже если это будет неловко. Даже если это про вчерашнюю ситуацию в кабинете, и Ремус что-то заметил. Или… про то сообщение про день рождения и костюм. Даже про стрип и эскорт. Он скажет Ремусу что угодно, потому что он не должен один проходить через боль. Ремус смотрит на него долго. Потом улыбается — тепло, нежно, без толики напряжения. И вместо ожидаемого выдаёт: — Как получилось, что Сириус Блэк больше не часть семьи Блэк? Какое-то время Сириус просто молчит. Пялится на свою руку, которая всё ещё в руке Ремуса, на бокал, на воск, застывший на подсвечнике. Как будто они могут ответить за него. Потом делает широкий глоток и поднимает глаза, потому что, кажется, он нашёл правильные слова. — Знаешь, как говорят: «Все счастливые семьи похожи друг на друга, каждая несчастливая семья несчастлива по-своему»? Ремус кивает: — Анна Каренина. — Так вот, мне кажется, что это полная хуйня! — в ответ Ремус в изумлении поднимает брови. — Потому что мы все живём по одному сценарию. Ты не замечал? — Сириус вскидывает руки, но Ремус ловит их обратно. — У меня есть друг — Барти Крауч-младший. Ты мог видеть его папочку по телевизору. Наши семьи совершенно противоположные. Но одновременно — как под копирку. Они всегда хотят одного и того же: чтобы их дети могли соответствовать. Чтобы были достаточно правильными. — Правильными в каком смысле? — Во всех! Удобным. Послушным. Успешным. Таким, чтобы они могли гордиться, а не прятать от таких же правильных знакомых в чулан. «Будь таким, как мы от тебя ожидаем и получишь то, что ты хочешь». Но в итоге, стоит поддаться однажды, они понимают, что ты слабый, узнают, куда можно ещё надавить. Пока не переломают все кости окончательно, а от цельной личности не останется перемолотый суррогат. — Сириус кривится. — И сколько бы ты не пытался, этого всегда будет мало. Потому что тебя не полюбят. Потому что ты будешь всегда недостаточным. — он замолкает. — Однажды я просто решил, что не буду выступать в этом цирке, отказался выполнять команды за брошенную кипу купюр. — ирония того, что именно этим Сириус и занимался в стрип-клубе, догонит его позднее. — Собрал вещи и ушёл. А Регулус… он остался. — Регулус — это… — Мой младший брат. Он научился притворяться лучше меня. И терпеть. А я никогда не умел. — Сириус делает вдох. — А может он просто умнее. И научился извлекать пользу из своего положения. Ремус слушает молча. Не перебивает и не торопит, просто держит его руку в своей, гладит большим пальцем костяшки. — А вы общаетесь? — С переменным успехом. Нам бывает сложно друг с другом. То общаемся, то нет. Но… — он вздыхает. — он всё же часть моей настоящей семьи. Как и Джеймс, Лили, Эван и Барти. — Я рад, что они у тебя есть, — Ремус тепло улыбается и сжимает его руку. — И я горжусь тобой. Знаешь? Тем, что ты решился уйти. Не каждый бы смог. Сириус отводит взгляд. Как и не каждый бы смог остаться. — Спасибо. Ремус не спрашивает, что случилось дальше, не давит. Просто ждёт. — На самом деле, мне всегда одиноко. — вырывается у Сириуса прежде, чем он успевает подумать. Он смотрит в тарелку, на бокал, на фитиль. Куда угодно, только не на Ремуса. — Как будто я никогда не смогу получить того, что мне должны были дать. И эту пустоту ничем не заполнить. Что бы я ни делал, я всегда… чужой. Сириус делает паузу, чтобы сделать глоток вина и продолжить: — Джеймс и Лили — они хорошие, — продолжает Сириус. — Лучшие. Но они никогда не смогут понять меня до конца. Они знают про стрип — это было бы невозможно от них скрывать, но не знают про… — эскорт. — про всё остальное. И я даже думать не хочу, как они бы к этому отнеслись. Наверное, стали бы жалеть и предлагать помощь. А мне она не нужна. — он морщится. — Они из тех людей, у которых в жизни всё точно сложится, у кого есть план. Скоро они поженятся, через год-другой — родится ребёнок. И всё дальше как по учебнику. А для меня во всём этом места нет. Ремус мотает головой. — Почему? — Потому что я не из тех людей, для кого предусмотрен хеппи-энд по сценарию. — Сириус усмехается, но собеседник его веселья не разделяет. — А Барти и Эван — они всегда несерьёзные. Эван… мог бы меня понять, но, к сожалению, они идут только в комплекте. А Барти… — он замолкает, подбирая слова. — Барти ведёт себя так, будто у него будет ещё один шанс. Если он где-то оступится, ничего страшного — он просто переиграет. Как будто он живёт не реальную жизнь, а всего лишь её репетицию. — А ты? — А я чувствую, что у меня этого шанса нет. — Сириус отводит взгляд. — Я везде лишний. Как будто я смотрю на всех через стекло. Они там — живут, смеются, строят планы. А я снаружи. И не знаю, как подобрать ключ и попасть внутрь. Наступает странная тишина, хотя музыка продолжает играть. Свеча догорает, пламя колышется, отбрасывая рваные тени на лица. — Сириус, послушай, это чувство знакомо и мне. — вполголоса говорит Ремус. — Когда кажется, что все вокруг знают какой-то секрет, а ты нет. Так что ты в этом не один. Сириус кидает на него заинтересованный взгляд. — И что ты делаешь? — Ничего. — Ремус пожимает плечами. — Просто живу дальше. Иногда это проходит. Иногда — нет. Но я перестал ждать, что кто-то откроет мне дверь. — он поднимается с места, обходит стол осторожно, будто ступая по тонкому льду, и останавливается перед Сириусом. — Я научился открывать её сам. Спирает дыхание, потому что в следующую секунду Ремус садится на корточки перед ним так, что их лица оказываются на одном уровне, а колени упираются в ноги. Наверное, если бы они были героями романтичной комедии, сейчас Ремус достал бы из кармана кольцо и сделал предложение. Но, вместо этого, он говорит: — Я откладывал этот разговор, — он произносит вполголоса, но Сириус всё равно улавливает певучий валлийский акцент. — Думал, скажу завтра, когда откладывать дальше уже не получится. Но я чувствую, что… должен сказать сейчас. — он делает осторожную паузу, как будто ожидает, что Сириус его остановит, но он молчит и даже не шелохнётся, чтобы не сбить Ремуса с намеченного пути. — Я помню, что ты хотел просто попробовать на неделю. И я правда старался не строить никаких ожиданий, не давить, не думать о том, что будет, когда эта неделя закончится. Но… — он усмехается, и в этой усмешке — смущение, облегчение и что-то ещё. — кажется, я опять провалился. Сириус не моргает. В голове крутится настырный вопрос: о чём говорит Ремус? Он же сам уговорил его на эту неделю, потому что тот хотел увольняться. Сириус открывает рот, но не решается что-то озвучить. — Мне кажется всё то, что происходит между нами, это… — продолжает Ремус ещё тише. — это работает. И я правда не знаю, что из этого выйдет, но… я не хочу, чтобы это заканчивалось. И, если ты тоже не хочешь, — Ремус тянется рукой и осторожно касается кончиками пальцев щеки так, что у Сириуса пробегают мурашки. — Я был бы рад оказаться за этим стеклом с твоей стороны. Сириус смотрит на этого невозможного мужчину — сидящего на корточках в собственной кухне, босиком, с закатанными рукавами, открывающими самые глупые татуировки на свете — который просит о том, что Сириус хотел сам с той самой лекции по Набокову, даже если отрицал. А самые тёплые на свете глаза напротив не выражают ничего, кроме всепоглощающей искренности. Внутри что-то щёлкает. Не как в прошлый раз — как сильный прилив инсулина. А что-то тёплое, трепетное, что заполняет пространство под рёбрами и не даёт дышать. Сириус уже знает, как называется это чувство. Это любовь. — Ты правда хочешь оказаться за этим стеклом? — голос Сириуса подводит его. — Там ничего нет. Кроме меня. Ремус улыбается. — Мне больше ничего и не нужно. Сириус смотрит на него не дольше секунды, и сползает со стула на пол, оказываясь рядом. Он не целует его и ничего не говорит. Просто наклоняется и утыкается лбом в плечо и чувствует, как беспорядочно бьётся сердце напротив. Ремус притягивает его к себе ближе, стискивает практически до хруста в костях. Наверное, они сейчас выглядят глупо. Такие важные моменты не должны происходить вот так — сидя на полу. Но они происходят, и это так нелепо, что аж хорошо. И, кажется, уже не обязательно отвечать что-то конкретное, потому что понятно и так, что Сириус тоже не хочет, чтобы это заканчивалось. Он отстраняется только для того, чтобы оставить короткий поцелуй в уголке губ, запечатывая договорённость. Но сам больше улыбается, чем целует. И говорит почти непринуждённо: — Что дальше идёт в нашей развлекательной программе? Фильм? — Сириус сразу же поднимается, пока он не растёкся по полу от сентиментальной паузы и протягивает руку Ремусу. Тот хмыкает, но руку принимает и встаёт. Секунды тишины хватает, чтобы Сириус успел расслышать, как хрустнули его суставы. Тогда едва удаётся сдержать ухмылку. — Выбери то, что тебе понравится. — он кивает в сторону тумбы под телевизором. — Я пока уберу со стола. И, прежде чем Сириус успевает уйти в гостиную, ему прилетает звонкий шлепок по заднице. Сириус вздрагивает и оборачивается, но Ремус уже идёт на кухню с посудой, делая вид, что ничего не случилось. Вот значит как? Кажется, профессор Люпин окончательно вошёл во вкус. Не то чтобы Сириус возражал. Практически вприпрыжку он приближается к телевизору и садится на корточки перед тумбой, чтобы познакомиться ближе со вкусами своего профессора. Там обнаруживается целая коллекция DVD, расставленная аккуратными систематизированными рядами. Сириус пробегает взглядом по корешкам и хмыкает. Кто вообще хранит физические диски в две тысячи двадцать пятом? Ремус Люпин, очевидно. А сбоку — стойка с коллекцией винила. Приходится приложить усилия, чтобы не отвлекаться на музыку. На полке много Кубрика — «Сияние», «С широко закрытыми глазами», «Заводной апельсин». Линч — почти полное собрание. Что-то корейское, из этого Сириус узнаёт только «Олдбоя». Несколько американских комедий начала нулевых и свежая супергероика. Никакого Тарантино. Никакого Скорсезе. Неожиданно. Ничего с квир-тематикой. Это тоже неожиданно, но с другим оттенком. Сириус тянет три диска наугад и перебирает стопку. «Быть Джоном Малковичем». «Трудности перевода». «Вечное сияние чистого разума». Он вертит последний в руках — внутренний голос подсказывает, что нужно остановить выбор на нём, и возвращает две оставшиеся коробки на законное место, искренне надеясь, что он ничего не напутал. Ремус появляется из кухни с подносом — бокалы, вторая бутылка вина, какие-то закуски — и сразу бросает взгляд на обложку диска в руках Сириуса. Его лицо принимает растерянное выражение, которое он быстро стирает. — Может, что-нибудь… полегче? — он ставит поднос на журнальный столик. — Я смотрел этот фильм, наверное, раз сто. Можем найти что-нибудь, над чем можно посмеяться и расслабиться, а не… — Я ни разу не смотрел, а давно хотел. — перебивает Сириус. Наступает странная пауза. Ремус вытягивает из рук коробку своими ловкими, длинными пальцами, смотрит на затёртую обложку как-то странно. Примерно как на собственное отражение в зеркале после чрезмерно бурной гулянки. — Хорошо, — говорит он наконец. — Но я предупреждаю заранее — это не романтическое и не смешное кино. — Идеально, — Сириус уже забирается на диван, подтягивая колени к груди. Ему не нужен банальный романтический допинг рядом с этим мужчиной. Ремус смотрит на него поверх обложки взглядом, который сложно расшифровать. Потом качает головой и ставит диск. Он гасит верхний свет — остаётся только торшер в углу и голубоватое мерцание экрана. И устраивается на диване. Сириус тянется за виноградом. Их плечи соприкасаются, и никто даже не думает отодвигаться. Ремус шепчет на ухо: — Кажется, я не сказал тебе, что ты потрясающе выглядишь. Сириус улыбается, но не успевает ответить, потому что на экране появляются первые меланхоличные кадры в холодной цветокоррекции, звучит мелодия им под стать и безжизненный закадровый голос Джима Керри, рассуждающий о бессмысленности дня Святого Валентина. Странно видеть его в такой роли. Сириус никогда не воспринимал его как серьёзного актёра, а сейчас — не может оторваться. Джоел — так, по всей видимости, зовут главного героя, срывается с места и бежит на другой поезд. В какой-то Монтек. Прогуливает работу и едет к морю. В феврале. И тут, у кромки воды, на мокром промёрзшем песке, конечно, он впервые видит её — с синими волосами и в кислотно-оранжевой толстовке. А у Джоела даже не находится смелости посмотреть в глаза незнакомой женщине. Потом, в дешёвом кафе — опять эта же яркая мадам. А Джоел задумывается о том, почему же он влюбляется в каждую женщину, которая проявляет к нему малейший интерес. Ремус тихо разливает вино, протягивает бокал, они чокаются опять, но Сириус не отрывается от экрана. Клементина. Так зовут эту альт-версию Кейт Уинслет. Жаль, не Рамона. Она сама заговаривает с главным героем, пока он рисует шарж на неё в дневнике. Подсаживается к нему и болтает-болтает-болтает без умолку. Несёт всякий бред. Про краску для волос. Что любит делать всякие глупости. А это заметно и без её комментариев. Так откровенно флиртует, что становится не по себе. Она гиперактивная, навязчивая и немного бесячая. Не понятно, как Джоел вообще ей заинтересовался. Она сама говорит: «Я мстительная маленькая сучка»! Это ред-флаг, когда люди сами так говорят о себе. Это явный признак того, что нужно бежать. А этот дурак говорит ей, что она кажется милой. Конечно, Клем не такая как все (можно догадаться по её цветным волосам), поэтому она вспыхивает и орёт, что ненавидит, когда её так называют. Она не хочет быть милой! А потом опять начинает подкатывать. Кто бы сомневался! Как можно вести себя так… непоследовательно? За размышлениями Сириус не замечает, как ладонь Ремуса скользит по его бедру. И обнаруживает её только тогда, когда чужие пальцы ласково убирают его волосы набок, а тёплые губы касаются шеи в самом чувствительном месте. Сириус вздрагивает. И сразу же поддаётся. Расслабляется. Ремус целует — медленно, ненавязчиво, и Сириус чувствует, как мягкие губы прижимаются к коже, как зубы едва задевают, дразнят. Только намекая. И этого намёка достаточно, чтобы низ живота свело лёгкой судорогой. Достаточно, чтобы отключиться от фильма. Клементина пытается совратить Джоела на экране. Сириус уже не следит. Он поворачивает голову, и Ремус ловит его губы своими. Целует глубоко, неспешно, почти лениво, как будто у них впереди не вечер, а целая жизнь. Может, и правда. Эта мысль обжигает. Подталкивает навстречу. Заставляет тянуть его на себя. Заставляет трогать-трогать-трогать. Поцелуй длится долго и нарастает с каждой секундой. Становится мокрее, громче, настойчивее. Сириус успевает забыть и про вино, и про закуски, и про нелепую Клементину. Забыть, что вообще существует что-то, кроме губ Ремуса, его разгоряченного тела и оглушающего пульса в висках. Этот стук навязчиво шепчет: сейчас. Ладонь на бедре двигается выше, дюйм за дюймом подталкивая ближе к тому самому сейчас. Большой палец скользит по шву джинсов, заклёпке, пока не добирается до открытой полоски кожи. И Сириус нетерпеливо подаётся бёдрами навстречу. Ремус отрывается от его губ, переходит к подбородку, к челюсти, ниже — к шее. По памяти перебирает чувствительные точки губами в нужном порядке, как будто подбирая пароль. И Сириус позволяет ему, не перехватывает, а отпускает. Закрывает глаза и слышит, как из него самого вырывается короткий звук — не стон, что-то тише и уязвимее. Какой-то жалкий скулёж. Ремус сразу же отзывается. И эти его неразличимые на слух звуки оседают на коже лёгкой вибрацией. Руки забираются под рубашку, рвано оглаживают напряжённый, впалый живот, и Сириус чувствует, как разгоняется пульс — глухо, теперь уже в горле. Это хорошо. Это так, как должно быть — очень правильно. Ремус прикусывает мочку уха повыше серёжки, Сириус инстинктивно подаётся к нему, и Ремус толкает его в плечо. Мягко, но настойчиво, подминая его под себя. Сириус падает затылком в подушки. Картинка немного плывёт. Спина утопает в диване, сбивая покрывало. Ремус нависает сверху, опираясь на локоть, и на пару секунд зависает — просто любуется. И Сириус любуется им. От чего-то неконтролируемо лыбясь. Колено вклинивается между бёдер, раздвигая их шире. Вторая нога Ремуса, должно быть, где-то на полу. Но это неважно. Потому что основание ладони давит на пах. И в джинсах уже давно тесно настолько, что их нужно скорее бы снять. Поэтому Сириус толкается навстречу руке, а Ремус — трётся в ответ об него. Не отрываясь, он нащупывает на столике пульт и нажимает на паузу. Картинка застывает — Джоэл и Клементина, лежащие на замёрзшей реке под странным углом, застывшие между собственным «до» и «после». Звук обрывается на середине реплики, и в комнате становится оглушительно тихо — только шумное дыхание, смешанное с вином, шорох ткани и мокрые звуки бесконечно-томительных поцелуев. Сириус слышит, как пульт мягко опускается обратно на стол. Этот маленький жест означает всё. Означает, что кино больше не будет. Что ни вино, ни разговоры, ни ужин больше ни к чему. Что вечер сейчас сместится в одну точку — изначальную цель, и эта точка — спальня. Кровать. И они вдвоём. Без одежды. Наконец-то. Где-то на периферии сознания мелькает мысль, что они оба не совсем трезвые. И это всё выглядит как неуклюжее свидание двух подростков, когда родители отлучились на выходные, квартира свободна, и им выпадет шанс. И оба не знают, как подступиться, но вот оказываются в горизонтальном положении и становится ясно, куда теперь двигаться. И Сириус чувствует себя именно так. Как подросток. Как будто это его первый раз. И он дико взвинченный, взволнованный и трепещущий одновременно. Как будто правда не знает, что именно будет после. И в эту секунду в груди что-то схлопывается. Не сразу. Сначала лёгкое ощущение, как сквозняк. Как будто кто-то открыл окно где-то неподалёку. Ремус продолжает его исцеловывать, а руки — двигаться дальше — к пуговицам рубашки, расстёгивают их снизу вверх. Сириус слышит, как они тихо щёлкают одна за другой — и каждый щелчок отдаётся где-то под рёбрами не теплом, а чем-то другим. Странной паникой и предвкушением одновременно. Он ждал этого. Ждал всю блядскую неделю. Ложь. Ждал с той самой ночи в привате. Фантазировал, как это повторится, при каких обстоятельствах, где. Но знал точно, что это будет, как только Ремус вышел за дверь. И ненавидел его за это. А сегодня не ел весь день. Намывался до скрипа. Всё распланировал. И сейчас, когда вот оно — повторяется, Сириус чувствует, что… Нет. Не «не хочет». Хочет, и ещё как. Всё его тело сводит судорогой от желания, яйца гудят, а задница, наверное, уже раскрылась и самоувлажнилась, лишь бы Люпин его вытрахал. Но в голове что-то щёлкает не туда и не так. А что если… Ремусу не понравится? Если они переспят и он потеряет интерес? Решит, что только ебля Сириусу и нужна? Или… это будет не так и не тем. Ремус расстёгивает последнюю пуговицу, пальцы замирают на шее. Рубашка разъезжается, открывая татуировки, кожу, нутро. И ладонь — широкая, тёплая, с этими его узловатыми длинными пальцами — ложится Сириусу на бок. Чуть ниже въевшегося штампа «Noli me tangere». А губы припадают к открывшейся коже. Ремус заглядывает ему в глаза. Открыто и уязвимо. Как будто спрашивая. И прикасается языком. Вылизывает, упоительно прокладывая дорожку от рёбер к груди, ключицам и обратно — к шее. Нежно, трепетно, практически благоговейно. И вот тут всё срывается. Не наружу, а внутрь. Где-то в районе груди происходит что-то. Собственная кожа кажется липкой под чужими прикосновениями, под ногтями будто какая-то грязь, рот нужно срочно прополоскать. И весь он — не такой, не для этого, не для Ремуса. Потому что он грязный. Мысль приходит из ниоткуда и накрывает с головой. Хотя он мылся пару часов назад. Он вылизан, выскоблен, вычищен — насколько это вообще возможно. Ремус целует его за ухом ещё раз — почти невесомо, щекотно, слишком приятно. И Сириус резко подрывается. — Подожди, — выдыхает он, и голос звучит почти адекватно. Удивительно. — Я… — что я? Я трясусь перед сексом с тобой как девственница? — Можно мне в душ? Ремус застывает над ним. Не выпускает так сразу. Секунду-две-три — просто нависает сверху, оторвавшись, опираясь на руку. Кожа покрывается мурашками от резко образовавшегося воздуха между ними. Сириус видит его лицо расплывчато. Но замечает, как зрачки жадно проглотили радужку, как припухли губы, как раскраснелись щёки и шея. Он смотрит на Сириуса очень внимательно. Буквально сканирует. — Всё в порядке? — спрашивает Ремус тихо. Его голос хрипит. — Да. — Точно? Сириус кивает. — Точно. Я просто… — он сам не знает, что сказать, и выдаёт первое, что приходит на ум: — Мне просто… нужно подготовиться. Я не успел. Ремус смотрит ещё пару секунд. Сириус практически ощущает, как у него внутри что-то скрипит — как будто кто-то с усилием закручивает кран. Не до конца. Но достаточно, чтобы вода перестала бежать. — Я не слишком спешу? — интересуется Ремус, садясь на пятки. Невольно взгляд примагничивается к отчётливо выступающему бугру сбоку от его ширинки. Сириус сглатывает. — Мы теперь не ограничены сроками, да? — он глубоко дышит, стараясь привести голос к нормальному, откидывает волосы назад. — Можем… пока отложить. Я могу спровадить Тедди в любой другой день. — он усмехается, и в этой усмешке слышится, каких усилий сейчас ему стоит шутить. Сириус едва не закатывает глаза. Кто-кто, а Ремус Люпин точно не из тех, кто спешит. Он умудрялся неделю морозить его. А теперь трясётся, не слишком ли он торопится. Идиот. — Нет, — Сириус мотает головой. И повторяет шёпотом на ухо, потому что нужно убедить — не себя, а его. — Я. Пиздецки. Хочу. Тебя. Сейчас. — для пущей убедительности он прижимает его ладонь к своему твёрдому, горячему даже через ткань члену. И проталкивает собственные слова языком прямо в ухо, вылизывая его. Ремуса перетряхивает. — Блять… Он опускается, нетерпеливо притираясь всем телом, как похотливый кот ластится. — Это не обязательно. — мурлычет он на ухо. — Поверь, мне сейчас поебать, — целует в плечо. — если ты не… Сириус не даёт ему договорить, потому что вот-вот поддастся гипнозу, и с нечеловеческим усилием воли отлепляет его от себя. Каждая его мышца уже изнывает от того, насколько ему необходим этот мужчина. Но нужно чуть потерпеть. — Я хочу, чтобы всё было идеально. — кроет Сириус его же собственным козырем. — Просто дай мне минут десять, хорошо? Ремус кивает. Медленно. Закрывает глаза на секунду — Сириус видит, как у него ходят желваки — и наконец поднимается с него. Садится на диван, трёт ладонью лицо. Сириус смотрит на него снизу, с подушек, и видит — Ремус тоже на пределе. Не такой собранный, не такой терпеливый, каким пытается показаться. И ему нужна эта пауза не меньше, чем Сириусу. Просто по другим причинам. — Хорошо, — говорит Ремус, и голос уже почти выровнялся. Почти. — Пойдём, я тебя провожу. Он встаёт первым. Поправляет рубашку и сбившиеся шорты. Протягивает руку. Сириус принимает её и поднимается. Но стоять на ногах ощущается странно, как будто пол под другим углом. Ремус ведёт его по коридору — не торопясь, придерживая за талию. Маленький, машинальный жест. Сириус не уверен, что Ремус сам его замечает. А возможно — он сам заплетается в собственных ногах и пытается удержать равновесие. Сириус утягивает свой рюкзак из прихожей. Ремус открывает дверь в ванную и включает свет. — Полотенце возьми любое, — Ремус выдвигает ящик под раковиной. — Тут всё, что может понадобиться. Шампунь, гель, — он делает жест рукой в сторону полок. — не запутаешься. — он переминается с ноги на ногу. — То, что тебе может понадобиться… в полке справа. Сириус скрывает улыбку. Его парень рассказывает, где у него дома можно найти клизму. Как мило. — Спасибо, — мямлит Сириус и сбрасывает рюкзак на пол. Ремус задерживается в дверях. Смотрит на него ещё пару секунд — мягко, без давления — и наклоняется, целует в висок. Коротко. Не как продолжение того, что было в гостиной. Как обещание, что он будет на месте, когда Сириус выйдет. — Не торопись, — говорит он тихо и исчезает в дверях. Через минуту из колонки в гостиной слышится музыка. Громче, чем требовалось. Какой же он, сука, галантный. Хоть обратно за ним иди и зови с собой в душ. Сириус не даёт себе времени на раздумья. Скидывает рубашку — пуговицы не слушаются, пальцы дрожат, — стягивает джинсы вместе с боксерами, следом — носки. Член железобетонно стоит — спасибо и на том. Хотя бы он не подвёл сегодня. Зато подвела голова. Но с ней он разберется позднее. Или это решится само. Он комкает всё в один бесформенный ком и закидывает на стиральную машину. Помятая одежда — проблема его из будущего. Не нынешнего. Быть голым в ванной, в которой Ремус делал ему такие же голые фотки, ощущается странно. Даже дико. Он забирается в душевую кабину и включает воду погорячее. Мылится гелем для душа, трёт кожу ладонями, стараясь не намочить волосы — только что мыл, не хватало тратить время на то, что бы ещё раз сушить. Вода течёт по плечам, по спине, по груди. Монотонно шумит. Это успокаивает. Он не грязный. Это всё в голове. Ремус не с помойки его подобрал. Вообще-то он, мать его, Сириус Блэк. Быть на обочине — его собственный выбор. Как и с неё уходить. А Ремус… он сам не святой. Стал отцом в двадцать! А Сириус, между прочим, не стал. А это уже какая-никакая заслуга. Так что они… просто два человека. Каждый со своим прошлым. Но сейчас… сейчас они вместе. И собираются заняться сексом. Весьма однозначно. Сириус выдыхает и весьма бессмысленно готовит себя пальцами ещё раз. Просто на всякий случай. Всё хо-ро-шо. Он повторяет это пару раз в голове как мантру, пока вода смывает пену. Всё хорошо. Всё хорошо. Он закручивает кран. Стряхивает воду со ступней. Делает шаг из душа, тянется за полотенцем — белым, мягким, пахнущим порошком. Обматывает его вокруг бёдер, достаёт из рюкзака зубную щётку. Чистит зубы — механически, не глядя. Потом сплёвывает, глядя на себя в запотевшее зеркало. Проводит по нему ладонью, стирая влагу. И замирает. На шее — ниже жемчужных бус — кулон. Полумесяц. Он, блять, забыл. Настолько привык, что кулон ощущается частью тела, а не украшением. А сейчас, при тёплом свете в чужой ванной, эта маленькая серебряная штука болтается на груди как сигнальная лампочка. Лунатик просил не снимать. И он не снимал. Дурацкая цепочка, дурацкий кулон, дурацкое обещание, которое он дал человеку, которого даже не видел в лицо. Которого он сам вычеркнул из своей жизни полторы недели назад. Никто не узнает, если он снимет. Лунатик не стоит у него за спиной, не видит сквозь зеркало. Но Сириус будет знать. Прежде всего то, что его слово не стоит ровным счётом ничего. Снять — значит нарушить обещание. А не снять — значит привести Лунатика в спальню к Ремусу. Молчаливого. Третьего. Свидетеля. Привести и посадить в кресло напротив. Мол, посмотри, как мы трахаемся. А потом позвать присоединиться. А если он снимет, Ремус может заметить. Он целовал его в шею — кулон был. Вышел из душа — его уже нет. Это странно. Сириус закрывает глаза. Что за сраная драма вокруг дурацкого кулона, господи? Под закрытыми веками рисуется образ, как Ремус смотрел на него, когда они сидели на полу. Как будто он чего-то да стоит. Он стоит. Он сделал выбор. Не неделю назад, когда предложил «просто попробовать». А сейчас. Сегодня. Когда согласился. Он любит Ремуса. Значит, кулон надо снять. Пальцы тянутся к застёжке и сразу же предают — мажут, не попадают. Сириус видит в зеркале, как у него дёргается уголок рта, и злится на себя так, что хочется треснуть собственное отражение по щеке. Это просто кулон. Он расстёгивает цепочку, и тот соскальзывает в ладонь. Тёплый от тела. Маленький. Ничего не весящий. А в руке как булыжник. Сириус сжимает кулак. Острые грани впиваются в ладонь. Наклоняется к джинсам, лежащим на стиральной машине, и опускает кулон в передний карман. Быстро. Не глядя. Так, как будто, если не смотреть дольше трёх секунд — не считается. Складывает джинсы поверх рубашки. Зачем-то очень аккуратно. И шепчет: — Прости. Непонятно, кому. Лунатику? Себе? Тому, кем он был неделю назад? Ещё раз смотрит в зеркало. Шея какая-то голая. Странно. Как будто недосчитался детали. Взгляд цепляется за пустое место и не знает, куда деться. Сириус отворачивается. Делает вдох. Он. Любит. Ремуса. Всё хорошо. И открывает дверь.