Вериденский атлас

Она не приходила три дня. Семьдесят два часа я провел в мастерской, пытаясь заставить свои пальцы помнить то, что знал разум. Я брал кисти — эти продолжения моих пальцев, ставшие бесполезными, как обрубки. Я выдавливал краски. Охра, умбра, киноварь. Они были просто грязью. Цветной глиной, не имеющей ничего общего с тем чудом, что я когда-то видел в солнечном луче, в румянце на щеке возлюбленной, в зелени листа после дождя. Я подходил к холсту, и моя рука повисала в воздухе. Она помнила движения — широкий мазок, чтобы положить фон, точечный удар — чтобы поймать блик. Но она забыла зачем. Забыла музыку, что должна была рождаться между кистью и полотном. Я был дирижером, разучившим симфонию, и мои музыканты — краски, линии, формы — играли какофонию, гротескную и безжизненную. Я смотрел на свои старые работы. На портреты, написанные века назад. Я видел людей на них. Не просто изображения. Я видел дерзость в изгибе брови юного пажа, тихую грусть в глазах старой графини, сдерживаемую страсть в сжатых губах жены соседа. Я видел их души, запечатленные в масле и лаке. Как я это делал? Каким волшебством владел? Я подносил пальцы к холсту, касался шершавой поверхности, ища отклика, шепота. Но холсты молчали. Они были как надгробия с стершимися именами. Эта боль была острее любой физической муки. Голод можно было утолить. Жажду — залить вином забвения. Но эту пустоту, эту творческую импотенцию, ничем нельзя было заполнить. Я пресытился их алым вином, но проклятие неумолимо: оно требовало, чтобы я питался их жизненной силой, их эмоциями, их теплом. Я был вампиром не плоти, но души — и душа моя была обречена вечно голодать. Она была черной дырой в центре моего существа, которая пожирала все — воспоминания, надежды, саму суть того, кем я был. Я пытался писать по памяти. Закрывал глаза и вызывал образ Лили. Ее бледное лицо, темные волосы, серые глаза. Но на холст ложилось лишь бледное пятно, лишенное того самого «света», что я в ней искал. Я писал не ее, а свою тоску по ней. Свою ненасытную жажду обладать тем, что делало ее живой, — ее мимолетностью, ее хрупкостью, ее обреченностью. В ярости я швырнул палитру в стену. Кричащие брызги краски размазались по штукатурке, как внутренности. Это было самое выразительное, что я создал за последние десятилетия — акт чистого, беспомощного разрушения. И тогда я понял. Понял самую горькую истину. Я не мог писать, потому что был мертв. А мертвое не может творить жизнь. Оно может лишь подражать ей, пародировать, воровать ее отблески. Я был художником, лишенным своей палитры — самой жизни. И Лила... Лила была последней тенью на стене моей пещеры. Последним эхом той музыки, что я когда-то слышал. Мое бессмертие было не даром. Это был вечный, безвыходный голод. Голод не по крови, а по смыслу. И от этого не было спасения.