I wanna rot in your arms

Когда морской лёгкий бриз касается его израненного лица, Феликс думает, что, наконец, умер и попал в рай. Ему, конечно, дорога туда была закрыта, а всё-таки мечтать хотелось. В конце концов мечты – единственное, что у него нельзя было отнять. Пока что. Солнце, после лет проведенных в стенах церкви, из которых выходить ему не особо хотелось, теперь казалось ослепительно ярким, но это было даже приятно в некотором роде. Оно не напоминало хирургическую лампу, грело кожу и, если обернуться, оставляло тени. Хорошо. — Хорошо, — Протягивает Эйке, выпрямляя усталую спину на крупной гальке. Руки за головой, новые протезы – один на другом, и теплый ветер слегка треплет его отросшие за весну волосы. — М-да, неплохо, — Слышится тихо в ответ. Виктор прячется в тени навеса. Шел пятьдесят четвертый год. Не так давно проведенная операция все ещё беспокоила его общее здоровье, глаза стали чувствительнее, да и холод с жарой он стал хуже переносить. Но сейчас, сидя на берегу черного моря, в Ялте, слыша, как где-то вдалеке шумят вековые сосны, а над водой мелькают белыми пятнами чайки, ему казалось, что он имеет право отдохнуть. Недолго, сделать пару вдохов и выдохов, прежде, чем нырнуть в омут повседневности. Но если они сейчас вдвоем здесь, значит, им разрешили уехать в этот отпуск. Значит партия была довольна той работой, что они проводили. Значит Феликс верно служил в рядах КГБ, а он создавал достаточно качественные механизмы, чтобы после то один не-последний-в-стране-человек, то другой выдавали его изобретения за свои. Виктор не жаловался. Лишь бы выполнялись условия договора, благодаря которому они до сих пор живы. Впрочем, его основная работа приносила больше пользы и удовольствия – всё-таки хирург из него получился отменный. Феликс переворачивается на живот, скручивая полотенце, на котором лежал, разминая искусственные руки. Они антеннами вытягиваются вверх, изгибаясь и хрустя, будто ветки дерева под ураганным ветром. Иногда они создавали жуткие фигуры, как и все его тело целиком, когда солдату хотелось размяться. Впрочем, все их особенности в одном предложении не описать. — Вик, а Вик. — Да, милый. — Не знаешь, почему нам путевку сюда дали? — Этим вопросом задаваться не хотелось, но пришлось. В Ялту за просто так не отправляют, Ялту нужно заслужить. — Я попросил. А что? — Ты? — Ну, да, — Виктор пожимает плечами, будто это не он умолял начальников отправить их поближе к элитным курортам, собирая месяцами документы о том, что это, мол, даже не ему надо, а у Феликса, вот, здоровье московский климат не выдерживает, — Ты же хотел сюда поехать, или я что-то путаю? — А, да, нет-нет, конечно хотел, — Феликс, наконец, медленно встаёт, вновь потягивается, снимая солнечные очки, — Я ещё разок сплаваю, ладно? — Сколько угодно, — Виктор отмахивается, не глядя на него. Они пришли рано, вот он с самого утра и рисовал что-то в своем блокноте, — У нас весь день свободен. Да и ближайший месяц. Феликс подобрался ближе, заглянул через плечо, наблюдая за тем, как медленно вырисовывается что-то смутно напоминающее нового зомбота. Признаться, Виктор до сих пор баловался наработками. Эйке лишь пожимал плечами. Протезы слегка скрипят по камням и проваливаются в них, но удержать равновесие легко, хотя и странно уметь снова ходить, как положено. Эти ноги казались ему чужеродными, может быть и потому, что уж слишком напоминали реальные, зато походка его стала уверенней и, если приноровиться, даже танцы окажутся под силу. Верх инженерной мысли. Феликс поднимается на пирс, на котором белыми, огромными буквами на красной металлической пластине написано "не прыгать!", и бесшумно ныряет в воду, как профессиональный пловец, будто готовился к этому моменту всю свою жизнь. Виктор бы сказал, что он отлично ассимилируется. Феликс был уверен, что просто начал жить по-человечески. Теплая вода целиком обволакивала его тело, так приятно пощипывала старые ранки соль, и лёгкие волны укачивали его, будто чьи-то нежные руки, постепенно прибивая обратно к берегу, когда он вынырнул метрах в пятнадцати от изначальной точки поворачиваясь на спину. Проплыть до середины небольшой части пляжа, огороженного ещё одним пирсом. Развернуться обратно. Никогда бы не подумал, что так сильно будет скучать по времени, проведенному когда-то в далёком детстве в их небольшом загородном доме. Остановившись над крупными камнями, покрытых мхом, которые казались черными на фоне светлого песка и бирюзовой воды, сверкающей тысячами бликов, солдат обернулся к берегу. Виктор, отложив блокнот и карандаш в сторону, теперь, будто бы с долей презрения вглядывался в волны и в еле различимый горизонт. Затем поднялся, выбрался из-под тени и, сложив руки на груди, продолжил вглядываться в далёкое и недостижимое. Что-то его беспокоило. И печалило. Иссушенный работой и бледный, он казался призраком, в тот момент, когда солнце в самом зените и на земле остаются лишь редкие тени. Ещё немного помявшись, он зашёл в воду, но только по середину бедра. — Выглядишь как жена моряка, — Смеётся солдат, оказываясь рядом, все ещё качаясь на волнах и осматривая Виктора снизу вверх. Переработки на пользу ему не шли, впрочем, теперь он выглядел как настоящий хирург. — Да заткнись ты, — Беззлобно кидает док, казалось, обращаясь даже не к Феликсу, не смотря на него. — Ну, что тебя тревожит? — Ничего. — К сожалению, я знаю тебя слишком хорошо, чтобы сказать, что ты переживаешь. — Ничего такого, забудь, — И Феликс только согласно кивает головой, но поднимается на ноги, вставая рядом. Убирая руки за спину. Когда вода проходит сквозь гальку, та слегка бьётся о металл протезов и тихонько звенит, завораживая. — Боишься, что это может когда-нибудь закончиться? — Наверно. Не знаю. Всё слишком хорошо, — Виктор смотрит вдаль, затем переводит взгляд на воду, которая бьётся о его ноги. За спиной шумят и пенятся волны, — Я всё жду, что ещё немного, и случится что-то... Что-то нехорошее. Что-то, что в корне поменяет привычную жизнь. Феликс крутит на безымянном пальце кольцо. Виктор, ненароком, ему вторит, но уже со своим. Он выбрал очень красивые, аккуратные. — В тебе говорят две пройденные войны, но тебе не обязательно жить в них постоянно, — Пожимает плечами Эйке, смотря на хирурга сверху вниз, хотя ростом он был лишь слегка выше. — К чему ты клонишь? — Выдохни уже и расслабься. Даже я научился любить жизнь, — Феликс хлопает его по плечу своей мокрой рукой, и капли неприятно стекают вниз по спине, и тогда хирург сдается под чужими уговорами, ныряя в воду. Солдат довольно фыркает, закатывая глаза – больной ноге Франкенштейна должно быть лучше в воде, хотя бы отчасти. Впрочем, вряд ли та боль от пулевого ранения когда-то проходила, а иначе бы Виктор не глотал обезболивающие горстями, и не корчился на полу или диване, схватившись за ногу, когда случались редкие, но крайне болезненные судороги. С отрезанным пальцем мороки было меньше и он почти не волновал Виктора, по крайней мере до тех пор, пока сам Виктор не вспоминал, что пальца у него нет. Ко всему можно привыкнуть. От палящего солнца уже солдат прячется под тень и наблюдает за тем, как Виктор разочарованно выхрамывает из воды, влажными руками зачесывая волосы назад. — Молодой человек, один здесь отдыхаете? Виктор вздыхает и закатывает глаза, пока Эйке широко, но неискренне улыбается. Ему удавалось сделать эту свою улыбку комичной, но Виктору больше нравилось, когда тот улыбался, потому что действительно хотел. Та его улыбка была красивее. Одна из ложных рук похлопала по бедру Феликса, делая этот уродливый и совершенно ненужный подкат ещё более нелепым. Это будет очень долгий отпуск. → Ночь здесь наступает поздно и внезапно, и вдоль улиц загораются гирлянды и фонари, заставляя народ, будто мотыльков, слетаться на манящий свет баров и кафе. У пристани, на дальней стороне набережной, ютится несколько небольших лодочек, готовых провезти туристов вдоль морского берега и порадовать редкими для северного человека видами. В разношёрстной толпе они не особо выделялись, только собирали редкие и не слишком увлечённые провожающие взгляды. Виктору постоянно казалось, что все всё и про всех знают, что они выглядят не так, ходят не так и разговаривают тоже неправильно. Феликс курил. Его волосы, выгоревшие от солёной воды и солнца, в темноте ночи казались непростительно белыми, викторовские тоже. И белый дым вторил заданному контрасту. Теплый, влажный воздух казался душным, и дышать становилось тяжелее, стоило начать подниматься по очередной бесконечной лестнице, но в груди начинало разливаться то особое тепло, которое предвещало создать воспоминание. Новое, незабываемое, что будет преследовать в дежавю и в ностальгии, в случайный ночной час, когда на летнюю Москву нагрянут сумерки и теплые, ласковые дожди. Виктор растворился в собственной тревоге. В той самой, которую он скрыл, стоя у берега, по колено в воде. Странное ощущение инородности, которое его преследовало на протяжении всех этих долгих лет, наконец обрело форму. Ему здесь не место. Он просто не желал признавать этого раньше, хотя мысль так или иначе то и дело появлялась в его голове. Ему не место в его профессии, он будто кожей чувствовал, что занимает чью-то должность, живёт чужую жизнь, ходит по чужой земле и даже тело занимает чужое. Словно все, что с ним происходит, должно принадлежать другому человеку. Вряд ли более достойному, но не ему точно. Стоит ли сказать судьбе "спасибо" или обозлиться на то, как она с ним обошлась – Виктор не знал. Да и в судьбе ли дело? Но он был зол и разочарован. И его разочарованию и бессильной ненависти не было предела, но был сосуд – его сердце – которое медленно колотилось в его вскрытой когда-то груди, с тонким, еле заметным шрамом. И вместить всё то, что он переживал, оно уже не могло. Он ненавидел свою работу, загнавшую его в рамки этики, ненавидел чувствовать, как меняется он сам под влиянием окружения, но больше всего он ненавидел Феликса за то, что ему всё далось так просто. Помолился, покрутил свою безделушку в руках, и страданий как ни бывало. Это же просто нечестно. Несправедливо. Даже я научился любить жизнь. А стоила ли она любви? А если стоила, то какой? Любить жизнь его просит начальник, за спиной называя нацистской падалью; любить жизнь его просит партия, которая ведёт всех советских граждан в светлое будущее, только то почему-то и не собирается появляться на горизонте; любить жизнь его просит мертвец. Стоит ли такая жизнь любви? Стоит ли любви он сам? Конечно нет – единственный вариант ответа, которые может прийти в голову. Сколько бы его ни ценили за профессионализм, сколько бы ни говорили, что счастливы видеть его здесь, в СССР, среди лучших учёных и исследователей, и сколько бы ему не давали, в общем и целом, бесполезных грамот и наград, он знал наверняка, что выйдет из здания мед.университета, и мгновенно станет недобитым фритцем, а может и услышит что-то про свою гнилую немецкую натуру. И в кого ты такой бездарь? Отец вон каких высот достиг, дед твой – гений, абсолютный и признанный гений. Один ты у нас такой особенный. Жизнь в целом была штукой несправедливой, и пока он корпел над книжками, кто-то мог после учебы уйти на танцы, пока он выслушивал от родителей за каждую четверку, кто-то кидал учебники в собственную комнату и убегал на улицу к друзьям, пока он пытался быть вежливым и тактичным, к кому-то люди тянулись сами. Пока он изо всех сил выгрызал свой личный, но все ещё не впечатляющий успех, кто-то получал всё просто так. Виктор, мы с отцом уезжаем. На тебе уборка кухни и гостиной. Не забудь приготовить ужин. Список продуктов мы оставили тебе на столе, сходи на рынок. Они вполне могли позволить себе нанять прислугу, с зарплатой его отца – директора завода – и наследством, доставшимся от деда. Мать же работала стенографисткой скорее от скуки, чем от нужды. И почему-то это Виктор должен был о них заботиться. К этой мысли он тоже пришел годами позже. Случайно. Вшивая искусственное сердце в бездыханное тело собственного отца. Знаешь, Виктор, люди много чего умеют, хотя, будь у них вместо рук молотки и отвёртки, они были бы ещё трудоспособнее, но ты... Когда они дошли до отдаленного пирса, Виктор сел на его деревянный край, уставился в воду, покачивая здоровой ногой. В отражении воды виднеется свет фонарей, где-то там, за его спиной. А по черной морской глади расходятся слабые волны, еле шипящие у берега и то, не всегда. Прилив прошёл. ...бесполезен полностью. Хирург в последний раз тяжело вздыхает прежде, чем полностью выдохнуть, закрыть глаза и бесшумно погрузиться в воду с головой.