Лягушонок

      В мире много удивительных, прекрасных и волшебных вещей. Я любил вглядываться в окна проезжающих мимо машин, придумывая истории людей в каждой: этот большой пикап принадлежит суровому на вид, но очень доброму бородатому дяде, у него есть красивая, маленькая на его фоне жена и трое шумных детей, а ещё рыжая собака, и каждые выходные они выбираются на дачу жарить мясо и играть во дворе; эту красную «Киа» водит немного сухая, строгая дама, но по понедельникам она всегда едет в соседний посёлок к своей уже пожилой маме и её трём кошкам, потому что всех их очень любит. Я много фантазировал о разных, но всегда счастливых семьях, просунув лицо в прутья обшарпанного металлического забора детского дома на прогулках.       А когда время подходило к концу, нехотя возвращался в свой, совершенно другой мир, в котором знакомство с новенькими одинаково начиналась с вопроса «А у тебя родители умерли или просто неблагополучные?». Я всегда отвечал, что погибли в аварии. Быть честным только наполовину я научился ещё в сменяющих друг друга однотипных кабинетах психологов.       Другие дети мне не нравились, в большей степени, потому что каждый из нас участвовал в соревновании «кому хуже». Абсолютным рекордсменом оставался Серёжа, который в наше учреждение приехал из больницы, пролежав там в трёхдневной коме после избиения отчимом, пока мать «откисала с новой порцией опиоида в крови». Он прямо так это и сформулировал, и показался всем не только самым несчастным, но ещё и очень умным. А если в 12 лет хвастаешься тем, что в лице у тебя куча металла, удерживающего челюсть на месте, невозможно не стать и самым крутым. Мне же, несмотря на все эти истории, казалось, что плохо нам всем одинаково.       Я старался подружиться со взрослыми, которые приходили к нам из «того», интересного мира, но им до меня, как правило, не было никакого дела. Кроме Елены Николаевны – молодой воспитательницы, вышедшей на работу, когда мне было уже 10 лет. Она отличалась от всех взрослых, с которыми я столкнулся после трёх смертей за короткий срок. Во время обеда, я не сидел в столовой подолгу, и, однажды, озираясь по сторонам, как преступник, пришёл в её кабинет, захватив с собой книгу. Кажется, это был «Таинственный остров» или что-то такое. Подумал, что смогу прощупать почву, попросив объяснить мне незнакомое слово. Елена Николаевна внимательно выслушала мою просьбу, ответила, а потом налила чай и до самого конца обеда разговаривала со мной. И на следующий день принесла мне толковый словарик, чтобы я мог искать непонятные слова там.       До сих пор ненавижу себя за то, что его потерял.       Мы дружили почти три года, разговаривали о книгах и уроках, потому что в моей жизни больше ничего не было, и о её муже и маленькой дочке, потому что они являлись всей её жизнью. А потом я случайно подслушал её разговор с директрисой обо мне. - Может, переведём его в обычную школу? Он не асоциален, и у него хороший потенциал. Мне кажется, он справится. – Говорила она своим приятным, полным жизни голосом. – Я тут просмотрела документы, можно подать.       Я ещё хорошо помнил, что такое обычная школа, и помнил, что мне там понравилось. Я поспешил обрадоваться возможности вернуться туда. - Лена, ну какой потенциал? – Уставшим тоном отвечала директриса. – Он первый год закончил в коррекционном классе. В коррекционном, понимаешь? Ты молодая, ещё неопытная, он такой же, как остальные. Ты просто привязалась. - Это не так. – Смущённо пробубнила воспитательница. - Так. – Твёрдо звучало в ответ. – Прошу, брось это и не усложняй себе жизнь.       И Елена Николаевна бросила. О вопросе школы она мне даже не рассказала, а потом и вовсе намекнула, что мне во время обеда нужно общаться с другими детьми, а не только с ней. Мягко, как будто давала совет, но для меня это звучало, как предательство.       Пару месяцев я снова провёл у тонкой, едва ли способной остановить меня от побега решётки забора. Удерживало то, что я не знал, куда бежать и зачем. Вот ворвусь я в этот выдуманный, наполненный улыбками мир и буду там таким же ненужным, неправильным и неудобным, как здесь. Таким же, как все остальные.       В один из промозглых, серых дней, предвещающих окончание зимы, появился Рави. Не по возрасту обаятельный, смешной, невозмутимый. Он не боялся никого и ничего: ужасно учился, прогуливал уроки, потому что «эта пизда только скуку своим голосом нагоняет», открыто язвил воспитателям, пропадал на выходные, а потом возвращался со сворованными у мамы самогоном, перелитом в бутылку от шампуня, и сигаретами. Я долго плевался спиртом со вкусом мыла и дымом, но всё равно каждый раз принимал участие во всех нарушениях дисциплины. У него была куча друзей за забором и целая армия поклонников внутри него, готовых взять вину на себя, поэтому дальше выговоров наказания не заходили.       По мнению большинства взрослых, мы – неблагополучные, асоциальные, неспособные ни на что путное отбросы общества. И Рави с энтузиазмом оправдывал их ожидания.       Он был канатоходцем, умело балансирующим между чётким разделением двух миров, искренне презирая оба. Берущий из каждого то, что хочет, даже вопреки запретам. А я смотрел на него, как заворожённый, не предпринимая попытки оторваться, пока моё сердце то бешено скакало, то замирало, когда он совершенно непосредственно приобнимал меня или трепал по волосам. - Зачем мы берём с собой этих? – Запротестовал я, когда мы планировали очередной побег за пределы территории. – В прошлые разы же нормально было вдвоём. - Женечка, нам уже по пятнадцать. Если мы что-то стащим из магазина, то это воровство, а если они – детская шалость, понимаешь? Уголовная ответственность наступает в четырнадцать лет, и я пока не готов встретиться со своим папашей. – С привычной веселостью ответил Рави.       Я понимал, но брать с собой пару двенадцатилетних детей всё равно не хотелось. Тем более, что я почти решился ему признаться спустя два года торгов с собственной нерешительностью.       К счастью, мелкие заныли, что им холодно и они хотят обратно, как только на город опустились уже неприятно прохладные сентябрьские сумерки. Равиль предложил им самостоятельно преодолеть семь километров до детского дома, подсказав номер автобуса, и, вопреки, моим ожиданиям, они действительно ушли. Мы остались вдвоём в давно запримеченном пустующем корпусе городской больницы, рядом с которым была табличка о ходе реконструкции объекта. Дата окончания на ней прошла полтора года назад. - А ты уже целовался? – Неловко начал я, отпив краденный нашими маленькими подельниками лимонад, смешанный с краденной самогонкой из квартиры Равиля. - Конечно, и не только. – Самодовольно улыбнулся Рави. – А что? - Ничего. – Расстроенно пробурчал я. - А ты? – С лёгкостью подхватил диалог.       Я помотал головой. - Ну это не дело, а вдруг завтра помрёшь? Хотя я бы наших девок даже под страхом смерти не стал, страшные все, как моя жизнь. – Хохотнул он.       А дело было не в девках, которых я никогда не разглядывал, и в ни в чём, кроме того, что за 15 лет жизни я успел вдоволь наслушаться, кто такие «гомики» и что с ними надо делать.       Повисла тишина, и стало действительно холодно. Неудивительно, что мелкие свалили. Мы согревались алкоголем, передавая бутылку из рук в руки. Равиль передёрнулся, прогоняя морозные мурашки с кожи, и придвинулся ближе. Почти в упор. Я уставился в пол, боясь, что он заметит, как пляшет моё сердце. - Как думаешь, с парнями так же приятно целоваться, как с девушками? – Рави словно прочитал мои мысли. – Губы у всех вроде одинаковые. - Наверное, мне-то откуда знать? – С грустной усмешкой отозвался я, снова прикладываясь к пластиковому горлышку. - Проверим? – Совершенно нахально улыбнулся он.       Я завис на этой улыбке, словно она и правда могла убить. - Тебе первый поцелуй, мне бесценный опыт – всё честно. – Сказал он.       И не дал ничего ответить - пригвоздил меня к полу губами, которые вышибли моё сознание из всех существующих миров. Неосознанно я потянулся в ответ, и это длилось не меньше пяти минут. Волнующие, переворачивающие сердце вокруг своей оси, бесконечные пять минут.       Так случился мой первый поцелуй - на грязном холодном кафеле заброшенной больничной палаты, со вкусом спирта и «Дюшеса». - Ну что? – Растеряно поинтересовался я, стыдливо оттягивая вниз толстовку. - Ахуенно. – В совершенно противоположном настроении ответил Рави.       Я так обрадовался этому ответу, что в ту же секунду поверил, что теперь так будет всегда. - Я люблю тебя. – Выпалил я. - Я заметил. – Улыбнулся он и притянул меня для ещё одного поцелуя.       В тот же вечер случился мой первый секс. Повезло, что пьяным я был настолько, что практически не чувствовал боли. Она нагнала уже утром и лишила меня возможности сидеть. Но я верил Равилю, который сказал, что дальше должно быть лучше. Верил, потому что он «кое-что выяснил» и стащил для меня где-то смазку. Потому что был нежнее, когда мы запирали дверь мужской душевой шваброй. Потому что, входя в меня, шептал, что я ахуенный.       И я продолжал верить, что я особенный для него, когда в нашей компании стали появляться девушки, с которыми он уходил за закрытую дверь на вписках. «Просто ему нравятся и девушки» - утешал я сам себя, «Я не могу заменить их». Продолжал верить, когда он сказал: «Предохраняться нужно с этими шлюхами, которые перед каждым готовы ноги раздвинуть, а ты у меня такой один», а потом две недели пил таблетки после визита к урологу и дважды сдавал кровь на всё на свете, каждый раз получая мерзкую, насмешливую улыбку от медсестры вместе с результатами: «Поздравляю, пронесло».       А потом за закрытые двери он начал водить и парней. Рави обладал невероятной суперсилой нравиться всем, и чем больше становилось «всех», тем стремительнее увеличивалась моя тяга к тем таблеткам, что он приносил. «Он к ним ничего не чувствует, а мы с ним давно» обманывал я себя, проглатывая очередную «конфетку» и запивая его любимым «Ред Буллом».       Я снова был таким же, как остальные. Для него тоже.       Иногда я резко срывался с чужих квартир, чтобы уйти куда-нибудь подальше, и ночевал на улице. Иногда плакал вперемешку с истерическим смехом под характерные стоны из соседней комнаты. И всего один раз попытался с ним поговорить.       Меня привела в сознание наша бессменная повариха, приходящая на работу к 6 утра, я лежал в луже, не дойдя до хлипких металлических ворот около 20 метров. Было мокро и холодно.       «Прямо как в тот раз», - мысленно посмеялся я и снова отрубился. ***       Елена Николаевна зашла в мою палату, и я с трудом её узнал. Когда полгода пьёшь дозировку транквилизатора, рассчитанную скорее на лошадь, чем на человека, мозги превращаются в кашу с едва различимыми, растворёнными в ней воспоминаниями. - Женя, привет. – Она неуверенно присела на край скрипучей больничной койки.       Я ничего не ответил. - Тебя сегодня выпишут, ты немного поживёшь у меня. Ты не против? - Зачем? - По документам ты «выпущен со справкой», восстановление займёт некоторое время. - Тебе это зачем? – С абсолютным пренебрежением к ней и ко всей социально-образовательной системе выплюнул я.       Полгода я думал о том, как сбежать, можно ли залезть на крышу, как незаметно стащить с кухни нож, чтобы вскрыться, но оказалось, что о безопасности отбросов вроде меня так пекутся, что у нас даже ручек на оконных рамах нет. Ни о каком восстановлении я не думал. - Прости меня, Жень. – Дрожащим голосом ответила Елена Николаевна и внезапно разрыдалась.       Целую вечность я отрешённо наблюдал за её вздрагивающими плечами и вспоминал. Восемь лет назад она казалась мне такой светлой, доброй и понимающей взрослой. Тогда я даже позволял себе мечтать, что она меня заберёт, что сможет защитить, окутать любовью и теплом, которые мне не смогли дать мои собственные родители. Их я к тому моменту уже искренне ненавидел, и отца, и мать. Надеялся на неё, наверное.       Сейчас же я смотрел на хрупкую, маленькую женщину, которая едва ли способна исправить чью-то изломанную судьбу, и её я не ненавидел, скорее не понимал, почему она здесь и почему так надрывно плачет.       После долгих слёз она рассказала, как подавала мои документы в четыре школы и один лицей, но везде получала отказ из-за отсутствия рекомендации директора детского дома, как раз за разом приходила к самой директрисе и умоляла дать мне шанс, потом умоляла о переводе Равиля, потому что «не могла смотреть, как он влияет на всех вас». И теперь добилась разрешения у мужа временно разместить меня хотя бы на кухне, чтобы ничего (очевидно, что именно) не произошло.       Она не может исправить мою изломанную жизнь, но пытается.       Она не предавала меня. Это я был обиженным маленьким ребёнком, привыкшим к тому, что все вокруг равнодушные и жестокие.       Была моя очередь плакать. Но я не мог.       Просто в очередной раз подумал о том, что лучше бы умер ещё в шесть лет от рук сумасшедшего отца.       Елена Николаевна отчаянно пыталась окружить меня заботой, в которой я больше не нуждался. Меня пугали её попытки обнять меня или погладить по голове, она не хотела, чтобы я чувствовал себя лишним или чужим в её уютной квартире. Но я им был. И она почти каждый день ругалась с Дмитрием Ивановичем об этом. Ещё сильнее ругалась, когда он узнал, сколько она потратила на платного нарколога и новые лекарства для меня. Мне почему-то было жутко стыдно, что я действительно начал чувствовать себя на них лучше.       Меня восстановили в одиннадцатый класс и вернули в до ужаса знакомые стены. Я был единственным совершеннолетним постояльцем детского дома.       Было невыносимо.       Особенно пользоваться душевой, кафель которой помнил столько горячих, блаженных выдохов, что хотелось разбить голову об него. Я самоотверженно погрузился в учёбу, пообещав Елене Николаевне, что обязательно поступлю в университет, посещал ежемесячно психиатра-нарколога и каждую неделю психолога, заранее прочитав и продумав, как должен себя чувствовать и вести. Демоверсию этой игры я уже проходил, так что быстро заработал необходимые очки «нормальности». Говорил правду: да, плохо, подавленно, тревожно, всегда хочется курить и иногда сорваться на алкоголь. И лгал: нет, сплю нормально, суицидальных мыслей нет, самоповреждением не занимаюсь.       Спустя год я смог сдать экзамены и поступить, как и обещал единственной взрослой, которую волновала судьба одного асоциального детдомовца. Она оставила мне свои контакты на всякий случай, но я не заслужил и половины того, что Елена Николаевна сделала для меня, а потому ими ни разу не воспользовался. Последние назначенные антидепрессанты работали отлично, и я даже позволил себе помечтать о том, что смогу нормально жить.       Ужиться в новом коллективе и с соседями оказалось непросто, у меня не было особого желания заводить друзей. На руку играло то, что всех немного пугала моя биография, половину которой я по привычке искажал, и одной истории про мёртвых родителей всегда хватало, чтобы отбить это желание у других. В итоге получилось выстроить кое-какие формально соученические и соседские отношения, не нарушающие ничьих границ.       Не вышло так только с Ташей. С ней пришлось пойти ва-банк, но её не смутило ни то, что я детдомовский, ни бывшая зависимость, ни последнее, в чём я ей признался – моя ориентация. «Не представляю, как тебе было тяжело. Но ты всегда можешь поговорить со мной, я тебя поддержу» - ответила она, и обняла меня. И это было совершенно новой, незнакомой реакцией.       Сначала я подумал, что она взялась за меня в качестве проекта по облагораживанию, что задумала вырастить из меня нормального члена социума, но вот только я уже вырос и «нормальным» не был даже на выписке от психиатра. Потом понял, что облагораживание заключается только в некоторых моментах моей внешности, и она не просит меня быть каким-то другим. Больше сама подстраивалась под моё настроение, меня это подкупило.       В моей жизни впервые с шести лет появилась подруга. И за первый учебный год я почти полностью уверился в том, что всё-таки смогу жить. *** - Я не понимаю, какого хуя он ко мне прицепился. - А вдруг, - Таша прошептала заговорщическим голосом, - ты ему понравился?       Я поморщился. Этот тепличный цветочек ну никак не может оказаться геем. У него прямо на лице написано «примерный сыночка», который окончит университет, женится на своей школьной любви и нарожает своим родителям кучу маленьких, розовощёких внуков.       Признавать, что сердце предательски замирает, каждый раз, когда он оказывается ближе, чем за три метра, я пока не был готов даже себе. Я не совершу той же ошибки, не должен, не хочу. Только, блять, не это.       Сперва я провёл неприятную параллель между ним и Рави. Оба такие лёгкие, обаятельные и открытые. Им так просто жить в этом большом, ярком и совершенно некомфортном мире, и это вызывает во мне едкую зависть вперемешку со злостью и восхищением. А потом я обнаружил поражающее различие, которое сделало всё ещё хуже.       Рави отбирал у жизни всё, что хотел, пользовался своей удачей, случаем и людьми, чтобы достичь желаемого. Его легко было ненавидеть, если хотел.       Сева взял у меня только конспекты, каким-то образом не отправленные до сих пор в мусорку, а потом только отдавал. Всё, что мог отдать, ничего не требуя взамен. Даже ёбанные сигареты вернул, на которых я рассчитывал закончить наше знакомство. Носил самые вкусные шоколадки, кофе, купил все виды таблеток от головной боли, хотя его никто не просил.       И терпел все мои выходки, которыми я пытался его оттолкнуть. Я совершенно не понимал, зачем он делает.       Зато понимал, что чем больше принимаю эту заботу, тем решительнее надо это прекратить.       Я решил рассказать ему про родителей. И нарушил свой обет трезвости. Я не боялся ему рассказать, но боялся признаться себе, что не хочу этого делать. Не хочу, чтобы он сбежал. Случилось то, о чём меня не раз предупреждал нарколог: алкоголь – это депрессант. Нужно было за пару дней прекратить приём таблеток.       Я передумал, а потом оказался в его руках. Он не мог исправить совершённую мной глупость, но пытался. И от этого стало совершенно гадко.       Я натянул насмешливую улыбку и рассказал даже больше, чем планировал.       Пора это прекратить, потому что я уже почти влюбился в него. - Он приходил ко мне, такой славный. – Таша надула губы, уговаривая меня не запрещать ему приходить в двести первый.       Я подумал, что не стану ему ничего больше рассказывать, врать ему не хотелось, а его слёзы, его переживания за меня, его желание уберечь, не позволив покинуть комнату, когда он ушёл – я не стою этого.       Я не посмею себе испортить жизнь этого человека. - И что он сказал? – Раздражённо выдохнул я. - Что хочет с тобой дружить. – Таша пихнула меня локтем.       Я горько усмехнулся. Дружить. Знал бы он, какие мысли о нём крутятся в моей голове, его бы вывернуло. - Он тебе нравится? – Осторожно уточнила девушка. - Нет. – Соврал я. - Тогда не вижу проблем. И ты не придумывай, может, он нормально ко всему отнесётся. - Да, просто твоя мужская версия. – Передразнил её голос я.       Таша хихикнула. Её вообще очень легко рассмешить.       Сказать ему больше не приходить, я так и не решился. ***       Я с силой хлопнул дверью блока. Зачем я вообще пошёл на этот ёбанный баскетбольный матч? Я ненавижу спорт. Ненавижу баскетбол. Ненавижу, что не смог отвести взгляд от разгорячённого, сосредоточенного и такого счастливого Севы. Красивого Севы.       Ненавижу, как сердце сбивается с ритма, и ненавижу, как оно скрипит, когда об него трётся местная версия «самого популярного парня в школе».       Я - идиот, и я влюбился. Нужно это закончить.       Идиот. Идиот. Идиот.       Даже не помню, сколько дней я не выходил из комнаты, сперва по новой раскурочив бедро, а потом проведя, если верить календарю, пару суток в полузабытье, потому что выпил всю пачку гидроксизина. Ёбанный нарколог, зачем выписывать таблетки, от которых только блюёшь и отрубаешься при передозировке?       Нужно что-то сильнее. Что-то, что не станет меня жалеть голосом Севы.       Найти контакты Рави было легко. Он не интересовался, где я был эти три года, почему не связался с ним раньше и что меня к нему в итоге снова привело. Он задал лишь один вопрос: - Устроим вечеринку, как в старые-добрые?       И мы устроили. Я снова оказался в грязной и убогой обстановке среди таких же сменяющихся, но всегда одинаковых людей. Потому что здесь мне самое место. ***       Я очнулся в твоих руках. Оказаться сейчас в сухой, тёплой постели рядом с тобой – больнее всего.       Почему ты больнее всего?       Уходи. - Не надо…       Брось меня. - Пожалуйста…       Останься.