Время лечит

Спустя 4 года... В пустом коридоре госпиталя Мунго эхом раздавались гулкие шаги. Несмотря на поздний час, все посты охраны пропустили посетителя без малейших возражений. Уверенная поступь, алый мундир, собранные на затылке в тугой пучок чёрные волосы, уставшие глаза и трёхдневная щетина — его личность была слишком узнаваема, а один лишь вид внушал уважение и трепет. Мужчина уверенной походкой подошёл к дежурному посту, за которым во все глаза смотрела на него молоденькая медсестра. — Мистер Поттер! — пропела она, дружелюбно улыбаясь. — Вы к доктору Кеплеру? — Нет, Люси. Сегодня по долгу службы, — торопливо бросил Главный Аврор, проходя мимо. — Мне нужна палата Терезы Нотт. — Прямо по коридору, палата двенадцать. У миссис Нотт уже есть посетитель! — крикнула вдогонку Люси, но Поттер даже не обернулся. Он постучал в дверь и вошёл, не дожидаясь ответа. Тереза Нотт, бледная девушка с каштановыми волосами, крепко спала; спутанные пряди разметались вокруг юного, чуть опухшего от слёз личика. За руку её держал кудрявый мужчина, чьи аристократичные черты были ему хорошо знакомы. Являясь лично на срочный вызов, Поттер искренне надеялся, что девушка — однофамилица того самого слизеринца, с которым он когда-то учился, но сегодня удача была не на его стороне. — Поттер. Сто лет не виделись, — как ни в чём не бывало поприветствовал Теодор Нотт. Уголки его тонких губ дрогнули в полуулыбке, он поднялся со стула и протянул руку. — Мистер Нотт, — учтиво, но с холодом в голосе откликнулся Поттер. Он с запозданием пожал протянутую ледяную руку, а его цепкий взгляд скользнул по Нотту и по палате, бегло оценивая обстановку. — Мне нужно опросить вашу супругу. Тео ничуть не смутился формальному отношению, кивнул в ответ и встал между женой и аврором. — Тэзи спит, ей дали успокоительное, — объяснил Теодор, кивнув в сторону жены. — Ваши люди уже были сегодня, опросили её. Она ответила на все вопросы. Я могу повторить, если надо. И давай на ты, если можно. Несмотря на показную вежливость, Тео был явно взволнован. Привычным, наметанным глазом Поттер заметил, как дрогнули мышцы на его скуле и шее, движения стали резкими, а взгляд беспокойно перескакивал с незваного гостя на Терезу. Появление Главного Аврора явно оказалось для него полной неожиданностью. — С какой целью в Лондоне? Ты, кажется, переезжал во Францию? — Хотел наследство уладить. Отец умер, и мэнор был заблокирован министерством за... — Нотт нервно сглотнул и сделал неопределенный жест рукой, будто указывая на очевидные вещи. — Я в курсе, — поторопил его Поттер. — Недавно запрет сняли. Я решил вступить в наследство... ради ребёнка. — Запрет сняли не недавно, а четыре года назад. Почему ты именно сейчас решил вернуться? Теодор замер, задумался, почувствовав подвох, бросил быстрый взгляд на спящую жену, как будто проверяя, действительно ли она спит. — Видит Мерлин, я не хотел возвращаться в Англию, — понижая тон, поделился он, — но обстоятельства изменились. Мы с Тези поженились, и она ждёт ребёнка. Я хотел иметь возможность его обеспечить. Сам. Без оглядки на её семью и их огромное состояние. Поттер понимающе кивнул. — Тереза рассказывала кому-нибудь о своей беременности? Срок небольшой, как я понимаю. — Вопрос прозвучал мягче, но Поттер внимательно следил за каждой реакцией на лице собеседника и тому было явно не по себе от навязчивого взгляда. — Нет, мы держали это в тайне. Женские предрассудки, знаешь ли... — он попытался улыбнуться, но получилось лишь жалкое подобие улыбки. — Она даже детские вещи запретила пока покупать, говорила, нельзя заранее. А я не послушал, я так радовался... — с грустью в голосе продолжал бывший слизеринец, и эта искренность на мгновение обезоружила Поттера. — Судя по отчету медиков, с ребёнком всё в порядке. Он здоров и родится в срок, — зачем-то решил успокоить его Поттер, почувствовав неожиданный укол чего-то, похожего на жалость. Но Нотт лишь покачал головой в ответ. — Он сквиб, Поттер. Представляешь, что это значит для чистокровной семьи? Усталость, тяжёлая и знакомая как старый друг, накатила на Гарри. Он снова натянул безразлично вежливую маску, прячась за формальностью, как за щитом. — Нет. Он перестанет от этого быть вашим ребёнком? — спросил аврор, стараясь не выдать голосом разочарование. — Возможно, Министерство и состава преступления не видит? — скривился в бессильном гневе Теодор, его пальцы сжались в кулаки. — Если бы я знал, что в Лондоне так опасно, мы бы ни за что не вернулись сюда. — В Лондоне не опасно, — сняв очки и потерев переносицу, возразил Гарри, пытаясь обуздать раздражение и жгучее желание поскорее закончить этот тягостный ночной разговор. — Возможно, вы стали жертвой старых послевоенных разборок. Враги есть у всех, Нотт. — Да какие враги? — голос Теодора сорвался, став выше. Он тут же осекся и понизил его до шепота, боясь разбудить жену. — Я веду легальный бизнес во Франции и не был в Англии лет семь. Я и в военных разборках-то не участвовал. — Твой отец – Пожиратель смерти, осужденный на Азкабан за убийства нескольких человек. Не все понимают, что ты мог не разделять взглядов отца, — терпеливо объяснил аврор, возвращаясь к заученной формуле. — Спасибо, что напомнил о моём отце-пожирателе, — ядовито бросил Тео. Он шагнул ближе, и его страх внезапно уступил место отчаянной злобной смелости. — Ответь честно, мы первые родственники проигравших, на которых напали? Ради рядового случая ты бы лично не приехал. Поттер встретил его взгляд без колебаний. Между ними на мгновение повисло молчание, густое и тяжёлое, полное общего непростого прошлого. — Были другие нападения, но жертвы никак не были связаны с «проигравшими», как ты выразился. Нет доказательств, что преступления связаны. Иначе Аврорат это бы огласил. — Не верю, — прошептал Нотт с горькой убежденностью. — Об этом нигде не напишут, даже если детей Пожирателей или сочувствующих развесят на столбах вдоль Косого Переулка. Поэтому мы и уехали — из-за предвзятого отношения. — Ты преувеличиваешь, — голос Поттера снова стал жёстким, официальным. Он надел очки, пряча за ними непроницаемый взгляд. — Мы проделали большой и сложный путь, чтобы интегрировать вас в общество и снизить напряжение между всеми участниками войны. Но! Отношение магов, чьи родственники погибли от рук ваших, мы изменить не в силах. Тем не менее, любое нападение на волшебников в магической Англии является преступлением, поэтому я здесь. И мне нужно опросить Терезу. — Сейчас? — в голосе Нотта прозвучала настоящая мольба. Он снова посмотрел на жену, и его лицо исказилось от беспомощности. — Она с таким трудом уснула, может быть, попозже? Поттер покачал головой. — Да, сейчас, — в его движении не было ни жестокости, ни злорадства – лишь непоколебимая решимость следовать необходимой процедуре. Нотт наклонился над женой и бережно, осторожно погладил её по руке. Девушка не просыпалась, и тогда он аккуратно потряс её за плечо. Поттер заметил, что его пальцы, минуту назад сжатые в кулаки от гнева и бессилия, теперь были нежными и трепетными. Сонная, дезориентированная после зелий Тереза выглядела маленькой и уязвимой. Она посмотрела сонными глазами на мужа и потянулась к нему, ища защиты в его близости. Гарри откашлялся, напоминая о своём присутствии. Звук заставил её вздрогнуть, тонкие черты лица затрепетали, сон как рукой сняло. — Миссис Нотт, я Главный Аврор Поттер. Мне нужно с вами поговорить. Тео передал ей стакан воды, и его взгляд на мгновение встретился с её — полным безмолвного вопроса. — Да, конечно, – неуверенно произнесла она. — Опишите подробно вчерашний день. Что вы делали, куда ходили. Как выяснилось, Тереза одна почти никуда не выходила с тех пор, как приехала в Лондон неделю назад, только иногда в книжный «Флориш и Блоттс» и на прогулки с мужем. Утром она решила купить очередную рекомендованную ей мамой книгу по воспитанию маленьких волшебников и про родовую магию. Пока разглядывала полки, вдруг почувствовала себя плохо. Продавщица любезно посадила её в кресло, которое стояло рядом с прилавком, а одна из покупательниц дала стакан воды. Тереза сделала лишь один глоток и отключилась полностью, а очнулась уже в Мунго. Поттер мысленно делал пометки, запоминая детали сказанного. — В вашей семье или семье вашего мужа рождались сквибы? Тереза выпрямилась, и в её глазах вспыхнуло оскорбленное достоинство. — Нет, за кого вы меня принимаете, — с негодованием спросила она. — Я — дочь древнего рода Лероев, Тереза Лерой в девичестве. Теодор вообще входит в священные двадцать восемь семей. У нас не может быть ребёнка-сквиба. Гарри кивнул, как будто это было именно то, что он ожидал услышать. Его взгляд скользнул к Тео, который замер, внимательно следя за каждым словом жены. — Кто готовил для вас зелья для беременных? — ощущая себя вдруг отчего-то неловко, спросил Гарри. — Драко Малфой, — без тени сомнения ответила Тереза, и на её лице на мгновение появилась слабая улыбка. — Тео хотел пригласить его крёстным. Поттер внутренне похолодел, как только услышал знакомое имя. Последний раз он видел Малфоя в Атриуме Министерства, когда тот навсегда покинул Великобританию вместе с матерью и школьной подругой Паркинсон. Гарри хотел поговорить с ним, он так хотел хотя бы попытаться объяснить своё блядское поведение и извиниться, но в присутствии Паркинсон и Нарциссы просто не смог себя заставить даже подойти к нему. Так и смотрел сквозь брызги министерского фонтана, стараясь запомнить каждый жест, каждую черточку рассерженного, осунувшегося лица. Уставший, злой, решительный и гордый. Завораживающий. С идеально прямой спиной и холодными как сталь глазами. Слава Мерлину, не сломленный. Больше он Драко не видел. Если бы он только знал, что это была последняя возможность попросить прощения, то обязательно подошёл бы, несмотря на Нарциссу и Паркинсон. Несмотря на весь грёбанный мир. Но тогда он, идиот, ещё верил, что Малфой вернётся и не будет сжигать за собой все мосты. Возможности пообщаться судьба ему больше не предоставила. После оправдательного приговора, который с таким трудом выбили Гермиона и Войт, явился семейный юрист Малфоев со словами: «Мой клиент отказывается от претензий и требует увольнения по семейным обстоятельствам». Все новости о Малфое он мог узнавать только из французского «Ведьмополитена» и изредка из «Пророка». Гарри читал только заголовки, заставляя себя не вдаваться в подробности, боясь захлебнуться воспоминаниями. Малфой спустя год стал настоящей сенсацией. Он занимался зельями и алхимией, писал статьи в научные журналы, получил сотню патентов, открыл сеть зельеварен и стал официальным консультантом министерства магии Франции. Поттер постарался отодвинуть навязчивые мысли о бывшем сослуживце как можно дальше, иначе они не дадут работать. И жить. Он с силой сцепил пальцы за спиной, заставляя себя сосредоточиться. Имя Малфоя, произнесённое здесь и сейчас, было уже не призраком прошлого, а важной деталью в деле о покушении на жизнь французской аристократки. — Когда в последний раз вы их принимали? — спросил он Терезу неожиданно хриплым голосом. — Сегодня утром, — тихо ответила девушка, и её рука инстинктивно потянулась к животу. — Кроме Малфоя, кто ещё наблюдал вашу беременность или знал о ней? — Поттер старался звучать беспристрастно, но внутри всё сжалось в тугой узел. Каждое упоминание имени Драко отзывалось глухой болью под рёбрами. — Родители, больница во Франции. Драко там тоже практикует. — На учёт в Мунго вы не вставали? — Конечно нет, я не планировала долго пробыть здесь, — растерянно ответила она. — Мне нужно ваше разрешение для ознакомления с историей беременности из французской клиники, — Поттер посмотрел на Тео, предчувствуя сопротивление. — Зачем? — тут же насторожилась Тереза. — Поттер хочет удостовериться, что ребёнок стал сквибом только сегодня, дорогая. Не так ли, господин Главный Аврор? — Нотт с презрением уставился на Поттера, ожидая ответа. Его поза вновь стала защитной, а в глазах заплясали злые огоньки. — Я только временно исполняющий обязанности Главного Аврора, — поправил Гарри, чувствуя, как воротник мундира нестерпимо давит. — Но вы совершенно правы, Нотт. Для расследования необходимы доказательства того, что ребёнок в утробе имел активное магическое ядро до нападения. Аврорат может затребовать эти данные через международную корреспонденцию, но с вашим разрешением получится быстрее. Посодействуйте расследованию, и мы немедленно пошлём гонца через портключ с вашей доверенностью, миссис Нотт. Это в ваших же интересах. Тереза посмотрела на мужа, ища поддержки, и он, скрепя сердце, кивнул. — Конечно, конечно. Раз так надо, — она вновь вопросительно взглянула на Поттера, и в её глазах затеплилась слабая надежда. — Вы сможете что-то сделать? — Мы сделаем всё возможное, чтобы найти преступников, — ответил Гарри, избегая прямого взгляда. — А ребёнок?.. Как же ребёнок? — её голос дрогнул, став беззащитным и тонким, как стёклышко. — Он ведь не останется сквибом? Вы найдёте способ вернуть ему магию? Поттер опустил глаза, чувствуя всю беспомощность своего положения. Никакой титул, никакая власть не могли дать ему ответа на этот вопрос. — Простите. Это не в моих силах. Тереза расплакалась, обнимая живот руками, а Тео притянул её к себе, пытаясь утешить. Его глаза, полные неприятия и бессилия, на мгновение встретились с глазами Поттера, и в них не осталось ничего, кроме ледяного осуждения. Аврор, воспользовавшись печальной семейной сценой, вышел из палаты, не прощаясь и беззвучно прикрыв за собой дверь. Заплаканное, убитое горем личико Терезы стояло перед глазами безмолвным укором, и он никак не мог от него избавиться. Гарри замедлил шаг и на ходу расстегнул душный мундир. Он всё никак не мог продышаться, грудь словно стянуло невидимым обручем, а воздух стал густым и тяжёлым, хотя в пустом коридоре было прохладно — гулял сквозняк и трепал слишком длинные для аврорского устава волосы. «Он ведь не останется сквибом?» Поттер привык видеть скорбь. Боль за детей была самой пронзительной — к ней так и не получилось привыкнуть с годами. Хотя это был ещё не самый паршивый случай: оба целы, никто не проклят, а невозможность колдовать расценивалась Гарри, выросшим с маглами, как мелочь по сравнению с тем, что ему довелось увидеть во время службы. Но почему-то всё равно было не по себе. Это была не просто потеря магии. Это была потеря будущего, наследия, места в мире, которое для таких семей, как Нотты и Лерои, значило абсолютно всё. И он, Гарри Поттер, символ победы и справедливости, мог предложить им лишь отговорки и официальный протокол. Он сжал кулаки, чувствуя, как знакомое тягучее чувство вины начинает подступать к горлу. Гарри остановился напротив витражного окна, служившего визитной карточкой госпиталя. Лунный свет дробился в кусочках мозаики, переливался, разукрашивал коридор разноцветными бликами. Все четыре года, что Гарри был вынужден еженедельно посещать Мунго, он не мог отказать себе в удовольствии полюбоваться этим произведением искусства и испытывал истинный, ребячий восторг, как когда-то в детстве, впервые увидев игрушечный калейдоскоп у Дадли. Ему тогда казалось, что нет игрушки волшебнее... Ох, и досталось же ему за то, что взял её без спросу. Гарри прильнул к окну лбом. Холодное стекло освежило разгорячённую голову, и он на мгновение закрыл глаза. Интересно, будут ли эти аристократы любить своё дитя, несмотря на отсутствие у него волшебных сил? Гарри с грустью думал о том, что несчастный ребёнок, чья магия иссякла, едва успев проявиться, станет позором и изгоем в такой семье, как Нотты. Ещё одна испорченная жизнь, которую можно было бы спасти, явись авроры чуть раньше… Не побрезгует ли теперь Малфой стать крёстным сквиба? Поттер мысленно дал себе оплеуху за все эти мысли. Не он подлил зелье несчастной матери, не он сварил его, не он это придумал. А уж право осуждать Малфоя он вообще давно потерял... В его голове раздался тихий, вкрадчивый голос Алана Кеплера – несменяемого психотерапевта Аврората, который наблюдал Гарри последние четыре года. Алан настоятельно советовал не брать на себя ответственность за непредотвращённые преступления или за выбор других людей, иначе он снова попадёт в ловушку навязанной вины. Гарри жил в этой ловушке годами и возвращаться в неё опять совершенно не хотел. Вырваться из неё самостоятельно ему никогда не удавалось. На него всегда давила необходимость быть Избранным, непогрешимым героем, отмеченным шрамом. Сам он себя особенным никогда не считал и в свои силы не верил, но, тем не менее, был обязан соответствовать образу. Одним своим существованием он вселял надежду. Люди верили в него и шли за ним, порой вопреки здравому смыслу, наделяя качествами, которых у Гарри не было. Они надеялись на его талант, смелость, удачу и, к его ужасу, погибали. Сколько раз он пытался объяснить в интервью, что всем был обязан лишь удачному стечению обстоятельств и помощи друзей, а не личным заслугам. Его всю жизнь вели, учили, показывали дорогу и подстраховывали близкие люди, нередко отдавая за это свои жизни. Но его никто не слушал. Магической Великобритании был нужен герой, а Министерству — живой символ победы, чтобы сплотить разрозненный, ожесточенный войной мир. Кингсли, став министром, без устали говорил о построении нового общества, в котором найдется место и чистокровному, и маглорожденному, и всем, кто готов работать во благо магической Англии. И этим безупречным символом стал Мальчик-Который-Выжил. Гарри был обязан соответствовать тому высоченному пьедесталу, на который его водрузили, и найти способ защитить наивных простофиль, что слепо доверяли ему. Гарри заставил себя идеально учиться в Академии, а затем погрузился в работу Министерства с головой: благотворительные приемы, разработка законов, бесконечные суды над Пожирателями, личное участие в допросах. Его расписание было спланировано поминутно, а работоспособность казалась фантастичной даже для волшебника. Он выглядел одержимым. Гарри мечтал изменить Аврорат, превратить его в механизм, который действительно защищает жизни всех без исключения и не игнорирует обращения, даже детские — слишком хорошо он помнил, как его собственные крики о помощи после Турнира Трех Волшебников были дискредитированы и подняты на смех. Он дал себе слово, что такое больше никогда не повторится. Все помнили обличающую речь Поттера на суде Малфоев, в которой он клеймил само Министерство и призывал судить не детей Пожирателей, а систему, допустившую преступную халатность. С трибуны Визенгамота он требовал усиления защиты Министерства и всех учебных заведений. Ему аплодировали стоя, а с Малфоя и его семьи сняли обвинения. Ему были нужны реформы. Кингсли, выслушав его рассказы, немало удивился тому, как простым школьникам дважды удалось проникнуть в секретные отделы, и без возражений дал Поттеру и его друзьям право голоса в будущих реформах и перестановках. Гермиона и Рон во всём помогали ему. Они тоже прониклись идеей о построении нового общества без предрассудков. Гермиона разработала программу адаптации для детей Пожирателей и сочувствующих Тёмному Лорду, создала комиссию по правам участников войны. Друзья проводили много времени вместе, обсуждая разные идеи. И то, что ПТСР у Гарри вышло за все допустимые границы, первой заметила Гермиона, когда пришла работать в Министерство после окончания Университета Юридических Наук. Именно она увидела, что его послевоенная страсть к гиперконтролю превратилась в навязчивую идею. Поттер абсолютно искренне считал себя ответственным за каждую смерть, произошедшую на его пути как во время войны, так и после, и уж тем более — за несчастные случаи среди новичков-авроров после его повышения. Он верил, что тираня подчиненных суровыми тренировками и инструктажами, сможет их уберечь. Один за другим он вводил новые регламенты: безопасности, контроля палочек, диагностики всех артефактов, запрета хроноворотов («Кто вообще додумался разрешить их использование в учебных целях? Как Министерство могло допустить такую беспечность?»). Одежда не по уставу, волосы не собраны, недостаточное количество амулетов или защитных зелий в арсенале, неудовлетворительное цитирование регламентов безопасности – за всё это можно было получить серьёзный выговор, влекший за собой постоянные переаттестации по ЗОТИ и перевод на бумажную работу. Первым от этих затей новоиспеченного старшего аврора взвыл Рон, несмотря на то, что сам участвовал в разработке многих из этих регламентов. Статус лучшего друга Избранного и героя войны не спас его от многочисленных проверок и переаттестаций, скорее наоборот, заставил Гарри бесконечно фиксироваться на том, что его друг подвергает себя опасности из-за пренебрежения правилами. Порой Гарри приходил в бешенство, когда Рон отправлялся на вызов к оборотням с перегаром после буйной попойки, хотя в протоколе по задержанию отдельным пунктом было описано обязательное отсутствие посторонних запахов. Или если он «забывал» вызвать подкрепление, поторопившись с задержанием, чтобы опередить чужую группу ради глупого соперничества. Они ссорились иногда до драки. Гермиона пыталась образумить Гарри, убеждая, что его излишние предосторожности мешают работе, но он был глух к её словам. Он свёл к минимуму несчастные случаи среди авроров и надеялся каждой спасённый жизнью компенсировать погибших за него во время войны, иначе он считал, что просто зря занимает место в Аврорате. Каждый раз, когда Рон попадал в Мунго, а заплаканная Гермиона сидела возле его кровати, вызывал в Гарри ещё больший приступ паранойи и всё большее количество переаттестаций для Уизли. Рона хватило на два года под командованием лучшего друга. Гермиона пыталась уговорить мужа остаться или повлиять на Гарри, чтобы он успокоился, но ничего не смогла сделать ни с одним, ни с другим. Рон ушёл помогать брату во «Вредилки Уизли». В итоге Гермиона смирилась и даже осталась довольна сложившейся ситуацией – Рон больше не рисковал жизнью и стал чаще бывать дома. Вторым по количеству отстранений от оперативной работы оказался Малфой. Поттер сам помог слизеринцу попасть в академию, а затем и в Аврорат, тайно поучаствовав в его судьбе и уговорив Робардса с Кингсли дать шанс бывшему пожирателю, хотя бы с испытательным сроком, как того требовал Отдел Тайн. Возможно, именно это и сыграло с ним злую шутку: Гарри почувствовал себя ответственным за жизнь Драко. Его безопасность стала для Поттера навязчивой идеей, личной обязанностью, хотя он и понимал: Малфой пришёл доказать свою состоятельность, а не стать чьим-то подопечным. Любая попытка опеки была бы воспринята им как унижение. Взбешённый Драко, заподозрив шефство над собой, скорее сжёг бы все мосты и ушёл. Гарри избегал Драко на работе, чтобы не вызывать подозрений. Приглашая его в группу, он искренне убеждал всех — и себя в первую очередь, — что делает это лишь для наблюдения за единственным Пожирателем на испытательном сроке, раз уж он взял на себя смелость гарантировать его лояльность перед министром и Робардсом. Однако со временем пришлось признать, что профессионализм Малфоя безупречен, придраться было решительно не к чему. На самом деле ему просто хотелось видеть гордого слизеринца рядом. Хотя бы украдкой наблюдать за ним. Но при этом каждая операция, в ходе которой Малфою угрожала малейшая опасность, вызывала в Гарри непостижимую бурю эмоций. Жидкий свинец разливался по венам от груди до паха, сжимая рёбра и отравляя душу страхом, стоило только увидеть Малфоя на траектории боевых заклятий. К сожалению, он был обязан заметить, что эта буря приводила к неконтролируемым выбросам магии, которые порой оборачивались значительным ущербом. Одного из тёмных магов, угрожавших жизни Малфоя, Поттер умудрился прикончить простым «Остолбеней», наложенным с такой силой, что отменить его не смог ни один проклятийник. Страх за сослуживца щемил болью в груди так нестерпимо, что он порой не мог вздохнуть. А по ночам Гарри всё чаще мучали кошмары, в которых кровь Драко снова и снова растекалась ручейками вокруг его неподвижного тела. Бессонница и неотступная тревога, нахлынувшие после ухода Рона, всё же заставили Гарри сдаться на милость всезнающей Гермионы — с условием, что та не упечёт его в Мунго. Она рассказывала ему о психологии, сыпала непонятными терминами и аббревиатурами, называла произошедшее посттравматическим стрессовым расстройством, причиной которого был шок подросткового возраста, когда на его глазах без причины убили Седрика Диггори. С тех пор кошмары о Турнире Трёх Волшебников стали его вечными спутниками, а застывшая маска Седрика — неизменным упрёком, преследующим его всю жизнь. Возможно те ещё не осознанные, подростковые чувства, которые Гарри впервые испытал гладя на статного, красивого, умного юношу, наложили свой отпечаток и многократно усилили потрясение от его смерти, в которой Гарри всегда винил самого себя. Сколько раз потом он проговаривал это с Аланом, он уже не мог перечесть: именно гибель Седрика стала его ахиллесовой пятой — повторения которой он опасался не меньше, чем возвращения Волдеморта. Поэтому он и боялся за близких, боялся подпускать кого-то к себе и привязываться. Вспышки гнева, спровоцированные страхом и волнением, становились всё чаще. Гарри заводился с пол-оборота и постоянно находился в напряжении. Порой ему казалось, что головная боль от недосыпа концентрируется в районе шрама, и он покрывался липким холодным потом от ужаса, размышляя, что она означает... Неизменное чувство вины за хоть и редкие, но случающиеся неудачные операции, даже если он в них не участвовал, тоже подливало масла в огонь и не давало как следует сосредоточиться. Он не мог отвлечься, ничем не интересовался, кроме работы, и постоянно прокручивал в голове произошедшие события. Случай с нападением на Малфоя добил его окончательно, и лицо Седрика в кошмарах приняло очертания лица Драко. Гарри сам в то время не мог до конца разобраться, что он чувствовал к бывшему школьному врагу. Но в одном он был уверен абсолютно: мысль о смерти Малфоя вызывала в нём леденящий душу ужас. Он боялся, что Драко убьют, как Седрика, или что тот совершит роковую ошибку и его изгонят из Аврората с волчьим билетом, а то и вовсе вернут в Азкабан к дементорам. Этот всепоглощающий страх находил выход в бесконечных придирках и обвинениях в беспечности, которые Гарри обрушивал на Малфоя. Драко, в свою очередь, не поддавался на провокации, неукоснительно следовал регламентам и не испытывал страха перед командиром. Ну или слишком хорошо скрывал его за маской высокомерия. Малфой всегда казался холодной и равнодушной статуей. Гарри, привыкший читать в глазах своих подчинённых страх, восхищение, подхалимство или искреннее уважение, в случае с Малфоем терпел полное фиаско — тот был для него абсолютно пустой, наглухо закрытой книгой. Это показное равнодушие сводило Поттера с ума. Он видел в гордо поднятом подбородке вызов, в холодном взгляде — насмешку, в идеальной осанке и ехидном изгибе губ — неповиновение. Желание обезопасить дерзкого, безрассудного с его точки зрения Малфоя любым способом — запереть в кабинете за бумажной работой, придумать предлог для отстранения — сменялось приступами ярости, когда такой возможности не находилось. В самые отчаянные моменты Гарри до дрожи хотелось кулаком стереть с его лица эту надменную ухмылку, силой заставить слушаться, подчинить — лишь бы гарантировать его безопасность, лишь бы разом снять эту вечную, изматывающую тревогу за его жизнь. Порочная круговерть из страха, гнева и гиперконтроля над окружающими набирала скорость. Разумом Гарри понимал, что своими придирками он лишь отталкивает подчинённых, выжил из Аврората Рона, подверг опасности вспышкой магии Малфоя и всю группу. Но сломать эту схему сам был не в силах. А вновь обратиться за помощью к Гермионе не хватало духу — её разумные, взвешенные, но не выполнимые с его точки зрения советы лишь подчеркивали собственную ущербность, а сочувствующий взгляд говорил красноречивее любых слов: он снова не справился, снова оказался слабым, снова всех подвёл. Так бы и продолжался его бег по кругу, если бы кто-то из коллег — он уже с трудом помнил, кто, — услужливо не посоветовал заменить зелье сна без сновидений, которое давно перестало действовать, на умоплен. И Поттер впервые с момента окончания войны уснул как беззаботный младенец. Как же он теперь жалел, что лично уничтожил последний хроноворот и объявил их создание вне закона. Оставь он хоть один — обязательно вернулся бы во времени, чтобы вырвать тот первый пузырек из своих же рук и уволить к драклам паскудного советчика. Мерлин, сколько ошибок он наделал... Но из раза в раз вспоминая всё произошедшее, он абсолютно точно знал, что умоплен был самой трагичной из них. Голос Алана в голове настойчиво заставлял заняться делом, а не самоедством. Гарри отлип наконец от прохладного витражного стекла и уверенным шагом направился к стойке дежурного целителя. — Мне нужен полный токсикологический скрининг крови, взятой при поступлении Терезы Нотт. Проверьте на все известные блокаторы магии и нейротоксины. Особое внимание на соединения, которые могут быть замаскированы под компоненты зелий для беременных, — сказал он, предъявив пергамент с запросом Аврората. Медведьма кивнула и поспешила исполнять приказ. Поттер мысленно составлял список следующих шагов: изъять зелья из дома, в котором остановились Нотты, допросить лично продавщицу «Флориш и Блоттс», кинуть ориентировку на посетительницу. И… Малфой. Имя снова отозвалось глухим ударом. Он не верил, что Драко был причастен. Но Гарри был профессионалом, а профессионал обязан проверить каждую ниточку, даже если она ведёт в самое больное место прошлого.