Авиан-Некроз: Диагноз - пустота

"Шессаратх родился не из шипения змей, а из шелеста крыльев. Каждый взмах имел свой смысл, каждый жест - свою историю."

Шесть рук. Первое, что всегда видела Кира, входя в покои Крис. Шесть изящных, почти бесплотных в своем движении рук, способных одновременно писать письмо, поправлять прическу, перебирать бухгалтерские книги и наливать вино. Женщина-паук. Ее хозяйка. Крис стояла спиной у резного шкафчика из черного дерева. Две ее верхние руки скрещены на груди, две средние перебирали костяные счеты, а нижние отдыхали на бархатной обивке кресла. Она не обернулась, когда Кира вошла и закрыла за собой дверь. — Отчет, птичка, — прозвучал ее голос, ровный и безразличный. Кира сделала шаг вперед, ее босые ноги не издали ни звука на ковре. Она говорила четко, опустив взгляд в пол: время, место, способ. Она опустила детали о том, как лавочник умолял о пощаде, глядя на свою маленькую дочь. Это не имело значения. Имел значение только результат. Когда она замолчала, в комнате повисла тишина, нарушаемая лишь мягким щелканьем костяшек на счетах. Потом Крис медленно повернулась. Ее лицо было бесстрастным, но в глазах плавала та самая холодная усмешка, от которой у Киры заходилось сердце. — Медленно, — произнесла Крис. Одна из ее верхних рук поднялась и легким, почти ласковым жестом провела по воздуху рядом с щекой Киры. Та не дрогнула. — Слишком медленно. Целых три минуты ты провела в его лавке. Думала, я не замечу? Вторая рука потянулась к шкафчику и открыла его. Внутри, на бархатных полках, стояли десятки одинаковых шкатулок. Крис безошибочно выбрала одну. Третья и четвертая руки помогли открыть ее. Внутри, на темно-сером бархате, лежали два иссохших, ломких обломка. Осколки ее крыла. Они были бледно-серыми, с едва уловимым перламутровым отливом, который еще можно было разглядеть при определенном свете. — Каждая лишняя секунда — это риск. Риск для моей репутации. Риск для моего бизнеса. — Голос Крис оставался спокойным, беседующим. Ее пятая рука взяла со стола бокал с вином. Шестая, та самая, что только что ласкала воздух, опустилась на один из обломков в шкатулке. Боль пришла не как удар, а как медленно набирающая силу волна. Сначала — лишь глухой, далекий намек в основании позвоночника, эхо давней травмы. Потом — тупая, ноющая пульсация в старых шрамах на спине, будто их снова принялись резать тупым ножом. Кира сглотнула, чувствуя, как по спине бегут мурашки. — Ты должна помнить, птичка, кто дал тебе крышу над головой. Кто кормит тебя. Кто позволяет тебе жить. — Пальцы Крис сомкнулись на обломке. Волна боли накрыла с новой, сокрушительной силой. Это была не физическая боль, а нечто гораздо более глубокое и ужасное — ощущение, будто ее душу, ее самость, выдирают с корнем через эти жалкие осколки. Она почувствовала, как подкашиваются ноги, и инстинктивно вцепилась пальцами в косяк двери, чтобы не упасть. Горло сжалось, вырывая короткий, подавленный хрип. Она зажмурилась, видя перед собой не комнату, а вспышки былого — отрывки неба, ощущение ветра в перьях, давно утраченное чувство целостности, которое навсегда украли и заключили в эту проклятую шкатулку. — В следующий раз… не заставляй меня напоминать тебе о твоем долге, — голос Крис прозвучал прямо у ее уха. Она не слышала, как та подошла. Все шесть рук хозяйки теперь были рядом: одна все еще сжимала обломок, другая держала бокал, третья поправляла прядь волос на ее лице, а остальные просто висели в воздухе, создавая жутковатую, многорукую ауру. Боль отступила так же внезапно, как и пришла. Крис разжала пальцы. Осколок бесшумно упал на бархат. Кира, тяжело дыша, оперлась лбом о прохладное дерево косяка. Все ее тело дрожало мелкой, предательской дрожью. Во рту стоял вкус железа и унижения. — Можешь идти, — сказала Крис, уже отходя к своему столу, ее шесть рук снова погрузились в привычный, многослойный танец повседневных дел. Урок был окончен. Кира выпрямилась, оттолкнувшись от косяка. Она не посмотрела на хозяйку. Она не посмотрела на шкатулку. Она просто кивнула, развернулась и вышла из комнаты, закрыв дверь с той же тишиной, с какой вошла. За ее спиной остались шесть рук, бархат и осколки ее сломанной души. Кира вышла в коридор и натянула маску. Улыбка. Широкая, безумная. Она прошла мимо пьяных купцов, ловко уворачиваясь от их хватающих рук. Её босые ноги скользили по липкому от пролитого эля полу. — Эй, Рогатая! Покажи, как ты умеешь веселиться! — кричал один из них, пытаясь ухватить её за запястье. — О, я всегда веселюсь! — звонко парировала она, подмигнув своим разноцветным глазом и выскальзывая из захвата. — Но сейчас спешу — моя подушка зовёт меня громче, чем ваши песни! Она проскользнула в главный зал, где в дымном мареве полуголые демонессы и наёмники вели свои грязные дела. Её босые ступни бесшумно несли её через скользкий пол. Она кивала знакомой гарпии, работавшей у стойки, посылала воздушный поцелуй старому картёжнику, проигравшему последние гроши. Всё её существо было одним сплошным движением — уклонением, скольжением, притворством. — Кира! Выпьешь со мной? — просипела пьяная девушка-ящерка, пытаясь обнять её за талию. — В другой раз, солнышко! — её улыбка не дрогнула ни на секунду, пока она аккуратно высвобождалась из объятий. — Меня ждёт моя кровать, а она страшная ревнивица! Но за этим фасадом бушевала тьма. Она шла, и сквозь стиснутые зубы, так тихо, что это мог уловить лишь другой демон, проскользнул хриплый шёпот: — Ишш хор... — Крылья устали... Фраза, которую демоны использовали для обозначения изнеможения, тоски и глубокой, выматывающей боли, что шла из самой их сути. Наконец она вырвалась на ночную улицу, и улыбка с её лица исчезла, словно её смыл грязный дождь. Она прислонилась к моклой стене, давясь рвотными позывами. Дрожь пробежала по всему телу. Она провела рукой по спине — ткань была сухой, но кожа под ней пылала огнём, будто на ней всё ещё лежали шесть безжалостных рук. Ей нужно было прочь. Прочь от этих глаз, от этого смрада, от этого вечного притворства. Только одно место в этом аду давало передышку. Одно существо, которое не требовало от неё улыбок и не спрашивало, почему её пальцы всё ещё дрожат. Она оттолкнулась от стены и, поёживаясь, свернула в узкий, тёмный переулок, ведущий от борделя. Ей нужно было к Стасу. К его зельям, которые не лечили, но хотя бы заставляли боль отступить на шаг, давая возможность сделать вдох.