Время лечит

***Глава большая и ретроспективная, поэтому напоминаю, что даб-канон первой части включает сомнительное согласие и нездоровые, абьюзивные отношения. Не читайте курсив, если не приемлете подобное! *** Meg Myers - MONSTER I got to know that your heart beats fast and Я почувствовал, что твоё сердце бьётся чаще, I got to know I'm the only one for you Я понял, что создан для тебя. What have I become? Во что я превратился? I'm a fucking monster Я же чёртов монстр, When all I wanted was something beautiful Хотя всё, чего я хотел — стать кем-то прекрасным. My love too much Моей любви слишком много, Your love not enough Твоей любви недостаточно. My love too much Моей любви слишком много, Your love... Твоей любви... Поттер сидел за столом, заваленным документами и архивными папками, и никак не мог сосредоточиться — от вчерашнего спокойствия, подаренного разговором с Аланом, не осталось и следа. Новый день принёс дурные вести, которые выбили из колеи. Заголовки «Пророка» пестрели международными скандалами, где Министерство магии Британии обвиняли в намеренном сокрытии информации, опасной для всего магического сообщества. Слухи о сквибном зелье просочились в прессу, и утром Гарри едва пробился сквозь толпу журналистов, осаждавших здание. Нужно было успокоиться. Он машинально принялся невербально обматывать ножку стола верёвкой — та послушно вилась, словно ручная змея, подчиняясь каждому его желанию. Полезный аврорский навык. Гарри оттачивал его годами, добиваясь идеальной точности без палочки, — интуитивно прикладывая нужное давление и силу, заставляя верёвки то замедляться, то скользить быстрее, то утолщаться до размеров корабельных канатов, то истончаться до волоска. Он давно заметил, что это умение даётся ему легче остальных: путы словно чувствовали его настроение, отзывались на малейший импульс. И главное — это отвлекало от навязчивых мыслей, в которых Гарри тонул последние дни. Взгляд упал на стопку папок, принесённую секретаршей ещё утром. Сверху лежала та, что пугала его больше всего. Та, которую он откладывал, делая вид, что не замечает. От одной только мысли о ней Гарри так сжал верёвками ножку, что дерево треснуло, и щепки разлетелись по кабинету. Чинить пришлось уже палочкой. Готовясь к неизбежному, Гарри наколдовал ещё несколько свечей в дополнение к тем, что уже парили под потолком, но их тёплый жёлтый свет навевал лишь тоску. Резким взмахом руки он погасил их все. Откладывать дальше было нельзя. Гарри глубоко вздохнул и взял себя в руки. И теперь перед ним лежал запрос на въезд в магическую Британию Драко Люциуса Малфоя. Формальность, обязательная для Пожирателей Смерти. Гарри сжал губы и с волнением перевернул страницу. Взгляд сразу ухватился за колдографию — явно свежую, сделанную специально для анкеты. Малфой изменился: черты лица стали резче, приобрели волевой характер, заострившиеся скулы придавали ему изысканное благородство. Холодные серые глаза смотрели твёрдо и решительно, с тенью презрения, губы кривились в едва заметной ехидной усмешке. Словно он знал, что Гарри будет вот так рассматривать каждую чёрточку, и его это забавляло. Впрочем, он не мог не догадаться через чьи руки пройдет подобный запрос. Усилием воли Поттер оторвался от фотографии и вчитался в строки. Жадно пробежал глазами стандартные графы об образовании, специализации, местах работы и роде занятий, как вдруг замер — дыхание перехватило, а грудь сдавило, словно на неё обрушилась гора камней. Напротив графы «Семейное положение» стояло сухое: «вдовец». О браке Гарри знал, но о смерти жены прочёл впервые. Однако не это оказалось самым неожиданным. В строке «Дети» было выведено аккуратным почерком: «Скорпиус, мужской пол, 3 года». Гарри почувствовал, как у него похолодели пальцы, а земля поплыла из-под ног. Никогда с момента возвращения в Аврорат от мозгоправов Мунго он не позволял себе следить за жизнью бывшего сослуживца. Никогда не выискивал информацию о нём. Не то чтобы ему не было любопытно — нет. Однако каждое упоминание его имени даже вскользь, каждая статья в прессе, на которую случайно падал взгляд, каждая деталь событий и дел, которые он вёл в Аврорате, вскрывало что-то кровоточащее, ноющее, больное в душе Гарри. В эти моменты казалось, что его сердце безжалостно препарируют тупым скальпелем, заставляя мучиться в агонии воспоминаний и выть от бессилия. Вины. И стыда. Как бы он хотел стереть себе память. Как же он мечтал об этом в Мунго, даже просил, умолял. Но Алан сказал, что наша память нужна, чтобы не совершать ошибок. Что наш опыт бесценен и Гарри обязан смириться с ним и использовать во благо. Гарри не озвучил вслух, но был не согласен и предпочёл бы избавиться от всего, что заставляло так больно ныть проклятое сердце, и обрести покой. Так что он сознательно, из чувства самосохранения, не искал никакой информации о Драко Малфое. Кроме одного единственного раза. Выйдя из Мунго и соглашаясь на предложение Кингсли продолжить работу главы Аврората, пока ему не найдут замену, Гарри был обязан изучить все прошедшие дела, в том числе те, по которым проходил Малфой. Правда о том, что же на самом деле произошло, пока он травил свой разум умопленом и лечился у мозгоправов, пугала до дрожи, но выбора не было. Получив папку с делом в свои руки, Гарри читал её запоем — всю ночь напролёт, не выходя из кабинета, и с каждой прочитанной страницей всё больше понимал, как его решения, продиктованные гневом и предрассудками, едва не сломали Малфою жизнь. Сердце сжималось от стыда за то, что он сам, пусть и невольно, стал частью механизма, который привёл бывшего слизеринца на позорное кресло обвиняемого. Из дела следовало, что вопреки самым худшим подозрениям Поттера, Малфой хоть и пользовался лабораторией без лишних согласований — по старой дружбе с лаборантами, — но исключительно для работы над текущими делами. Он был скрупулёзен, не преследовал никаких целей, кроме рабочих, и записывал каждый свой шаг в соответствии с регламентами. Эти оперативные журналы, как установила Гермиона позднее, сфальсифицировал Маркус Триф. К делу приложили воспоминания, добытые Войтом и Грейнджер после попытки Трифа сбежать из Мунго. В них ясно видно, как лаборант пытался похитить зелье силы, восстановленное Малфоем, но, испугавшись внезапно вошедшего Поттера, подбросил флакон в мантию Драко. Именно там Гарри его и нашёл. Нашёл — и заочно осудил человека, который ни словом, ни делом его не предал. Теперь, с ужасом оглядываясь назад, Поттер понимал, что, опьянённый умопленом, ревностью и страхом, он не разглядел в Трифе предателя, подставившего Драко под тяжёлый удар. Поддался импульсивному гневу и безосновательно обвинил Малфоя. Зациклился на мысли о его виновности, отравился ею. Но одно оставалось для Гарри неразрешимой загадкой — почему сам Малфой до последнего его защищал? Старался скрыть промах с доулами, не обвинял в превышении полномочий, скрыл факт гнусного шантажа и упирался даже под веритасерумом. Раньше, до этого допроса, было так легко списывать поступки Драко на карьеризм, желание отмыть фамилию или обычное позёрство. В какой момент Гарри ошибся в расчётах? Он вчитывался в стенограмму суда в Визенгамоте, с негодованием угадывая за сухими строчками всю гамму чувств, которую обвинение в лице Фаргуса — легко читавшего мысли на допросах — заставило Драко пережить. Поттер ненавидел себя за то, что не нашёл способа спасти его от унижения. И всё равно не понимал: почему Драко не сдал его? Одного слова хватило бы, чтобы уничтожить карьеру Главного Аврора, отомстить за унижение, упечь за решётку. К чему было ввязываться в эту хитроумную и опасную игру с Фаргусом? Малфой должен был хотеть отомстить. Тот Драко, которого знал Гарри, обязательно воспользовался бы таким шансом. Но вопреки всему, он этого не сделал. Больше того — заявил под сывороткой, что вступил в сексуальную связь с Поттером, потому что испытывал к нему чувства со школьных лет. Чувства! Какого драккла это значило? А в ответ на прямое признание Гарри в изнасиловании, которое тот добровольно предоставил Фаргусу, бросил: «Поттер в это верил — и заблуждался». Эти слова стучали в висках набатом, но их истинный смысл ускользал, как песок сквозь пальцы. Почему он так сказал? Разве можно так уверенно солгать под сывороткой? Неужели у Малфоя и вправду могли быть к нему какие-то чувства — кроме брезгливости, пренебрежения и вечного соперничества? Или это был спектакль для суда? Где Гарри должен был разглядеть эти чувства? Почему он их никогда не видел?.. Сколько себя помнил, он встречал со стороны Малфоя лишь ненависть, высокомерие и, в лучшем случае, раздражающую надменность. В Академии тот пытался быть вежливым, но стоило только попасть в Аврорат, как от наметившейся теплоты не осталось и следа — только ледяной профессионализм и тотальный похуизм. Драко даже взглядом лишний раз не пересекался с начальником, демонстративно держа дистанцию. Возможно, Гарри и сам был виноват, опасаясь лишний раз показать свою причастность к его судьбе, — но не мог же он быть настолько слеп? Или мог? Мерлин, как всё сложно... Он и собственные чувства тогда не понимал, что уж говорить о том, чтобы раскусить гордого слизеринского принца. Драко всегда вызывал интерес, который Гарри привык списывать на подозрительность и ожидание дерзкой перепалки. Все школьные годы Малфой не давал ему покоя: совал нос в его дела, провоцировал, нарывался на драку с таким упорством, будто без очередной стычки его день прожит зря. Невыносимый тип. Самовлюбленный, наглый, высокомерный — он вечно заставлял Гарри быть начеку, бесил до скрежета зубов, до холодка между лопатками, до странного, тянущего спазма где-то внизу живота. Это жгучее чувство намертво въелось под кожу, нестерпимо зудело и высекало искры при каждой новой схватке. Гарри ловил себя на том, что их соперничество доставляет ему странное наслаждение, будоражит воображение, сковывает рёбра от сладкого предвкушения. Обыграть этого напыщенного индюка на его же поле — в квиддиче или на дуэли — вызывало сладостную, волнительную дрожь во всем теле. На шестом курсе Гарри по наивности даже не задумывался, почему его фантазиями владели образы не красавицы Чжоу, а поверженного Малфоя — покорного, принимающего «заслуженное» наказание за стычку в вагоне Хогвартс-экспресса. Всю глубину (и твёрдость) своей проблемы он осознал лишь после «Сектумсемпры», когда, мучимый раскаянием, пробрался под мантией-невидимкой в больничное крыло — нужно было убедиться, что блондин в порядке. И именно тогда Гарри понял, что смотрит на слизеринца не с любопытством или сочувствием, а с пьянящим удовольствием, которое густой патокой разливалось по ставшему вдруг таким чувствительным телу. Драко был прекрасен — распластанный на простынях, с разметавшимися прядями, стройный, бледный. Безумно притягательный. Гарри не мог оторвать взгляд. Тогда он наконец признал, что на самом деле всегда сам искал глазами слизеринца, добровольно вёлся на его провокации, даже зная о подвохе, и получал наслаждение от его позёрства, сарказма и злого блеска в обычно таких брезгливых глазах. К собственному стыду, он ещё вынужден был признать, что ждёт этих перепалок, готовится к ним и помнит каждую мелочь — выражение лица Драко, дрожь в его руках, вибрирующий от волнения дерзкий голос. При этом сам блондин заводился от одного дикого взгляда Поттера, вспыхивая как спичка. Он был подобен пожару, взрыву, стихийному бедствию. Ни с кем другим заносчивый слизеринец не вёл себя настолько вызывающе, и Поттер, в свою очередь, ни на кого не реагировал так болезненно. Гарри предпочитал думать, что это лишь соперничество, азарт схватки с достойным противником, через который они оба самоутверждались. Понадобилось время и почти смертельное заклинание, чтобы в тишине лазарета мадам Помфри до него начало доходить: их вечная конкуренция слишком походила на флирт. Она порождала столь ослепительные чувства, что воздух между ними трещал от накала, краски мира становились ярче, а пальцы сводило от нестерпимой, запретной жажды прикоснуться. Ему нравилось видеть, как эмоции на красивом, точёном лице Драко сменяют друг друга: как наслаждение от близкой победы сменяется горьким разочарованием, а глаза вспыхивают радостью в редкие мгновения триумфа. Гарри чувствовал себя живым в их словесных и магических поединках — сильным, ловким, энергичным, жаждущим непростых побед. Именно этого огня ему не хватало после войны — острого духа соперничества с равным себе противником. Того соперничества, которое никогда и ни с кем больше не вызывало столько восторга, кроме как с проклятым Малфоем, осуждённым за свою дурацкую метку. Думая, что просто потакает этому духу соперничества, Гарри после окончания войны принял участие в суде над Малфоями на стороне защиты. Он не смог бы сомкнуть глаз, зная, что слизеринец будет гнить в Азкабане. Позже Поттер испытал искреннее облегчение, когда Драко смог вернуться в Хогвартс благодаря программе, которую придумала Грейнджер, а он, не раздумывая, настоял на её принятии перед Кингсли. Сам Поттер в Хогвартс возвращаться не захотел — его манила карьера аврора, а министр всячески поощрял этот выбор. Гарри казалось, что с такой поддержкой он сможет свернуть горы. Пути с Малфоем тогда разошлись. И хотя Гарри скучал по их перепалкам, но убеждал себя, что это к лучшему — накрывшие в больничном крыле чувства к бывшему врагу были слишком непонятными. Лишними. С глаз долой — из сердца вон — старомодное, но самое надежное лекарство от неуместной, нездоровой заинтересованности, которая его терзала. Особенно, когда все считали Джинни Уизли его девушкой. Выздороветь не получилось — новости о том, что Драко решил поступать в академию Аврората, оглушили Поттера как гром среди ясного неба, и душа его глупо затрепетала, ожидая новую встречу, несмотря ни на какие доводы разума. Виделись в Академии они редко: Гарри поступил на год раньше, и расписание не совпадало, но, когда их пути пересекались, он не мог не заметить, сколько сил Малфой вкладывал в учёбу. И в отличие от хогвартских времён, стремился делиться знаниями с окружающими, не кичась своим интеллектуальным превосходством. Конечно, не все ему доверяли. Рон, к примеру, по-прежнему считал Драко хитрым приспособленцем. Тем не менее интуиция Гарри была полностью на стороне Малфоя. Он наблюдал за ним украдкой — во время тренировок, лабораторных работ или полевых испытаний, незаметно пытаясь разузнать о нём хоть что-то. По непонятной причине успехи бывшего слизеринца отзывались радостью в сердце. А неудачи резали по живому. Малфой никогда не жаловался на драки в Академии — молча сносил побои и лишь прямее держал спину. Среди его обидчиков оказалось много «борцов с тёмными силами», жаждавших попрактиковаться на настоящем Пожирателе. Гарри узнал об этом случайно, увидев в коридоре толпу: четверо курсантов избивали Драко. Шансов у того не было, но даже валяясь на полу с разбитым лицом, он умудрялся задирать подбородок и обдавать соперников ледяным презрением, чем приводил их в бешенство. Гарри остановил драку. Зачинщик орал, что «никто не потерпит Пожирателя у себя за спиной», а Поттер смотрел на него, мечтая увидеть, как черви пожирают его тупую физиономию. В тот момент «Круциатус» из палочки Героя Магической Британии непременно бы получился. Вместо этого он демонстративно подал руку Малфою, чтобы поднять с пола. Тот смотрел в ответ с удивлением несколько секунд, но после нерешительного колебания принял руку, явно стараясь прогнать неловкое чувство дежавю, охватившее их обоих. Отказавшись от дальнейшей помощи, Драко сам поковылял в больничное крыло — разумеется, выпрямив спину и задрав сломанный нос. Позже ему и в голову не пришло, почему все четверо "храбрых" обидчиков, несмотря на отличную подготовку, провалили экзамены и были отчислены из Академии. Поттер тогда не выдержал и подкараулил Малфоя у выхода из лазарета — хотел убедиться, что с ним всё хорошо. Гордому слизеринцу это явно не понравилось, но, к удивлению Гарри, он не стал устраивать сцену, а наоборот, поблагодарил. Весьма сдержанно, но всё же... Поттер даже подумал, что ослышался сначала — ведь его глупое, наивное сердце билось так громко и неистово, как птица в клетке. Почему-то он был готов бежать, лететь по коридору, воодушевлённый этой маленькой благодарностью. То же пьянящее чувство Гарри испытывал теперь при каждой встрече. Оно превратилось в наваждение, в самую опасную из зависимостей, пробуждая в Поттере невиданную изобретательность — он придумывал витиеватые предлоги, чтобы заглянуть в лабораторию, где блондин подрабатывал и практиковался в зельях. Или в спортзал на тренировку их курса. Или в библиотеку. И каждый раз Гарри замирал, встречаясь с ним взглядом или перекидываясь парой незначительных фраз: «О, Поттер, помочь с зельем? Возьми лучше сок вместо мякоти», «Поттер, ты опять перепутал расписание? Твоя группа этажом ниже», «Поттер, для лабораторных второго курса записываться за ингредиентами нужно заранее! Но ради тебя я сделаю исключение», «Поттер, ты всё так же плох в зельях, но эта книга даст тебе шанс. Возьми, советую». Драко словно оттаял. Даже первым здоровался, предлагал помощь, иногда заводил лёгкие беседы. И Гарри казалось, что в эти мгновения у него за спиной вырастают крылья. И лишь тревожно зудящее чувство ответственности перед Джиневрой останавливало его от того, чтобы пригласить Малфоя выпить в ближайшем пабе на выходных. Ему было мучительно стыдно: вместо мыслей о верной ему девушке — сестре лучшего друга, дочери людей, ставших ему семьёй, между прочим, — он снова и снова таскался в лабораторию, выискивая повод поговорить с бывшим врагом. Головой Гарри понимал, что обязан прекратить это и уделять время Джинни, но не мог заставить себя остановиться. Слишком быстро привык к этим крыльям, которые по необъяснимой причине расправлялись только рядом с Малфоем — от его насмешливого и в то же время мягкого голоса, от его дерзкого взгляда, от его тёплой ладони с длинными трепетными пальцами, охотно пожимающей теперь его протянутую руку. Чувство, полностью противоположное этой блаженной легкости, он испытал незадолго до выпуска, случайно увидев в Косом переулке, как Малфой целуется с Карлом Забини. Глаза закрыты, ресницы трепещут, пальцы вплетены в тёмные волосы парня. Это было так красиво, чувственно и так недостижимо, что хотелось выть от несправедливости. Он, Гарри Поттер, ценой своей жизни и жизни близких победил Волдеморта, но не мог получить самого желанного в мире парня, от одного взгляда на которого кровь стучала в висках. Его целовал кто-то другой. Было глупо думать иначе. Малфой уже был в отношениях, а его внимание к Гарри — лишь вежливость. Мираж, который Гарри сам же и выдумал, развеялся. Поттер ощутил укол зависти к красавцу Забини настолько сильный, что забыл, как дышать. Мерлин, он не знал, как пережил это. Глупо стоял и как идиот пялился на них, пытаясь представить каковы губы Драко на вкус? Как он дышит, когда целуется, какие звуки издаёт, как шепчет имя любовника? Гарри никогда не узнать этого. Несбыточная сказка. Пустая мечта. Он захлебывался кипящей яростью от обиды и несправедливости, которая мешала трезво мыслить. Теперь стало очевидно: он не получит того, что хочет в глубине своей неправильной души. Бессмысленно терять время, пятнать репутацию, разменивать свою славу на скандал. Нужно довольствоваться тем, что есть, что положено, что безопасно. Глупо было даже мечтать в его положении о связи с парнем, да ещё и бывшим Пожирателем — на радость всей жёлтой прессе Британии. Ни о какой карьере, реальных реформах в Аврорате тогда не могло бы быть и речи. И ни один из друзей не одобрил бы этот странный выбор. Страх быть отвергнутым сделал свое чёрное дело — крылья белоснежной кучей упали на ледяную землю, и ветер унёс их вместе с осколками разбитого сердца. Гарри для себя решил, что просто не умеет любить — не научили в детстве. Что он неправильный, сломанный, безнадёжный. Семья Уизли подарила ему дом и тепло, и было бы чёрной неблагодарностью отказываться от них из-за каких-то глупых, несбыточных желаний. И Поттер сделал предложение Джинни, искренне веря, что поступает правильно. Он, идиот, действительно поверил, что сможет заставить себя быть счастливым. Наверное, именно с этого времени в нём поселился неконтролируемый гнев – разъедающий, отравляющий, приправленный завистью и обидой. Он злился на Джинни за её требовательность, на себя за нерешительность, на Малфоя за недоступность, на Гермиону и Рона за их нелепые личные советы. Если бы они только знали, что творилось в его душе… Гарри закончил академию с отличием и нырнул в работу, надеясь, что все его глупые чувства растают со временем как снег весной. Потянулась аврорская жизнь — рейды, расследования, реформы, долг и ответственность. Жизнь под гнётом обязательств. Жизнь, распланированная за него: карьера, свадьба, ремонт на Гриммо, благотворительные вечера, колдографии в кругу семьи и друзей. Всё как надо. Всё как должно быть. Только почему его так бесила эта идеальная жизнь? Отчего ему было так душно, тревожно и не хотелось возвращаться с работы домой? Драко тем временем блестяще закончил Академию, но в Аврорат не попал — Гарри несколько раз видел среди бумаг Робардса его отклонённые резюме. Странная дрожь охватывала его при мысли, что он мог бы облагодетельствовать Малфоя. Одно поручительство — и двери Аврората распахнулись бы. Драко, безусловно, заслуживал второго шанса, но что-то тёмное, порочное, гадкое нашёптывало, что возможно, Малфой ещё и стал бы с ним поласковее после этого. Желание обладать им не отступало, посылая позорную рябь возбуждения по спине от одного воспоминания о взгляде или звуке его голоса. Гарри пытался гнать эти мысли, но они возвращались, вынуждая заключить сделку с совестью. Разве он не поддержал бы любого слизеринца, окончившего Академию с блеском? Ведь именно для этого они с Гермионой и затеяли программу лояльности! Значит, отказать Малфою в протекции лишь потому, что у Гарри на него стоит — будет верхом лицемерия. Так Малфой оказался в отделе по контролю за магическими существами. Впоследствии Гарри часто винил себя за это. Не вмешайся он тогда из корыстных чувств, Драко выбрал бы, например, алхимию или международную торговлю и был бы в безопасности. Поначалу Поттер ловил себя на том, что высматривает в Атриуме белокурую голову, и тут же, испугавшись собственных мыслей, намеренно сворачивал в другую сторону. Однако время и груз министерских забот сделали своё: закалили его, покрыли бронёй, и лишние чувства, казалось, утихли. О том, благодаря кому Малфой оказался принят в министерство, Гарри так и не сказал. Вклад Поттера в новые порядки был очевиден: раскрываемость взлетела до небес, травмы на службе упали до минимума, в Лютом переулке боялись взмахнуть палочкой без его разрешения. Кингсли гордился своим советником и другом. Гарри повысили, доверили свою группу, сделали правой рукой Робардса. Сам начальник Аврората не возражал — он видел в молодом преемнике жажду справедливости, здоровые амбиции и неограниченный потенциал. Благодаря ему Аврорат занял место главного отдела Министерства, обойдя зазнавшихся невыразимцев. Гарри ушёл в политику и работу с головой, надеясь, что в плотном графике не останется места глупым увлечениям. План почти сработал. Он проводил в Министерстве всё время, домой приходил лишь вырубиться на диване, часто даже не видя жену. Джинни чувствовала отчуждение, но списывала всё на гиперответственность и «кризис личности». Она была молода, амбициозна, жаждала яркой жизни, а муж лишь морщился на её инициативы. Со временем его мрачное присутствие стало её раздражать, и Гарри это чувствовал. Близость превратилась в неловкую обязанность, но они словно сговорились убедить друг друга, что сексуальная несовместимость — не главное в браке. В конце концов Джинни решила не лезть в душу и не мешать, а нерастраченную энергию вложила в тренировки, вернулась в квиддич, заняла место охотницы в «Гарпиях» и с удовольствием пропадала в командировках. Гарри был рад за неё и испытывал почти физическое облегчение от того, что она всё реже бывает дома. И ни в чём её не ограничивал. А потом, словно в отместку всему миру, перестал ограничивать и себя. Бордели волшебного Лондона стали его приютом — способом сбросить груз напряжения. Впервые переступая порог роскошного викторианского особняка, сулившего анонимность и любые плотские удовольствия, он наивно верил, что «перебесится». Получит наконец подобие того, чего хочет — белоснежное, поджарое, покорное мужское тело — и успокоится. Перестанет мечтать о растрёпанном, растраханном Малфое под собой на смятых простынях. С ненавистью и бессилием он думал о своих чувствах, которые, словно яд, проникли под кожу, отравили разум, сделали невыносимой семейную жизнь. Если бы не эта навязчивая тяга к слизеринцу, он мог бы быть нормальным мужем для Джинни. Мог бы быть счастлив. Но сердце оказалось предательски занято скользкой слизеринской змеёй. Малфой во всём виноват — внушил себе Гарри и с этим убеждением за несколько месяцев перепробовал всех светловолосых шлюх в борделе. Без толку. Легче не становилось. Разочарование после каждого грубого, пошлого, часто болезненного акта лишь тяжелее давило на грудь, разжигая привычную уже злость и неудовлетворенность всё ярче. Пришлось признать: затея была тухлой с самого начала. Шлюхи проблему не решили, а только усугубили — пару раз его выследили папарацци, скандала удалось избежать лишь чудом и щедрыми взятками. Вся надежда оставалась на работу: рейды, тренировки, экзамены, совещания по безопасности стали смыслом его жизни. Каждую ошибку подчинённых он считал собственным провалом в подготовке и планировании. Количество выговоров и отстранений выросло в разы, канцелярия стенала под грудами бумаг от переаттестаций. В своей непримиримой требовательности Поттер стал закрыт, суров и грозен. Вспыльчивый характер он старался компенсировать щедрыми премиями и благотворительностью. Со временем дисциплина принесла плоды и спасла много жизней, но в пылу борьбы он не заметил, как перегнул палку. Всё чаще им овладевали приступы ярости. Он обрушивал её на других, убеждая себя, что это ради общего дела, хотя на самом деле пытался скинуть с души тяжёлый груз неудовлетворённости и страха. Всё чаще он вспоминал свою смерть в Запретном лесу, считая её индульгенцией за чрезмерное давление на окружающих. Карьера его взлетала вверх, а душу тянуло камнем вниз. Придя однажды домой, он не сразу заметил, как опустели вешалки в прихожей, полки в ванной, шкафчики на кухне. Джинни ушла. Молча, не попрощавшись. Или, может, она хотела поговорить, но он был слишком занят новым регламентом и отмахнулся в очередной раз? Первой пришла пустота — тоскливая и знакомая, та самая, что была в чулане под лестницей. А следом, накрыв с головой, накатила ярость. Не на Джинни. На себя. На свою неспособность всё исправить. На Малфоя, который был корнем этого беспросветного бардака. На весь мир, требовавший от него быть непогрешимым героем. А явившись на утреннюю планерку, Гарри вдобавок узнал, что из отряда уволился толковый артефактолог — он же был штатным спецом по зельям. Не выдержал нагрузки и бумажной волокиты. Пусть катится, подумал Поттер и со злости пригласил на вакансию бывшего школьного недруга. Наверное, надеялся, что тот откажется или не справится, доказав свою чужеродность геройскому миру. Поттер проебался. Малфой согласился. И подготовился безупречно. Этот прирождённый бюрократ явился на собеседование, словно на дуэль: в идеально отглаженной форме, с холодным, ничего не выражающим лицом, уверенный и собранный. Он наизусть вызубрил все регламенты, цитировал их без ошибок, заполнял бланки каллиграфическим почерком и был безупречен в ЗОТИ. Долбаный идеал. Недостижимая мечта. Закрытый кабинет, запах дорогого одеколона, внезапно потеплевшие серые глаза и спокойный низкий голос действовали на Поттера гипнотически — хотелось разложить Малфоя прямо на столе и вылизать от белобрысой макушки до тонких щиколоток, чуть видневшихся из-под форменных, удачно подогнанных по фигуре, брюк. Он еле удержал в штанах своё восхищение. Но стоило собеседованию закончиться, как Малфой снова натянул ледяную маску — и это отрезвило сильнее любого заклинания. Поттер старался с тех пор больше не оставаться с ним наедине. И понял, что совершил чудовищную ошибку. Но было уже поздно. Время шло. Робардс ушёл на пенсию, оставив кресло «достойному преемнику». А тревога Гарри становилась всё сильнее, пока не достигла апогея с уходом Рона, уставшего от вечного контроля. Теперь Малфой стал самым большим его страхом — ведь вместе в рейды они больше не ходили и прикрыть его спину Гарри уже не мог. Ночные кошмары участились, контроль над подчинёнными превратился в тиранию, а мысль о возможной гибели Малфоя сводила с ума. И Гарри сдался, решив, что умоплен станет единственным выходом. Зелье работало быстро, мягко, надолго даря спокойствие и равновесие. Притупляя грусть и совесть. Стирая тревогу, злость и ответственность. Выстраивая плотину перед ненужными чувствами, позволяя очистить разум от вожделенного блондина и желать хоть что-то ещё кроме него. И всё было хорошо. Почти год. А потом плотину прорвало. Умоплен перестал действовать, и кошмары вернулись, усиленные в сотню раз. Истерзанный, лишённый сна разум нашёптывал навязанный бред, вынуждал прокручивать в голове одни и те же события снова и снова в поисках скрытого смысла. Заставлял видеть, слышать и додумывать детали, которых нет. Масла в огонь подливал и Отдел Тайн, который помимо основных обязанностей вёл после окончания войны расследования по внутренней безопасности Министерства. Именно невыразимцы обнаружили пропажу редких и опасных ингредиентов из лабораторий Аврората. Фаргус, начальник Отдела Тайн, настаивал, что кражи происходят после работы Драко в лаборатории, что в журналах учёта находят несоответствия именно в дни его посещения. Гарри не верил. Отмахивался от Фаргуса как от назойливой мухи, но с каждым разом это давалось всё труднее. Измотанная зельями психика сделала его уязвимым. За неделю до решающего разговора Фаргус наплёл Кингсли о необходимости срочного расследования. Министр дал добро, и вскоре Поттер выслушивал в кабинете Фаргуса монотонные внушения о том, что Пожирателю не место в Аврорате, что его вина очевидна и скоро будет доказана, что он просто играет на доверии Главного Аврора, пользуясь его покровительством ради прохождения испытательного срока. Война выжгла в Гарри способность легко доверять. Каждое предательство оставляло в душе незримый шрам. Гибель Сириуса, смерть Седрика, в которую никто не верил, манипуляции Дамблдора, далёкий от идеала моральный облик отца — всё это сложилось в стену, за которой он прятал искренние чувства. И теперь Поттер носил свою броню из недоверия как вторую кожу. А Малфой, преодолевший эту броню годами безупречной службы, стал её самым слабым местом. Страх снова ошибиться, снова быть преданным тем, кому доверился, парализовал волю. И хоть Поттер до хрипоты спорил в кабинете Фаргуса под давящие звуки классической музыки, которую тот обожал, спокойный голос невыразимца медленно, как яд, просачивался в сознание, вымывая уверенность, оставляя после себя тягучий, липкий ком сомнений, который оседал мерзким осадком на дно отравленного умопленом разума. Фаргус был хитёр. Он бил по самым больным точкам Гарри. Бесконечные подозрения и напоминания о прошлом Малфоя изматывали. Поттер искренне не хотел его слушать, но положение главы Аврората обязывало. Он всеми силами стремился оградить Малфоя от напрасных придирок и пришёл к выводу, что идеальным решением станет должность в Управлении по снятию проклятий — подальше от взъевшегося Фаргуса, но всё же при Министерстве. Оставалось дождаться ухода на пенсию одного из старожилов. Чтобы выиграть время, Поттер собирался отправить Малфоя в отпуск, а к его возвращению договориться с Кингсли о переводе. Для Драко это должно было выглядеть как повышение. Этим планам не суждено было сбыться. Фаргус, видя, что Поттер не поддаётся на провокации, предложил «железный» способ вывести вора на чистую воду. Поттер, уставший от этого противостояния и всё ещё веривший в невиновность Драко, дал согласие на операцию в надежде, что Фаргус наконец отстанет. Невыразимцы пометили невидимыми метками часть пузырьков в лабораториях и хранилищах. А на следующий день сработал водопад, и выяснилось, что Малфой выносит для своей подружки проклятые тёмные вещдоки. Поттер почувствовал себя последним идиотом. Предательство Малфоя казалось очевидным - блондин крутил что-то незаконное за спиной главы Аврората. В душе Гарри смешались ярость от того, что его снова обманули, ужас от собственной слепоты и отчаянная, животная боль. И он в полную силу дал волю своему гневу. Стыд тёмной и тяжёлой волной накрывал его каждый раз, когда он вспоминал о случившемся в те дни. Даже пойманный с поличным Малфой был прекрасен — гордый, порочный и недоступный; так хотелось увидеть на его лице хоть каплю раскаяния, но всё было впустую. Поттер ни на йоту не поверил в его оправдания, а Драко сам подлил масла в огонь, случайно напомнив, как издевался над его горем после Турнира Трёх Волшебников. Наверное, именно эти воспоминания переполнили чашу терпения Поттера. Он почувствовал истинный гнев, а следом — тёмное, гнетущее возбуждение от собственного бешенства. Так хотелось любой ценой сбить спесь с упрямого аристократишки, стереть самодовольную усмешку, подчинить себе. Он узнал эту злость — всепоглощающую, неостановимую, — точно такую же, как тогда в Хогвартсе, в кабинете директора, когда он пытал Кэрроу. Теперь она вернулась, усиленная умопленом, и так сладко было наконец выместить её на таком обманщике, как Малфой. Дальнейшее Поттер помнил как в бреду: упрямое молчание Драко, свои угрозы, страх в серебристых глазах. И волну грязного самодовольства, отвратительного наслаждения победой, когда строптивец признался в подлоге. Внутри у Поттера разверзлось чудовищно чёрное желание, которое он так долго прятал. Он мог наконец обладать тем, кого так безнадёжно хотел — Малфой был полностью в его власти. План действий возник в голове молниеносно, словно был там всегда — недаром шляпа хотела отправить его в Слизерин. Слова вырвались сами, так естественно, будто он уже произносил их тысячу раз: «На что ты готов пойти, чтобы Визенгамот не узнал об этой ошибке?» На всё – прочитал он в испуганых глазах. Алебастровая кожа, острый кадык, тонкая шея и презрительно изогнутые губы Малфоя манили — хотелось их метить и кусать, оставляя свои следы. Желая запугать и наказать своенравного противника, он перешёл допустимые границы, выплеснул всё, что копил годами и подавлял силой воли, которую теперь полностью уничтожил умоплен... Может, если бы он точно знал, что противен, то остановился бы. Но слизеринец отвечал! Злился, ухмылялся, язвил, но отвечал, не сказал «нет». И крышу снесло окончательно — от его запаха, сдавленных стонов и сбитого дыхания, таких сладких, непокорных губ... Гарри уже не соображал, что делает, его понесло так, как никогда в жизни. Ни Джинни, ни эскортников в борделе он никогда не хотел так, как в тот момент своего бывшего школьного врага. Он позволил себе всё, о чём мечтал, чего так бесстыдно жаждал, хоть и понимал, что со стороны Малфоя это не взаимность, а чистая стимуляция под адреналином, испуг от угроз. Но ему было плевать — так хотелось наказать, подчинить, сделать своим, пометить и никогда не отпускать. Когда всё закончилось, Поттер вылетел из кабинета, захлёбываясь злостью, мерзким чувством пустоты от быстрой разрядки и удушающим стыдом, поселившемся в груди. Он получил то, чего хотел, но в крайне извращённой форме, навсегда растоптав надежду на нормальные отношения. Теперь Гарри точно знал, каков Малфой: пылкий, строптивый, отзывчивый, самый лучший. Единственный. И точно не его. От этого знания было только больнее. Придя домой, Гарри напился в стельку, но поток шальных мыслей, мечущихся между яростью из-за предательства и стыдом за произошедшее, смог обрубить только проклятый умоплен. Утро принесло отчаяние. Гарри с трудом помнил, что в сердцах наговорил накануне, зато отлично помнил, что и как сделал. Вместо того чтобы посыпать голову пеплом, он рванул искать Драко — хотел убедиться, чтот тот в порядке, и извиниться, но в лаборатории застал лишь Маркуса и знакомую мантию, лежавшую на стуле. Гарри не знал, что побудило его взять её — возможно, подсознательное желание дотронуться до вещей Драко в порыве грёбаного раскаяния за вчерашний взрыв... Он заметил, что карман оттягивается, и машинально сунул туда руку. Зелье выглядело необычно — ровно так, как Малфой описывал в докладе. Метку Отдела Тайн на стекле было не спутать ни с чем. И мир, шаткий и ненадёжный, в который он ещё пытался верить, рухнул окончательно. Не осталось места сомнениям — только беспощадная ярость. В голове созрели десяток причин, по которым Малфой воровал зелья, и за каждую хотелось пригвоздить хорька к позорному столбу. А ещё лучше — голым к своей кровати. Поттер уже видел в воспалённом воображении, как трахнет высокомерного выскочку ещё пару раз — уже по-настоящему, в качестве платы за побрякушку любовницы и за обман невыразимцев. Такую «сделку» он счёл более чем справедливой. Поттер ни за что не выдал бы этого упрямого засранца и уничтожил зелье вместе с меченым пузырьком в тот же день — лишь бы на него не легла и тень подозрения. Но, Мерлинова борода, как он был зол за его тёмные делишки за своей спиной! Спасительный умоплен опять заглушил одним глотком и боль, и стыд, и остатки совести. Тогда ему казалось справедливым проучить Малфоя за обманутое доверие, унизить, заставить стоять на своём ковре на коленях с задницей, наполненной тёплой спермой. Он не сказал ни слова о том, почему был так зол, за что с таким остервенением наказывал, — был абсолютно уверен, что Малфой и так всё знает. И раз молчит, терпит, отдаёт контроль — значит, признаёт свою вину безоговорочно. Значит, заслужил. Ни тени сомнения не шевельнулось в отравленном зельем, опьянённом властью и обидой сознании Избранного. Малфой не маленький и выпьет заживляющее, думал Гарри, когда драл его как безумный, а этот ебливый змеёныш мало того, что постанывал в такт, так ещё и подмахивал. Желание грубо отыметь, присвоить кружило голову. Мысль о том, что он отмечен там внутри, порван, как девственник, возбуждала, тешила уродливое самолюбие и больное чувство собственничества, заставлявшее снова и снова оставлять метки на тонкой белой коже. Но никакие синяки и ссадины, оставленные в пылу мстительного дурмана, не могли привязать Малфоя к Поттеру. Не могли сделать его своим. Наутро Малфой первым делом побежал к Паркинсон вручать злополучный медальон. Гарри наблюдал за ними украдкой, будто вор, в парке, куда зашёл, чтобы «проветрить голову». Проветрился, блять. Затихший было гнев вспыхнул с новой, всесокрушающей силой при виде этой сладкой парочки. Никогда Малфой не будет так нежно прижиматься к его плечу, никогда не посмотрит на него с таким тёплым доверием. Последняя, упрямо тлеющая надежда испарилась, как вода в знойной пустыне. Любая надежда изначально была лишь иллюзией, самообманом измученной души. Малфой использовал его лишь как щит - всё, как предсказывал Фаргус. После находки в кармане в этом не оставалось сомнений. Что ж, Гарри не возражал. Пусть так. Пусть хотя бы клочок, отголосок, мираж этого недоступного счастья. Он был уверен, что возьмёт кое-что получше, — весь сентиментальный бред пусть достанется Паркинсон. Поттер так долго мечтал о том, как однажды протолкнется в этот горячий, надменный, вечно кривой от ухмылок, рот и кончит от такого ловкого язвительного языка, что даже репетировал эту сценку в борделе со смазливыми блондинами. Глотая содержимое очередного пузырька умоплена у себя в кабинете перед последней встречей, Поттер даже не задумывался о том, насколько уже превысил допустимую дозу. Но и тут его план получил осечку. Третий, последний акт возмездия — а он держал слово, этот раз действительно последний — обернулся чем-то хрупким, нежным и щемяще-горьким. Малфой был невыносимо отзывчив, полон энтузиазма, почти… искренен. Казалось бы — вот он, холодный слизеринский принц, стоит на коленях у его ног. Руки покорно сложены за спиной, алые губы старательно и влажно скользят по члену, и тихий скулёж удовольствия срывается с них помимо воли. Малфой постанывал — негромко, почти жалобно, и от этих звуков у Гарри темнело в глазах. Он не мог понять, как не кончил от одного этого вида, — наверное, только благодаря утренней дрочке всё на того же Малфоя, которого заставил вчера кончить на казённый ковёр. Хороший повод позубоскалить — сообщить об этом, пока рот у того растянут членом, отпраздновать победу… Вонзить шпильку поглубже, насладиться гримасой унижения на этом точёном лице, как мечтал последние сутки... если бы взгляд не зацепился за предательские шрамы на бледной груди. Шрамы от Сектумсемпры. Малфой уже был навечно помечен и Тёмным Лордом, и его Победителем одновременно. Как иронично. Позже, в бессонные ночи, вспоминая послушное мраморное тело, россыпь родинок, алые отметины от собственных ладоней на ягодицах, Гарри неизменно обрывал себя, возвращаясь к тем тонким серебристым полоскам. Неизгладимое клеймо, которое на самом деле для Малфоя ничего не значило. Наваждение третьего дня подошло к концу. Жаль, что его финал, когда Поттер с протяжным стоном вжимал в пах голову стоящего на коленях блондина, был безнадёжно смазан внезапным вторжением Грейнджер. Она бесшумно ворвалась по каким-то срочным делам с папками документов наперевес и обломала весь кайф. Спасибо, что не грохнула их об пол. Увиденное так её потрясло, что девушка застыла немой статуей на месте, а потом вышла так же бесшумно, как вошла. Малфой её не заметил — его так накрыло, что даже, если бы рядом пробежало стадо хвосторог, он бы их не увидел. Поттер даже позавидовал, сам-то он будто одеревенел, уставившись в пустоту вслед подруге. И вместо объяснений, вместо слов, которые годами давили ему на грудь, он только ляпнул в адрес Драко что-то едкое, намекая побыстрее освободить кабинет. В серебристых, влажных от слёз глазах, таких непривычно мягких секунду назад, промелькнули обжигающая обида и разочарование. А затем их затянуло привычным льдом, губы скривила презрительная усмешка, и блондин ловко поднялся с колен, чтобы выскользнуть в ту же дверь, за которой минуту назад скрылась Грейнджер. Поттер не ошибся, отсчитав ровно две минуты до её возвращения. Она ворвалась ураганом праведного гнева, обвиняя в предательстве Джинни, в плевке в семью Уизли, в нарушении Устава Аврората. Кричала о подлости, лицемерии, субординации. Гарри почти не слушал. Заледеневшие глаза Малфоя, поднимающегося с колен, занимали всё его внимание. Он и без её нотаций считал себя мразью. Надежды больше не было — Малфой никогда не простит и к себе не подпустит. Побежит теперь искать утешение к своей чистокровной невесте, ради которой всё и терпел. А господину Главному Аврору останутся только воспоминания, от которых накатывала позорная, похотливая волна жара и прожигала насквозь от макушки до пяток. И теперь, спустя столько лет, Поттер смотрел в чёртову анкету и не мог поверить, что вселенная его услышала и то ли в наказание, то ли в награду, всё-таки дала шанс увидеть человека, которого он когда-то не просто проучил, а морально уничтожил, унизил, растоптал, — человека, от которого сердце несётся вскачь, потеют ладони и дышать становится невыносимо тяжко. Словно это проверка. Долбаный экзамен. И он точно его завалит. Сколько раз Гарри пытался научиться не вспоминать о Драко, выкинуть из головы, вырвать из сердца, заставить тело не реагировать, не ждать, не надеяться — но, Мерлин, это невозможно! Он не сможет спокойно существовать, зная, что Малфой в Лондоне. К тому же опыт подсказывал только одну причину, по которой его анкета лежала на столе, — дело Нотта. Гарри так боялся потерять свой хрупкий размеренный мир, в котором всё выстроено по линеечке, рассчитано по часам, в котором просто не было времени думать о Малфое и своих ошибках. Мир, достигнутый такой высокой ценой, на глазах рушился от одной фотографии в анкете. Малфой притянет его как магнит, как бы Поттер ни сопротивлялся. Он сойдёт с ума вдали от него, но и рядом не найдёт покоя — будет задыхаться в ловушке своих невысказанных чувств. Ничем хорошим их встреча не кончится, прошлого не исправить — Поттер был в этом уверен и панически искал пути к отступлению. Но от него уже ничего не зависело.