I wanna rot in your arms

Феликсу нравилось произносить чужое имя, прокатывать его по языку, повторять несколько раз подряд при случае. Оно так приятно звучало и столь удобно проговаривалось, что он мог бы заменить им одним все слова в языке. — Виктор, что же ты делаешь со мной, — Он сидит в машине. Рядом группа из офицеров. Каждый контролировал себя и товарища – вот ведь гадость. Но его слов не услышали, будучи заняты очередным разбором бумажек и каких-то документов, которые носили с собой в серьезных, деловых портфелях. Водитель уже курил где-то поодаль, а ещё один офицер прогуливался на свежем воздухе, ожидая команды, и потому в машине был только он да сержант, присланный "охранять". Наконец Эйке вышел, слишком громко для этого места хлопнул дверью, и машина задрожала и слегка покачнулась. Он приезжает сюда уже третий раз, а все равно не может привыкнуть к слегка душащей его атмосфере, и этот человек... Что-то с ним было не так. Что-то, что было и в самом Феликсе. Как наивно было назвать его "счастливым". Как глупо. В церкви необычно тихо. Офицер достает нарисованную от руки карту всех коридоров, чтобы дойти до главной операционной, в которой обычно можно было найти если не Виктора лично, то кого-то из его более или менее смышлёных подопечных. Уворачиваясь от серпов Стены и лезвий Мачете, которые их принимали за своих через раз, солдаты направились вглубь помещений. Впереди виднелся яркий свет операционной лампы. — Здравствуйте, Герр Франкенштейн! — Тот повернулся, улыбнулся одними глазами, так как маску с лица снять пока не мог. С рук в длинных перчатках капала кровь. Тело на столе походило на новый эксперимент. Как Феликс выяснит после, ремонт и внеплановые операции ботов происходили в совершенно иной атмосфере, гораздо более напряжённой, будто они могли и впрямь умереть во второй раз. Но Виктор был в первую очередь хирургом, а уже после – инженером-самоучкой. — Рад видеть, господа, — Он вернулся к работе. Что-то глухо хрустнуло. — Сильно отвлечем Вас, если осмотримся? — Нет, не помешаете, — Следом попросил одного из многочисленных роботов проводить инспекторов в главную залу. Феликс же остался стоять в своеобразной мастерской, которая вызывала в нем некоторые чувства, скорее тошноту. И когда хирург закончил и повернулся, то увидел, что товарищ-офицер уже как с полчаса неотрывно наблюдал за работой попеременно то самого дока, то ещё одной машины, — Вы что-то хотели? Ответил Эйке не сразу, ещё с пару мгновений поразглядывав набор из незнакомых ему инструментов. — Поговорить, только и всего. — Что ж, конечно, — Он снял перчатки, выкинул в какую-то коробку, — Если это подождёт немного. — Конечно, Виктор. → — Виктор, Виктор, Виктор... Хирург стоит на кухне, пытается варить кофе, пока рядом мельтешит Эйке, в итоге подойдя к нему сзади и приобняв за талию, положив голову ему на плечо. — Да, дорогой мой? — Я люблю тебя, — Виктор беззлобно усмехается. Феликс любил так делать – подойти и сказать, что любит его. Без повода. Потом этого станет не хватать. К хорошему быстро привыкаешь. Его губы почти касаются края ушной раковины, когда он наклоняется ближе, — А ещё я уговорил дать мне дополнительный рабочий день. Хирург улыбается, снимает с плиты турку, разливает кофе по двум кружкам. Значит, Феликс сможет остаться здесь ещё на один день, не вызвав подозрений. Удивительно, как такой правильный человек, как он, решился на подобную авантюру. Виктор часто его благодарил за сделанный выбор. Нет, солдат все ещё отправлял необходимые отчёты, заполнял какие-то бумажки, присылал фотографии продвижения работы в штаб, но все это делалось гораздо легче и приятнее, чем под неутомимым взглядов других офицеров и охраны. — Трудоголиком, значит, заделался? — Феликс закатывает глаза. Наконец он чувствует, что тело полностью ему подвластно. Наконец он может быть собой в полной мере, а не тем суровым военным, которым он никогда и не стремился быть. Его радость, его волнение, его нежность – теперь все это могло быть показано и принято. Как иронично. Всплески жизни в окружении мертвых стен. — О, да! Самым что ни на есть, — Они не помнили, а может и не хотели помнить, как получилось так, что судьба дала им шанс на маленькое человеческое счастье. Может дело было в том разговоре осенью, когда Феликс произнес чужое имя как-то по-особенному, а может ещё раньше, когда хирург не мог заснуть, и долго, ужасно долго думал о том, почему же из всех офицеров, которые сюда заезжали, в памяти остался лишь один. Точнее, его деликатные руки и милая улыбка. А может, непоправимое случилось тогда, когда Виктор осознал, что думает о солдате просто постоянно и позорно много. Каждое мгновение цепляясь одна за одной идеи шли лишь к нему одному, заставляя хирурга намеренно пытаться сосредоточиться, что получалось плохо. Он был первой и последней его мыслью за день, и даже сны не всегда могли дать покой. Виктор просыпался посреди ночи, уставший, с туманом в голове, протирал лицо руками, и желал думать, что проклят, но знал наверняка – влюблен. ← Иногда Виктор думал о том, как глупо мог умереть. И редко его предположения совпадали с реальностью. Но когда он зажимает Эйке у стены в длинном коридоре и впечатывается своими губами в его, то чувствует, как тот достает из кобуры пистолет и выжидает мгновение, раздумывая, выстрелить или нет. Они не прощаются. Феликс лишь с раздражением утирает рот рукавом своей шинели, уходя к выходу, от которого тянуло морозом ноябрьских ночей. Тогда Виктор подумал, что видит этого человека в последний раз. Себя на свободе, впрочем, тоже. Феликсу ничего не мешало написать на него донос, а то и вовсе приехать сразу с арестом. И, если повезёт, его бы расстреляли на месте, но если нет – прощай мирная жизнь Виктора, и здравствуй мигрень от допросов. Следующие две недели превратятся в нескончаемую рутинную работу, лишь бы убежать от реальности, лишь бы избавиться от мыслей о нем, но стало только хуже. Когда тебя просят не думать о розовом слоне, ты не уже можешь избавиться в голове от его образа. Пока Виктор пытался себя убедить в том, что ему плевать, он понял, что, в целом, готов расстаться с жизнью за ещё один поцелуй. Стоило только хорошенько поискать, и вряд ли Вик не нашел бы кого-то, с кем мог скоротать время, по крайней мере в Берлине у него проблемы возникали редко. Он был не шибко красивым, но что уж поделать? Берет опрятностью, тактом и образованностью. Не каждому же быть таким, как ты, да, Феликс? Думал он то ли с презрением к этому человеку, то ли с легкой завистью, а то и вовсе с разочарованием от осознания того, что сам заставил эту гордую птицу сорваться с места и упорхнуть навсегда. Он так много раз прокручивал то воспоминание в своей голове, что оно, казалось, начало изменяться под действием его страхов и желаний, с каждым разом заставляя проживать те несколько секунд всё более и более болезненно. Он готов почувствовать холодное дуло револьвера у виска и жар, приливший к щекам. → — Феликс, можно я задам не очень приятный вопрос? — Не сказал бы, что в целом слышал от тебя что-то хорошее, но спрашивай, — Бормочет Эйке, потирая переносицу пальцами, следом зевает, прикрывая рот ладонью. — В ноябре тридцать девятого, ты бы правда меня застрелил? Феликс всё-таки открывает глаза, хотя усиленно делал вид, что хочет спать. Смотрит в потолок, взгляд цепляется за необыкновенного вида люстру. Она кажется ему смутно знакомой, хотя он знает, что никогда раньше подобных не видел. — Нет, конечно нет, — Он неловко перебирает всеми четырьмя руками, переворачивается со спины на живот, обхватывает родными руками подушку, пристально смотрит на Виктора, лежащего рядом. В голосе не было раздражения или злобы, но взгляд был странный, будто он раздумывал, а точно ли поступил правильно, когда-то оставив этого человека в живых. — Почему? — Странный вопрос. Ложные руки накрывают плечи их обладателя одеялом, а вскоре выпрямляются и остаются лежать вытянувшись вдоль тела. Ответов было много, но Эйке даже не мог предположить, с какого ему начать. — Да потому что, — Огрызается солдат, но быстро успокаивается. Сегодня голова болит особенно сильно, и швы на ногах не дают покоя. Необходимо сказать слишком многое, но слова не подбирались. Ему было в определенной степени тошно в те дни, он винил себя и ненавидел, но вечерами, закрываясь в ванной, дрочил на единственную фотографию, которая у него была, а потом молился, чтобы господь его простил за грех, но раз за разом продолжал грешить. Из него получился ужасный верующий, — Я, несомненно, посчитал возмутительным целовать офицера прилюдно, и решил тебя припугнуть. Да и нельзя мне было убить человека, на разработки которого выделялось так много средств из бюджета. Это указано в твоём деле, можешь сам посмотреть. На это Виктор уже не ответил. Но от чего-то солдат решил продолжить. — А потом я много раз считал, что ты мне мстишь, оставив жить в этом теле. Думал, что ты меня ненавидишь. Или ещё хуже, что тебе всё равно. Всё-таки надеюсь, что я сейчас ошибаюсь. Виктор тенется рукой к чужому лицу, но солдат отворачивается и кидает небрежное "спокойной ночи". Значит, разговор окончен. Впрочем, Эйке через несколько минут кладет свою искусственную руку поверх чужой груди, и она ложится тяжёлым чувством тоски, мешая глубоко дышать. В эту ночь Виктор так и не сможет заснуть. → На человека он походил слабо. Конечности дергались в произвольном порядке, глаза бегали по комнате, и всё, что он мог произнести – нечто отдаленно напоминающее чужое имя. Виктор слушал, как протяжно воет это в одной из операционных, и медленно терял рассудок. Он слышал, как это зовёт его, болезненно, надрывно, умоляюще. Оно скребло руками по двери и стенам, лишь бы привлечь его внимание. Из-под ногтей Феликса он ещё долго вытаскивал занозы. Тело адаптировалось медленно, сначала вернулся контроль над шеей и телом, затем ногами, или, по крайней мере, тем, что от них осталось. Руки сначала двигались одинаково, затем движения стали разделяться, затем по-отдельности в самостоятельное движение пришла каждая кисть. Голос вернулся последним. А когда вернулся – Эйке закричал. Столько страха было в его глазах, столько отчаяния прорывалось сквозь его голосовые связки. Но после наступила тишина. Тишина, резавшая слух. Тишина, которая въедалась в кожу, вымывала из неё цвет, забирала кровь. Лишь раз Виктор осмотрел Феликса издалека – на него смотрели пустые глаза преданного человека, человека сломленного, почти безжизненное тело и бледное, осунувшееся лицо. Он уже почти смирился с тем, что операция прошла неудачно и теперь у него на руках остаётся лишь сжавшийся на кровати комок слепой надежды, нечто бессознательное, нечто уничтоженное, что более не восстановить. — Вик...тор... Одно и то же слово. Одно и то же, повторенное уже много раз. В этот раз Виктор не желал уходить из этой комнаты. Пустой комнаты с единственной кроватью у стены и окном с решеткой. Он ждал, ждал, открыв дверь, стоя в проёме, в надежде, что услышит что-то ещё. Что-то, что сможет его переубедить. И лишь когда он вышел, то до его слуха донёсся тихий плач. — Не... уходи... → — Виктор-Виктор... — Говорит, будто отчитывает его. Голос сквозит холодом и ядом. — Да, дорогой? — Скажи, только честно, я красивый? — Мне ты нравишься, — Феликс громко смеётся. Это было издевательством, самым настоящим. Поверить в чужие слова невыносимо сложно, да и не хочется, ведь хирург, кажется, и сам не верит в то, о чем говорит. — Врешь мне в лицо и даже взглянуть на него не можешь, — Виктор все ещё смотрит в сторону, в пол, куда угодно, лишь бы не на солдата, — А ведь всё это – твоих рук дело. И вот таким я тебе нравлюсь гораздо больше? Он стоит у стены длинного коридора, когда Феликс подходит ещё ближе, будто хищник, внимательно его осматривает, заставляя вжаться спиной в холодную каменную кладку. — Феликс, но я- — Если я тебе не противен, то поцелуй меня. Как тогда, — Солдат достает пистолет. Приставляет к чужому виску. Виктор смотрит на него снизу вверх, тяжело дышит то ли от страха, которого не было никогда в этом человеке, то ли от ненависти. Уже не готов расстаться с жизнью за свои поступки и получить, что заслуживал? Секунда тянулась за секундой, не собираясь уступать место предыдущей, и кожей Виктор чувствовал, как дрожит рука с приставленным к его виску револьвером, — Я так и знал. С усмешкой Эйке отстраняется, убирает оружие и отворачивается, уже собираясь уйти, но его дёргают за рукав так, что тот поскальзывается и еле удерживается на ногах, когда Виктор слегка привстает на носки, как и тогда, тянет к себе, как и тогда, но целует так, как желает этого сейчас.