Время лечит

Stromae - L’enfer (Ад) J'ai parfois eu des pensees suicidaires Несколько раз я задумывался о самоубийстве, Et j'en suis peu fier И я не горжусь этим. On croit parfois que c'est la seule maniere de les faire taire Иногда ты чувствуешь, что единственный выход – это заставить их замолчать: Ces pensees qui nous font vivre un enfer Все эти мысли, заставляющие нас проходить через ад, Ces pensees qui me font vivre un enfer Все эти мысли, заставляющие меня проходить через ад. Tu sais j'ai murement reflechi Знаешь, я думал над этим, Et je sais vraiment pas quoi faire de toi И я правда не знаю, что с тобой делать. Justement, reflechir По большому счёту, C'est bien l'probleme avec toi В этом-то и есть проблема... Не прошло и суток с момента, когда Поттер поставил одобрение на анкете Малфоя, а она, словно проклятая, снова лежала на его столе, ожидая очереди среди стопок особо важных бумаг. На этот раз согласование Главы Аврората затребовали для выдачи пропуска и порт-ключа в Министерство — на три месяца, в целях консультации по особо важному делу. Поттер выругался, схватил анкету и вышел из кабинета, хлопнув дверью так, что секретарша подпрыгнула на стуле. Он направился в Отдел магического правопорядка, главой которого уже несколько лет была Гермиона Грейнджер. Путь к креслу начальника ей проложил курьёзный случай на благотворительном приёме: домовые эльфы вручили ей волшебное блюдо с угощениями, которое никогда не пустело. Этот трогательный жест вызвал фурор, фотографии облетели мировые газеты. Её работу высоко оценили не только в Британии, но и за рубежом. И несмотря на все лживые комментарии Скиттер о том, что «по сведениям надежных источников, бывшая мисс Грейнджер — безжалостная карьеристка», она всё-таки возглавила Департамент. Её назначение помогло Кингсли наконец наладить контакты с другими странами, ведь дипломатия после Волан-де-Морта изрядно пострадала, но Грейнджер со своей кипучей деятельностью наглядно показала, что британское магическое сообщество быстро избавляется от предрассудков — в том числе и в отношении женщин. Кингсли ликовал: его поддержка возросла многократно. Международное сотрудничество вышло на новый уровень. И тут как назло — скандал с отравлением беременных ведьм. Наверняка улаживать его Кингсли поручил именно героине войны, а значит, рассудил Поттер, это и есть причина, по которой приглашают Малфоя. Гарри ещё вчера нутром чуял, что визит Малфоя в Британию не случаен. И вот — подтверждение. Три месяца. Мерлин! Если он будет лицезреть эти ехидные усмешки и холодный взгляд три долгих месяца подряд, то снова загремит в «Мунго» или нарвётся на непростительное. Никакая выдержка ему не поможет, когда Малфой окажется так близко. А уж если им, не приведи Годрик, придётся вместе работать над делом сквибов и сбудутся его самые печальные опасения... С тлеющей где-то в глубине надеждой, что, возможно, всё ещё удастся отменить, Поттер переступил порог кабинета давней подруги. — О, Гарри! Сто лет не виделись! Заскочил на чай? — Гермиона оторвалась от кипы документов и подняла утомлённый, тёплый взгляд. Идеальная причёска, строгий костюм, педантично разложенные на столе письменные принадлежности — её тяга к порядку и контролю порой тоже переходила разумные границы. Гарри в одно мгновение оказался перед её столом. — Нет. Хочу выяснить, зачем Малфою выдали разрешение на аппарацию в Лондон и пропуск в Министерство, — рубанул Поттер без предисловий и небрежно бросил перед ней серую папку с анкетой. Гермиона покосилась на неё, но даже не притронулась. — Присядь. Всё-таки чаю, — Гермиона целеустремлённо направилась к столику с чайными принадлежностями. Гарри уселся в кресло, предчувствуя длинный разговор. — Герм, мне не до посиделок с лимонными дольками. Зачем ты его пригласила? Взгляд Гарри был настолько решительным и жёстким, что отпираться стало бессмысленно. Поколебавшись пару мгновений, Гермиона решила признать своё соучастие. — Я ничего не могла сделать, Гарри, — устало ответила она, демонстративно разливая чай по тонким фарфоровым чашкам. — На его кандидатуре настоял французский Отдел магического сотрудничества. У нас не было повода для отказа. Да и, если честно, он как никто другой полезен сейчас. — Нет. Ему нечего делать в Министерстве, — отрезал Гарри. — Он самый молодой мастер зелий мирового класса! Французы ему доверяют и настаивают на его участии. Ты вообще что-нибудь о нём знаешь? — с лёгким раздражением спросила подруга. — Я похож на мазохиста? — печально усмехнулся Поттер. — Добровольно истязать себя мне запретил Алан. — Просто не верится, — вздохнула Гермиона, придвигая к нему чашку с ароматным чаем. – «Пророк» столько писал о его успехах! — Я пролистывал. Брови Гермионы мгновенно взлетели вверх, но Гарри не отвёл взгляд. — Послушай, для вас обоих это шанс решить ваши… недосказанности. Не отказывайся от него. — Ты же знаешь, что я не смогу… — Опустив голову, попытался оправдаться Гарри, но подруга перебила, накрыв его руку своей. — Знаю. Но я уверена, он будет готов к диалогу. Гарри в ответ лишь громко рассмеялся. — Вам просто нужно поговорить… — «Просто поговорить»! Да малейшего шанса нет, что он станет меня слушать. И раньше, будучи подчинённым, не слушал, а теперь, с титулом международного консультанта, вообще нос задерёт. Мы не сработаемся. Я до сих пор поражаюсь твоей наивности. Гарри сложил руки на груди, демонстрируя упрямство. К чаю, естественно, и не притронулся. — Не путай наивность с прозорливостью. Я бы не заняла это кресло, будь так недальновидна, — мягко попыталась его убедить Гермиона. — Хорошо, что у тебя есть я, чтобы нивелировать последствия твоей доверчивости, которую ты иногда путаешь с прозорливостью. Она лишь улыбнулась этому выпаду, делая вид, что её спокойствие непоколебимо, как скала. Но в тишине кабинета между ними повисло неловкое воспоминание. Об очень неприятном случае с кентаврами. Гермиона, с её неукротимой верой в справедливость, потратила месяцы на переговоры с племенами из Запретного леса, пытаясь вовлечь их в программы Министерства. Она предлагала им место в Совете по магическим существам, образовательные гранты, даже — в качестве жеста доброй воли — возврат части лесных угодий под их полный суверенитет. И всё разбилось о скалу древней гордости. Вожди сочли её предложения унизительной подачкой, попыткой «приручить свободных детей леса», уничтожить самобытность племён. Кульминацией стал громкий скандал: делегация кентавров, приглашённая на церемонию подписания декларации, публично обвинила Министерство в лицемерии и колониализме. Пресса, жаждавшая сенсаций, растерзала Гермиону. Её называли «мечтательницей, оторванной от реальности, чьи амбиции навлекают позор на Министерство». Гарри тогда принял удар на себя — заявил, что как глава Отдела мракоборцев, настоял на жёсткой линии с кентаврами после недавних пограничных стычек, и инициатива Грейнджер была лишь попыткой смягчить его курс. Он превратил историю из провала дипломатии во внутренний конфликт ведомств, спас репутацию Гермионы ценой собственной. И в общем-то ничего не потерял. Писать негатив об Избранном как всегда побоялись. Рон же, узнав, как его бывший друг прикрыл жену, долго молчал, но потом неожиданно извинился за все свои колкости после расставания Гарри и Джинни. Напряжение между ними, наконец, окончательно спало, чему Гарри был несказанно рад. Он скучал по Рону. — Гарри… — оробевший на миг голос Гермионы вернул его в реальность. — Ты знаешь, я благодарна тебе за всё. Но, послушай, возможно, всё будет не так плохо, как ты рисуешь. Зелье сложное, и его состав очень похож на то, над которым Малфой работал перед своим… отъездом. Наши специалисты бились над ним безуспешно. Им нужна помощь, свежий взгляд со стороны. — Если оно вообще было… Ещё не факт, что ребёнок Терезы Нотт стал сквибом после приезда в Лондон, — задумчиво протянул Гарри, но Гермиона в ответ лишь поморщилась. — Я уверена, что вы с Войтом это выясните. Её тон не допускал сомнений; она уже всё решила. Гарри замер. В комнате, казалось, похолодало, по крайней мере только так он мог объяснить, что его явно знобит. — Я не дам разрешение, Герм. Он не единственный хороший зельевар в Европе. Угрюмое выражение на лице Гарри вернулось к своей обычной твёрдой решимости. — Тогда его пригласит Кингсли. В обход тебя, – с нажимом ответила Гермиона. — Фаргус столько лет подозревал его во всех смертных грехах, чуть не упёк в Азкабан, — Гарри чувствовал, как закипает, но изо всех сил старался говорить спокойно. — Зачем Малфою возвращаться? Ему здесь по-прежнему опасно, и я не смогу его прикрывать на этот раз — Фаргус наверняка приставит своих людей следить за расследованием. — Гарри, твоё желание его «прикрыть» однажды довело до беды. Может, тебе просто стоит Малфою поверить? — снова подчеркнула Гермиона. — Уверена, у Фаргуса не будет новых поводов для подозрений. — С точки зрения Фаргуса поводов уже с десяток. Он – личный врач Терезы Нотт, а значит, заинтересованное лицо. У него был мотив и возможность. Он добровольно возвращается в Лондон, где его уже подозревали в краже подобных зелий. Зачем такой риск? Тем более, что у него теперь сын, куда он лезет? В последний раз попытался доказать свою правоту Гарри, но Гермиона вздохнула и принялась терпеливо объяснять, загибая пальцы. — Сын пока останется в Париже — не беспокойся. Тереза Нотт — жена его близкого друга и дочь французского политика. Для Малфоя найти виновника её горя — дело чести. К тому же французы боятся, что зелье попадёт контрабандой на их территорию. Волшебников и так всё меньше, а тут ещё искусственные сквибы – французам не нужны такие сюрпризы, поэтому они и прислали лучшего с их точки зрения зельевара. А нас, между прочим, снова могут изолировать, как во времена Волдеморта. — Может, Малфой как раз этого и хочет? Кингсли сместят, начнётся кризис и Малфои вернуться в политику, — от безысходности съязвил Гарри. Гермиона снисходительно покачала головой, но скорее сочувствуя, чем негодуя. — У тебя опять паранойя, милый. Прямо как на шестом курсе… — Но я был ПРАВ на шестом курсе! – не сдержался Гарри, повысив голос. – И теперь моя задача — просчитать все варианты, даже самые неприятные. Потому что Фаргус обязательно их учтёт и будет на шаг впереди. — Гарри, прошло пять лет. Люди меняются, – попыталась успокоить его подруга. – Он стал востребованным мастером зелий, построил бизнес. Его научные работы впечатляют. Наши интересы пересеклись. Пора зарыть топор войны, и Фаргус это понимает. Мы делаем одно дело. При всех недостатках невыразимцев Кингсли им доверяет. Поттер фыркнул, сделав над собой невероятное усилие, и упрямо покачал головой, открыто демонстрируя, что абсолютно не доверяет её суждениям, но продолжать эту тему не будет. — Малфой зол на меня, и есть за что. Я оскорбил его, унизил, а потом сам указал на дверь. Думаешь, он забудет? Зачем ему помогать? — Не думаю, что его до сих пор волнуют слова, сказанные в адреналиновом угаре, – иронично махнула рукой Грейнджер. – Иначе он бы уже засудил тебя. Уверена, вполне хватит официальных извинений. Ему, наверняка, польстит внимание Кингсли. И твоё тоже. Кроме того, у него сейчас непростой период — траур уже год. Может, поэтому его и тянет на Родину. Гарри поджал губы и нахмурил брови, но понимающе кивнул. — Я читал его анкету. О семейном проклятии Гринграссов знали с рождения. К чему были эти сложности? Так сильно влюбился? Ему тут же стало стыдно за вспышку ревности, но слов не вернуть. Гермиона посмотрела с укором, сжала губы и покачала головой. — Вот сам и спросишь, если захочешь, — подытожила она. — Он не согласится, — в последний раз попытался Гарри без былого запала. — Он уже согласился, — с безоговорочным видом победителя заявила подруга. – Не вешай нос, — хитро улыбнулась она. — Кроме того, у тебя будет законный повод заняться любимым делом — шпионить за Малфоем. — Ну тебя к чёрту, — вспыхнул Поттер, распознав провокацию, но всё равно не совладав с собой. — Посмотри на себя. Ты хотя бы ожил, как только о нём зашла речь. Такой огонь в глазах! — Гермиона театрально поиграла бровями, на что Гарри порозовел и ещё больше нахмурился. Не сжечь бы всё к драклам этим огнём. — Нам будет невозможно работать вместе. — Ты никогда не узнаешь, если не попробуешь, — заверила подруга и вновь взяла его руку в свои ладони. — Всё зависит не только от меня, ты же знаешь. — Знаю. Но так сложились обстоятельства. Воспользуйся ими. В худшем случае будете общаться через Войта, — успокаивающе произнесла Гермиона. — Я прошу тебя, Гарри, не вставляй палки в колёса. Я понимаю твои опасения, но не могу потакать твоим прихотям. Для нас с Кингсли это важное дипломатическое дело. Да и перед Драко ты остался в долгу. Теперь она говорила с ним не как подруга, а как помощник Министра, и её решение обсуждению не подлежало. Спорить бессмысленно. Этим закончилась стадия торга — Поттер был обязан принять новую реальность, в которой рядом с ним, на расстоянии вытянутой руки, снова будет Малфой. Постоянные попытки переиграть ситуацию в голове и найти выход стали бесполезны. Гарри тяжело и загнанно дышал, возвращаясь в свой кабинет ни с чем. И да, он отлично помнил о своём долге — Гермиона лишь озвучила то, что и так не давало ему покоя. Он не сумел защитить Малфоя от Фаргуса, в то время как сам Малфой упорно молчал о любом компромате на Гарри перед Визенгамотом. Все попытки выгородить Малфоя пять лет назад провалились с треском. Отдел Тайн был непреклонен — побег доул списали на провокацию бывшего пожирателя. Поттер признал ошибки в планировании операции и пытался апеллировать к неполным и слишком обнадёживающим отчётам Отдела Тайн, но Фаргус виртуозно вывернулся, обвинив перед министром сам Аврорат в поспешности и непрофессионализме. Невыразимцы, конечно, сами дали добро на штурм особняка, но сделали это в намеренно размытых формулировках, оставив себе путь для отступления. Поттер ту партию проиграл. И тогда страх — не просто за свободу, а за жизнь Драко — стал главной причиной всех дальнейших поступков Главного Аврора. Он диктовал каждый следующий шаг, каждое жестокое слово. После выматывающего доклада перед Кингсли, Поттер знал, что время истекает. Счёт шёл на минуты — Фаргус обязательно потребовал бы ареста для них обоих. Охваченный паникой, которую умоплен превращал в ледяную ярость, Поттер нёсся по коридорам Мунго, движимый единственным инстинктом: убрать Драко с линии огня. Он помнил словно в тумане, как требовал у главного колдомедика отдать ему палочку Малфоя и не выпускать того из больницы две недели, угрожая в случае отказа проклясть каждого в Мунго. Помнил, как метался в поисках палаты, и как накрутил себя до дрожи в коленях, до липкого пота на ладонях. Как боялся увидеть Драко раненым, проклятым; боялся, что тревога вырвется наружу неуместными признаниями; боялся увидеть в этих серых глазах издёвку и презрение, но при этом отчаянно жаждал убедиться, что блондин жив и способен препираться с окружающими в своей ехидной манере. Поттер не привык к этому шквалу эмоций. Годами он хоронил чувства глубоко под слоями долга и воли, и теперь они рвались наружу свирепой яростью. Он не знал, как выразить этот животный страх потери, как объяснить, что заносчивый, вечно колкий змей стал осью, вокруг которой вращается мир Гарри Поттера, — и при этом не разоблачить себя. А ещё — выбить из него эту самоубийственную безрассудность. Малфой был так ослепительно красив в своей решительности там, в зале особняка, когда бросил ведьме своё кольцо-портключ. Гарри любовался им и одновременно сходил с ума от предчувствия беды. И не зря. Стоило только отвернуться, как этот отчаянный сумасброд нарвался на режущее и чудом остался жив. Такого больше не должно повториться! Никогда! Ворвавшись в палату наперекор всем запретам, нахамив медсёстрам, вставшим на его пути, Поттер наконец увидел то, чего боялся больше всего... Даже сейчас, спустя годы, память услужливо подбрасывала образ раненого, бледного и уязвимого Драко, сидящего на больничной койке, уставившегося отрешённым взглядом в стену. Как он непонимающе поднял воспалённые глаза и взглядом скользнул мимо, не узнавая Гарри. Как бледная кожа в разрезе распахнутого халата была безобразно исчерчена шрамами — не только старыми, тонкими и бледными, но и алыми — свежими... Поттер на мгновение потерял дар речи. Мир перестал вращаться, а в голове отчётливо вспыхнул кошмарный образ Малфоя, тонущего в собственной крови в туалете Хогвартса под зловещие пророчества Волдеморта убить всех, кого любит Поттер. Гарри застыл от накатившего ужаса. Растерялся посреди больничной палаты. Боль от возможной смерти Малфоя парализовала, но Поттер решительно сбросил оцепенение. Ему отчаянно хотелось получить хоть какое-то внятное оправдание этому вопиющему нарушению регламентов безопасности, но Драко упрямо молчал, огрызался и не собирался признавать очевидную по мнению Гарри глупость, с которой подставился под удар. Поттер сделал тогда единственное, что мог — незаметно подложил палочку под подушку. Он уже решил, что Драко нужно во что бы то ни стало убирать из Аврората, но пока тот ещё здесь — пусть хотя бы сможет защитить себя. Сам Гарри вряд ли теперь чем-то поможет... Горечь от этих мыслей ударила в голову, обернулась слепой яростью — на легкомыслие, на непонятные интриги бывшего слизеринца, превратившись в смерч. Был только один язык, который Малфой бесприкословно понял: язык силы и безапелляционного приказа. И Гарри давил. Горячился, кричал, чтобы ноги Малфоя не было в Аврорате, раз от него одни проблемы. Драко лишь пренебрежительно язвил: «Одним пожирателем больше, одним меньше — всем всё равно», возвращая его же собственные злые слова, сказанные от безысходности во время очередного приступа паники за жизнь подчинённого. Гарри казалось, что он взорвётся. Искрящийся гнев превращался в неконтролируемую магию на кончиках пальцев, которая рвалась наружу и хотела разнести вдребезги всю эту невыносимую реальность. Разбились склянки на тумбочке, но большего урона усилием воли удалось избежать. Драко смотрел с искренним недоумением, но Гарри уже не мог остановиться, стараясь произвести наконец хоть какой-то эффект на безразличного упрямца. Тот еле сидел, пошатываясь от слабости, но всё так же задрав нос и гордо выпрямив спину, будто на троне. Эта надменная поза, ухмылка, уничижительный взгляд и абсолютное непонимание, будто он и правда считал себя невиновным, выбешивали Поттера, уверенного в его лжи. И тогда Гарри решил действовать наверняка. В нём созрел план, жёсткий и окончательный. «Защитить любой ценой» — эта мысль стучала в висках, подогреваемая химической смесью страха и умоплена, когда он орал всё громче, втаптывая в грязь все заслуги Малфоя, выставляя его заранее виновным, надеясь, что унижение и угроза тюрьмы заставят того сбежать, уйти добровольно. Эта работа слишком опасна для Малфоя — он непредсказуем, своенравен и может снова пострадать или впутаться в историю, как с этими зельями, которые — в тот момент Гарри был убеждён — воровал для интриг своей любовницы. «Лучше бы проклятье попало в меня», — пронеслось тогда в его голове. Он бы не задумываясь отдал жизнь за треклятого слизеринца — такого красивого, такого холодного и... непривычно молчаливого от обезболивающих. Хотелось прижать его к себе и спрятать, укрыть, уберечь любой ценой. Мерлин, даже Рона на больничной койке не так страшно видеть. Рон теперь в безопасности. И Драко тоже будет… Притащить его в Аврорат было ошибкой. Он должен быть насмешливым и дерзким, а не раненым и слабым. На его лице никогда не появится то восковое, безжизненное выражение, которое Поттер видел у Седрика и Сириуса. Хотя бы Малфоя он спасёт. Даже если для этого придётся стать в его глазах монстром и убрать из Аврората. Драко должен жить. С теми, кто его любит. Даже если это не Гарри. Он ещё тешил себя иллюзией, что вымолит прощение позже, когда во всем разберётся, а Драко будет в безопасности — далеко от рейдов, от Фаргуса, от всего этого ада. Угрозы об увольнении и Азкабане достигли цели. Малфой убедился, что с ним не шутят. Он выглядел разбитым. Тени на бледном лице делали и без того острые черты похожими на каменную, потрескавшуюся маску, за которой просвечивало голое отчаяние. В его, наконец-то оживших глазах Гарри прочёл не ненависть, а что-то гораздо страшнее — горькое разочарование и глубокую, молчаливую обиду. Поттер вышел из палаты с душой, вывернутой наизнанку, и сорванным до хрипа голосом, но уверенный, что поступает во благо. Он заплатил самую высокую цену — уничтожил последние остатки доверия между ними, — чтобы купить Малфою шанс на жизнь подальше от Аврората. И в тот момент, отравленный страхом и зельем, он считал эту сделку единственно возможной. На следующий день, измученный бесконечными разбирательствами с тайноведами, Поттер вызвал Войта. Пока ещё мог, он приказал отстранить Малфоя от работы и распределить его дела по группе. Войт, верный своему принципиальному нраву, оказался не рад новостям и пытался отстоять "своего лучшего проклятийника и легилимента", но Гарри был глух к доводам — монотонно бубнил про действия не по уставу и побег подозреваемой. Войт не сдержался. — Ты в своём уме?! — шипел он, сверкая раскосыми глазами, которые от злости превратились в узкие щёлочки. — Он спас тебе жизнь, а ты его отстраняешь! Я сам видел, как он метнулся к тебе под заклинание, прикрыл спину. Если это «нарушение устава» — сдавай значок и сам! Ты когда-то на моих глазах точно так же встал перед ним под проклятье. Вы квиты. Но я ведь могу и напомнить о твоей «образцовой» некомпетентности в тот раз. Ещё и о смерти нападавшего от неконтролируемой магии. Войт смотрел на него с неприкрытым презрением, но даже это не волновало Поттера — он упёрто твердил, что Малфой отстранён. Чем дальше от Аврората, тем лучше. Гарри и под страхом смерти не выдал бы тайну, которую узнал в лаборатории, но в неё мог быть посвящён кто-то ещё. Откройся правда, и бывшего пожирателя бы не просто уволили, но и обвинили в предумышленном сговоре, так что свой план по его отстранению Гарри считал неизбежным. И всё же слова Войта пробили брешь в душе. Осознание того, что холодный, вечно язвительный Малфой намеренно бросился под заклятье, обрушилось на Поттера неожиданным и тяжёлым грузом. Прикрыть с таким риском для жизни бывшего врага, который к тому же стал его главным разоблачителем и палачом — поступок немыслимо альтруистичный. Это самопожертвование не укладывалось в образ расчётливого приспособленца, на котором сошёлся с совестью Поттер. Он отчаянно пытался пересмотреть всё, что знал о Драко, но каждый новый виток мыслей оборачивался всё более едким и тошнотворным чувством вины. Гарри обязан был успеть сам спасти Драко в особняке Доул, а не стать причиной его геройской гибели, тысячу раз предречённой в кошмарах. К вечеру, когда счёт пустым чашкам перевалил за полдюжины, а червячок сомнений сожрал все потроха изнутри, Поттер всё же решился вернуться в Мунго. Он должен был взглянуть в глаза Малфою, понять, что им двигало, и поговорить начистоту. Он решительно шагнул в камин, но стоило ему оказаться в коридоре Мунго, как сердце тревожно сжалось. Молоденькая ведьма, которой он нахамил утром, выскочила из-за стойки регистратуры и немедленно направилась к нему, предлагая любую помощь, но не пропуская в палаты. Поттер пытался настоять, но девушка непреклонно держала оборону. На шум вышел пожилой колдомедик в лимонном халате. Низенький, седой, он мягко, но твёрдо отказал в «повторном визите». Гарри напряженно пытался вспомнить был ли этот старичок одним из тех, на кого он утром нарычал в приступе паники, но то ли из-за бесчисленных чашек кофе, то ли после нескольких дней (или недель?) подряд на умоплене, любые попытки сосредоточится вызывали странную давящую боль в глазах и лбу. — Мы в курсе вашего визита и его последствий для здоровья пациента, поэтому вынуждены отказать вам в посещениях, — любезно ответил медик. Слова «последствия для здоровья» на мгновение пронзили Гарри тревогой, но он тут же отшвырнул её прочь. В конце концов муки совести Малфоя входили в его планы, однако они не были веским поводом запрещать к нему визиты. — Вы понимаете, с кем разговариваете? Я требую допуска к подчинённому, — тоном, не терпящим возражений, повелел Поттер. Голос его стал низким, опасным, взгляд — пристальным. — Ваш шрам и алый мундир говорят сами за себя, мистер Поттер, но вам туда нельзя, — спокойно сообщил колдомедик. — Дайте пройти или больше тут не работаете, — всё больше горячился главный Авророр, чувствуя неуёмную злость от того, что этот слабый маленький волшебник чинит препятствия на его пути. На шум стали собираться другие медики. Их взгляды — тревожные, осуждающие — впивались в него со всех сторон. Пора было заканчивать этот фарс, и Гарри резко развернулся, чтобы прорваться мимо них, но на пути, словно из воздуха, вновь возник тот же колдомедик. Обойти его, не задев, было невозможно. — Я дал клятву не причинять вреда, — тихо, но с железным достоинством произнёс старик, глядя Поттеру прямо в глаза. — После вашего посещения у пациента открылось кровотечение. Его состояние критично. Или вы уйдёте сами, или вас вынесут. Даже в алом мундире. Гарри глухо, обессиленно застонал, закипая от неповиновения и тревоги. Он отказывался верить, что причинил вред Малфою. Его измученный мозг, отравленный умопленом и недосыпом, яростно отталкивал эту информацию, подсовывая параноидальные картины. Это ложь, провокация, часть какой-то грязной игры. Наверняка, эти врачи-паникеры просто преувеличивают, ведь так? Гарри ведь сам его видел... Но голос старика-целителя звучал в ушах с пугающей ясностью. Внутри бушевала война. Одна часть кричала, что он, Гарри, своими обвинениями и яростью довёл раненого человека до кризиса. Другая язвительно шипела, что Малфой просто мастерски использует ситуацию, чтобы окончательно запутать его, выставить монстром и спрятать свои истинные мотивы. Малфой просто не мог, НЕ МОГ настолько остро отреагировать — в конце концов Гарри ничего особенного ему не сказал, ведь так? Ничего, что он сам не знал! Он заслужил этот разговор. Чего ещё он ожидал после череды своих взбалмошных выходок? Вынес побрякушку любовницы, присвоил зелье с секретным составом, не подчинялся приказам на задании, глупо словил режущее, отпустив преступницу. А потом ещё и дерзил, когда Поттер пытался его вразумить! Он играл на доверии ровно так, как предупреждал Фаргус, и заслужил каждое сказанное слово, но Поттер ведь точно не мог этим навредить... Параноидальное чувство, что его мастерски водят за нос, сомкнулось петлёй вокруг горла. Контроль ускользал. И тогда, движимое чистой, животной потребностью вернуть себе хоть какую-то власть над этим кошмаром, его тело среагировало само — рука рванулась к палочке. Он не знал, что будет делать. Дуэль с врачами явно не входила в его планы, но, чёрт возьми, он должен был любой ценой увидеть Драко и лично услышать ответ: правда ли тот сознательно бросился под удар, пытаясь прикрыть человека, который втоптал его в грязь за все грехи разом? Гарри хотел видеть его глаза, когда тот будет отвечать. И Поттер выхватил палочку, направив её на упрямо приближающегося санитара. Старенький колдомедик лишь удивлённо приподнял седые брови. — Пропустите меня, — прошипел Гарри, переводя палочку на старика. Он понимал, что не в себе, но видел всё словно со стороны, словно сквозь пелену одурманивающего нетерпения и злости, которая приросла к его коже — и рад бы снять, но не оторвать, не отделить её от себя, даже зацепиться не за что — она слилась с ним, прилипла намертво. В наэлектризованном воздухе запахло озоном — ещё мгновение, и, казалось, он бы разнёс в щепки и приёмную, и этого неумолимого старика. Но тут чья-то рука мягко легла ему на плечо сзади — и Гарри одеревенел. Полностью. Он не мог пошевелиться, не мог говорить, лишь часто задышал, безумно водя глазами по окружившим его медикам. Ярость мгновенно сменилась немой паникой, что очень позабавило старика-врача — его седые брови удивленно подпрыгнули, а прищур стал хитрым и довольным. Гарри пытался повернуть голову, чтобы понять кто сыграл с ним столь злую шутку, но не мог двинуться с места. Кто посмел наложить на него такие сильные чары? У какой бессмертной гниды хватило наглости обездвижить Главного Аврора магической Британии? Медики переводили взгляд с Гарри на того, кто стоял сзади, и молча ухмылялись. — Простите его, он не в себе. Прокляли в рейде, никак не отойдёт, — раздался низкий, извиняющийся голос за спиной, и тяжёлая рука дружески похлопала Поттера по плечу. Голос был Войта. Если бы Гарри мог двинуться, он бы испепелил этого мудака на месте. Он ожидал кого угодно — невыразимцев, старых врагов, — но только не кого-то из своих подчиненных. — Спасибо, что позаботились о наших товарищах, — как ни в чём не бывало произнёс Войт, крепче приобнимая начальника, будто предчувствуя бурю, но не выказывая ни малейшего волнения. — Не будем больше мешать Вам работать, да, Поттер? Крепкая рука перебралась на затылок, и Поттер, управляемый ею как китайский болванчик, вопреки своим желаниям кивнул в знак согласия. Лимонные халаты понимающе усмехнулись и разошлись. Войт наклонился к его уху. — Сейчас я тебя расколдую. Ты уберёшь палочку, и мы спокойно выйдем во двор — подышать. Но если дёрнешься — я призову невыразимцев. Прямо сюда. Моргни, если понял. Войт обошел его сбоку, держа палочку наготове, и свирепо упёрся взглядом в зелёные глаза, на дне которых бушевали молнии. Тем не менее Поттер моргнул, и Войт снял чары. Свирепея с каждой секундой всё больше, Поттер палочку спрятал, как и обещал, но она ему была и не нужна — под кожей сама по себе кипела разрушительная энергия — стоило только захотеть и Войт бы точно упал связанный к его ногам. Но Гарри медлил сколько мог. Войт тем временем определенно понимал, чем обернётся дело, поэтому молча стоял в ожидании, держа палочку наготове, и первым двигаться с места не собирался. — Хватит сцен на сегодня, — первым нарушил тишину Войт, тщательно контролируя каждый мускул, словно разговаривал с диким зверем. Он демонстративно медленно спрятал палочку и поднял руки в примирительном жесте. — Спускайся. Там поговорим. Поттер выглядел опасно спокойным, но по тому как дрожали жилы на его шее и раздувались ноздри было понятно, что он в бешенстве. — Захотел на пенсию по инвалидности, Джон? — прошипел он, с силой выдыхая воздух. Однако на оппонента это должного впечатление не произвело — Войт лишь закатил глаза. — Если у тебя мозги на месте — до этого не дойдёт. А если дойдёт… невыразимцы даже искать виновного в провале дела Доул не будут, всё на тебя свалят, объявят сумасшедшим, и корона Избранного в этот раз уже не спасет. Под твоим началом погибли четверо авроров. И одного ты чуть не добил на больничной койке. Поверь, я приложу все силы, чтобы об этом не забыли. От напоминания о погибших ярость в Гарри мгновенно иссякла. Он сжал губы, кивнул и отвёл больной взгляд. Войт имел полное право злиться. Гарри стало не по себе от того, как легко он поддался своему бешенству и подозрениям, напрочь забыв при этом о ещё четырёх трагически погибших товарищах. Это он поторопился и недооценил опасность, в пику Малфою безоговорочно доверился невыразимцам. На месте любого из них мог быть Малфой — и тогда жизнь Гарри просто остановилась бы. Войту хоть было кого винить в своём горе, а Поттеру оставалось ненавидеть лишь себя. Внезапно он почувствовал, как смертельно устал: голова трещала, а веки неудержимо слипались. — Считаешь меня виноватым, что Бейкер убили? — в лоб спросил он. Войт побледнел и нервно дёрнул головой. — Да. Да! Дракл тебя дери! Мы верили тебе, а ты... похоже просто съехал с катушек, — подпрыгивая на месте, словно заведённая пружина, резко выплюнул аврор. Гарри как ледяной водой окатили, смыв воинственный апломб. Оправдываться было бессмысленно, да и кому они нужны — его жалкие оправдания? Ситуация, в которой оказался Войт, походила на страшный сон, который уже много раз сбывался наяву с дорогими людьми; на его месте он бы тоже ничего не слушал. Гарри резко развернулся и направился к выходу. Войт тяжело зашагал следом. Во дворе госпиталя, под вековыми каштанами, начинался противный моросящий дождь. Пахло мокрой землёй и прелыми листьями, тянуло промозглой сыростью. Природа медленно засыпала. Гарри, казалось, что он угасал вместе с ней. Войт наложил маскирующие чары, но от дождя защищаться не стал. Оно и к лучшему, подумал Гарри, — противная морось освежала раскалённую голову. — Что ты здесь делал? — апатично спросил Поттер. — Забирал вещи Бейкер, — закуривая, ответил Войт и помрачнел ещё больше. — Вышел — а ты уже на медиков палочку наводишь. Гарри скривился. Ему не хотелось объясняться, но от Войта было просто так не отмахнуться. — Я бы никого не тронул. Мне нужно поговорить с Малфоем, а меня не пускали. Войт сплюнул, сердито сверкнув глазами. — Так и знал. Опять Малфой. Добить его решил, раз вчера не вышло? Гарри сжал кулаки. Почему все думали, что он хочет ему навредить? — Я хотел… извиниться, — прозвучало неожиданно обиженно. — Разнеся на атомы госпиталь? — скептически изогнул бровь Войт. — Ему сейчас не до тебя. Главный колдомедик просил тебя больше не присылать: после таких визитов впору место в морге заказывать. Поттер опустил голову, зажмурив глаза, но быстро переключился с вины на обвинений. — Что с Малфоем такого случилось? Упал в обморок, узнав о допросах невыразимцев? – стараясь не слишком замирать от волнения, попытался выведать Гарри. — Швы от режущего разошлись — лечебные чары развеялись. Может, рядом был сильный выброс магии? Ты не в курсе? — с вызовом спросил Войт, и сарказм в голосе ему скрыть не удалось. Гарри машинально хотел возразить, что мол абсолютно не понимает намёков Войта, но вдруг вспомнил разлетевшиеся вдребезги склянки у койки Малфоя. Он не придал в тот момент этому значения. Никакого. Мерлин... От осознания грудь сдавило невидимым обручем. Он отвернулся, жадно глотая терпкий воздух и безуспешно пытаясь продышаться. Объяснять что-либо он был не в состоянии, да Войт и без слов всё понял. Затянулся, пережидая панику Поттера, закрыл глаза и медленно выдохнул в его сторону густое облако, будто считая сигаретный дым лучшим способом впитать накопившуюся злость и боль начальника. Гарри впервые пожалел, что не курит, — это была единственная форма бегства, которую он ещё не испробовал. — Слушай, ты был хорошим аврором. Адекватным. Что с тобой стало? Я теперь всерьёз боюсь поворачиваться к тебе спиной, — продолжил Войт, всё ещё не в силах скрыть горечь и разочарование. На этот раз Гарри лишь глубже дышал, безмолвно принимая удары. — Профессиональная деформация? Возьми отпуск. Напейся в хлам. Приди в себя. Или иди к мозгоправу. Ты сейчас не в состоянии никем руководить. — Не тебе решать, — выдохнул Поттер, пытаясь изо всех сил стараясь подавить восставшую в горле спесь. Слова Войта били точно в цель и без сомнения он их заслуживал, но не подавал вида, цепляясь за остатки авторитета. — Дело не закончено, нам нужно... — «Нам» ничего не нужно, — беспардонно перебил Войт. — Дело забрали невыразимцы. «Нас» оно больше не касается. Кингсли приказал тебе в Аврорат без вызова не являться. На всю группу — запрет на дальнюю аппарацию. Фаргус всерьёз взялся за нас. Плохие новости, но ожидаемые, — попытался мысленно утешить себя Гарри, хотя надежд на благополучный исход уже не оставалось. Войт докурил, невербально испепелил окурок и отошёл на шаг, давая понять, что разговор окончен. — Всё, Поттер. Отдохни. Надеюсь, не скоро встретимся. Он кивнул на прощание и аппарировал, не дожидаясь ответа. Гарри уныло поплелся домой пешком. Не различая дороги. Подставляя лицо и распахнутую грудь промозглому дождю и ветру. Понимая, что сейчас точно расщепится при аппарации. *** Разговор с Войтом стал последней каплей — Гарри наконец осознал, что балансирует на краю пропасти. Одно неверное движение, и карьера рухнет в бездну. Он ничего не предпринял. Внутри поселилась ледяная апатия, затопившая разум, едва до него дошло: он чуть не убил человека, который абсолютно бескорыстно спас его никчёмную, пустую жизнь в особняке доул. Вечером он сидел в темноте спальни на Гриммо. Тусклые уличные фонари за окном рисовали на стенах призрачные тени. Гарри думал о том, что каждый прожитый день оборачивается пыткой, а любое его решение ведёт к новым жертвам. Мерлин, что с ним не так? Почему он всегда причина чужих трагедий? Стакан огневиски, второй, третий не помогал усыпить совесть... Гарри пьянел и всё глубже погружался в тяжёлые мысли, терзаемый виной за судьбу Малфоя и погибших товарищей, отдавших жизни из-за его упрямства. Он знал, что не решает проблему, а лишь бежит от неё, но не мог найти другого способа заглушить навязчивый внутренний голос, обвинявший его всё громче. Он снова перешёл на умоплен — склянка, вторая, ещё и ещё. Гарри устал — морально и физически. Он мечтал наконец провалиться в сон, чтобы скрыться от жестокой реальности, но ночной покой стал для него редким одолжением. Умоплен медленно накапливался в организме, и Гарри уже перестал отличать галлюцинации от яви. Так прошло два дня, к концу которых он не мог сам подняться с постели. Голова кружилась, и Гарри чувствовал, как погружается в тёмное забвение – словно бездонная пропасть милостиво звала его сделать всем одолжение и навсегда исчезнуть из этого мира. Без него окружающим было лучше. Абсолютно точно. Он почти полностью утратил контроль над телом и разумом, готовясь к вечному сну, когда в комнате внезапно появилась Гермиона — полыхающая тревогой, гневом и решимостью. Вечный сон отменялся. Она быстро привела его в себя — надавала пощечин, напоила какими-то зельями, едва не утопила в ледяной воде в ванной. Упрекала, стыдила, требовала взять себя в руки. Твердила, что он не один, что он всем нужен, что у него нет права сдаваться. Гарри слушал вполуха и всё никак не мог сосредоточиться, блуждая между произошедшими за последние дни событиями, меняя их местами, перескакивая с одних на другие. Он хватался за них, тщетно пытаясь распутать, но едва осознавал происходящее. Он без конца говорил сам с собой: то вспоминал затаённый ужас в глазах Драко у водопада и проклятые медальоны, то больной, затравленный взгляд серых глаз в палате, то зловещую тяжесть пузырька в складках мантии, то негодование перед захватом доул. Он помешался на Малфое. И наговорил Гермионе лишнего — м-н-о-г-о лишнего. Кажется, он плакал и умолял о прощении, называл себя последней мразью, а после тут же сыпал обвинениями, метал громы и молнии, проклиная предавшего его Малфоя, зазнавшегося Войта и вездесущего Фаргуса. Гермиона испуганно глядела на него, пытаясь вникнуть в этот спутанный поток сознания, отличить правду от шальных фантазий. В её глазах мелькало то искреннее изумление, то брезгливое снисхождение, то жалость. Так что впоследствии Гарри винил только себя за то, что именно его невнятные, искажённые болью слова сформировали в сознании подруги ложную картину, и разом оживили все злые слухи, окутывавшие Малфоя всю его жизнь. Она подумала худшее — что Драко снова сбился с пути и подставил Гарри. Конечно, она бросилась в Мунго разъярённой фурией — выяснять, что к чему. И, несмотря на непробиваемое упрямство и молчание раненого Драко, выведала всё, что знала Паркинсон, невольно спровоцировав роковое признание в Аврорате, которое лишь осложнило дело и дало Фаргусу дополнительные козыри. По распоряжению Кингсли Гермиону допустили к делу в качестве защитника. Со свойственной ей ответственностью, убедив Войта помочь во имя справедливости и памяти его погибшей подруги, она погрузилась в работу. Вместе они восстановили цепь событий, виновником которых, к всеобщему удивлению, оказался Триф, а вовсе не Малфой. Но стоило им копнуть глубже — и Триф таинственно погиб, не оставив сведений о том, действовал ли он в одиночку или был чьей-то пешкой. Тем не менее, собранных воспоминаний хватило для оправдания Малфоя. Тем временем Гарри отправился на принудительное лечение в Мунго — по настоянию Гермионы. Она не собиралась идти на компромиссы: едва закончился допрос невыразимцев, как она уже умоляла его довериться целителям. Гарри хоть и сопротивлялся её намерениям, но в итоге решил, что и так наломал немало дров, и лучшее теперь — уйти в отставку и взять вину на себя, выгородив Малфоя, а потом найти возможность хоть как-то облегчить его нахождение в камере. Благо, верных людей у него ещё оставалось предостаточно. Он не зря надеялся на подругу. Поттер навсегда останется в долгу перед ней. Гермиона приложила все силы и добилась оправдательного приговора, очистив репутацию Малфоя. В том числе и перед Гарри. Позже, в больничной тишине, когда сознание окончательно очистилось от тумана умоплена, Гарри с ужасом осознал всю глубину содеянного. Чувство вины, усиленное в десятки раз, накрыло с головой. А когда Гермиона рассказала, как присутствовала на допросе пытавшегося сбежать Маркуса Трифа, и до него наконец дошло, как чудовищно он ошибался, подозревая Малфоя во всех смертных грехах, то хотел только одного — встретиться с ним. Ему удалось вырваться из Мунго на несколько часов под предлогом работы и строгим надзором не посвященой в его планы Гермионы. Случайно узнав, что Малфой всё ещё в подземельях Аврората, Гарри готов был испепелить даже древние стены Министерства. Он внёс залог и за него, и за Паркинсон, упросил Войта вернуть вещи его подружки, и надеялся поговорить с Драко, но упустил свой шанс, испугавшись начать разговор при посторонних. Молча наблюдал он, как Паркинсон, вцепившись в руку своего холодного принца словно клещ, преданно следует за ним в камин Атриума, и даже подумать не мог, что видит Малфоя в последний раз. Он так и не смог попросить прощения у того, кого едва не утянул на самое дно. Драко ушёл — и, как выяснилось, не собирался возвращаться. А Гарри запретили аппарировать из Лондона на всё время расследования и лечения. Вернувшись в палату Мунго, Гарри впервые взялся за перо. Писал долго, постоянно переписывая и выкидывая черновики, выплёскивая на пергамент всё, что копилось годами — признания, просьбы, объяснения. Зачаровывал письма так, что никто кроме Драко не смог бы их прочесть, и отправлял больничной совой. Ответа не было. Он писал снова. И снова. Каждую ночь, не в силах остановиться — и ни на одно не получил ответа. Он не знал, читал их Драко или топил ими камин, но упорно продолжал писать. Время шло, а ответа не было. Стало ясно, что Малфой окончательно решил сжечь все мосты, порвать с Авроратом и вообще с Британией, несмотря на прекращение дела против него, возвращение Мэнора и извинения Министерства. От безысходности на Гарри накатила такая апатия, что не хотелось жить. Он перестал говорить и реагировать на окружающих, полностью ушёл в себя, заблудившись в лабиринте школьных воспоминаний и фантазий, где все, кто ему дорог, были ещё живы. Родители, Сириус, профессор Люпин, Дамблдор... Такие счастливые… такие настоящие… Никакие зелья не помогали. Традиционные методы не давали результата. Целители разума разводили руками, объясняя, что это не болезнь и не последствия травмы, а добровольный уход из реальности — анабиоз, сон наяву. Вытащить Избранного из скорлупы стыда и самоуничижения со временем становилось всё менее возможно. Его личность не «потерялась», а была уничтожена внутренним обвинителем. Даже магия покидала его — магический фон ядра становился слабее с каждым днём. Колдомедики опускали руки. Но Гермиона не сдавалась. Она сделала ставку на шоковую терапию. Главный врач уверял, что только так можно вывести пациента из состояния эмоциональной изоляции, но никто не решится на такой метод по отношению к Избранному. Грейнджер была крайне настойчива. Гарри до сих пор с содроганием вспоминал тот метод, которым его «вернули» и смогли «пробудить» эмоции, «раскачать» его из состояния замороженного стыда, выведя из транса, в который он умудрился погрузиться... Как бы то ни было, план сработал. Гарри пришёл в себя — если можно назвать этим состояние, в котором он безупречно соблюдал нормы и рамки социума, блестяще проходил психологические тесты, но мысленно ставил блок перед любыми тревожными воспоминаниями. Неизбежной платой за иллюзию покоя стало безразличие. Он больше не захлебывался паникой посреди ночи, не взрывался гневом по любому поводу, не просыпался в холодном поту от кошмаров. Острота чувств словно притупилась, стерлась до безопасного минимума. Он существовал в чётко очерченных границах разума — ровно, предсказуемо, правильно. Эмоции больше не раздирали изнутри, не царапали душу в кровь, не вынуждали совершать ошибки. Но и по-настоящему живым он себя чувствовал лишь иногда — в редкие моменты, когда разрешал себе ненадолго вспоминать... Несмотря на успех шоковой терапии, Гарри попросил сменить лечащего целителя — эти методы хоть и вдохновляли Гермиону, но его самого бесили. По иронии судьбы, новым колдопсихологом стал тот самый старичок-целитель, на которого он когда-то наставил палочку перед палатой Драко. Гарри сгорал от стыда при встрече, но Алан, впервые увидев Поттера в палате с мягкими стенами, казалось, ничуть не удивился. Словно ждал. Словно уже тогда, в коридоре Мунго, понял, чем закончится эта вспышка слепого гнева. Теперь, оглядываясь назад, Гарри с помощью Алана понимал: это было неизбежно. Его сделка с совестью отравила душу, сделала его слепым и чёрствым, стёрла границы морали и едва не привела к трагедии. Он творил не справедливость и не «спасение во благо», как свято верил, а самое страшное предательство из всех возможных — объявил себя судьёй и палачом невиновного, снося всё на своём пути. Принять себя — способным на такую слепую жестокость, — было невыносимо стыдно. Он долго не мог найти себе прощения, пока Алан не научил его жить с этой виной. Память о последствиях своего страха и злости должна стать новыми внутренними рамками — и отказываться от них Гарри не имел права, чтобы не повторить всё по кругу. Держать чувства взаперти неразумно, и Алан шаг за шагом учил его справляться со своей виной и жить дальше. Он советовал писать всё, что Гарри чувствовал. Писать письма, которые никогда не найдут адресата. Гарри не сказал, что уже писал их... Что уже отправлял их десятками... С каждым разом письма становились всё длиннее; исповедь, которую никогда не услышит тот, кому она предназначена, всё откровеннее. Гарри не сомневался, что Драко их не читает, но всё равно отправлял. И всё же — возможность прожить всё заново на бумаге, сделать правильные, хоть и запоздалые выводы, выразить их словами, в купе с опытом и мудростью Алана, действительно помогла. Эти медленные шаги постепенно возвращали его из изгнания обратно к жизни — не той, что была «до», и не той, о которой он мечтал, но к жизни, в которой можно дышать, не задыхаясь от стыда, и не захлебываться болью. Тем временем Войт, временно исполнявший обязанности главы Аврората, быстро устал от межотдельских интриг, кадровой чехарды и бумажной волокиты. Он захотел вернуться к оперативной работе. Поттеру настоятельно предложили закрыть больничный — сказывался послевоенный дефицит кадров, да и Кингсли в нём нуждался. Гермиона, смягчившая гнев после его лечения и откровенного разговора с улетевшей в Америку Джинни, уговорила его остаться в Аврорате. В качестве наказания за неуставные отношения с подчинённым и провал операции в особняке доул Кингсли назначил испытательный срок. Мерлин знает как, но Гермионе удалось замять факт пристрастия к умоплену: в истории болезни Поттера значилось лишь ПТСР, так что формально препятствий для возвращения Главного Аврора не было. Так он попытался собрать жизнь заново — без умоплена, без навязчивого страха и без Малфоя... Без любых острых чувств. Он стал чаще бывать у Андромеды и Тедди, исправно ходить на приёмы к Алану и пытаться жить заново — распланированной, размеренной, правильной жизнью, в которой больше не будет места самообману. Все ему говорили, что скоро всё наладится. Алан убеждал, что станет легче и боль начнёт ослабевать. Но легче не становилось. Просто стало по-другому. Прошло пять лет, а от Малфоя всё так же болело, тянуло и ни черта не отпускало. Разница лишь в том, что он научился с этим жить. По крайней мере, он так думал ещё пару дней назад. Гарри следовало бы радоваться шансу извиниться… Только непонятная, тёмная тревога сжимала грудь стальным обручем. Он так боялся увидеть его вновь. Не выдержать повторное наваждение под именем «чёртов Драко Малфой» — великолепный, холодный, недоступный. Знал, что по-прежнему безрассудно влюблён в высокомерного блондина и не сможет скрыть своих чувств. Гермиона подставила его. Заманила в ловушку и захлопнула дверцу. Её маниакальное желание вернуть его к жизни нашло самое уязвимое, самое больное место в его душе. Первым порывом после разговора с подругой, когда он осознал неизбежность встречи, было бежать. Взять отпуск, больничный, уволиться к чёрту. Он не сможет, не вынесет! Но чувство долга и глухой, животный страх за Малфоя перевесили – они с Войтом ведь так и не выяснили, на кого работал так внезапно скончавшийся Маркус Триф… Поттер никогда не верил, что тот действовал в одиночку, движимый лишь старой обидой на Паркинсонов. Возможно, возвращение Драко разбудит тех, кто стоит в тени. Так что Гарри обязан быть рядом. Да и война с Отделом Тайн хоть и перешла в холодную стадию, могла обостриться в любой момент, как бы ни уверяла Гермиона в обратном, и тогда, если Фаргус его в чём-то заподозрит, то Малфой легко может стать разменной монетой. Перед Поттером встал непростой выбор: довериться Малфою и считать его союзником в возможной борьбе ведомств, или рассматривать как подозреваемого, в соответствии с протоколом, опытом и аврорским инстинктами, не верящими в совпадения. А совпадений слишком много. Зачем, после всего, что произошло, Малфою возвращаться и помогать Министерству Британии? Неужели он действительно, как говорила Гермиона, давно отпустил ту боль, в которой Гарри до сих пор тонул? Случайно ли преступления связаны с зельем, над которым он работал пять лет назад? Почему оно похоже на лечебные зелья Терезы Нотт? Кто и зачем поднял такой шум в международной прессе, хотя масштаб событий явно несоразмерен ажиотажу вокруг них? Аврор в нём не умолкал — требовал закрыть глаза на нелепые чувства, заковать в броню глупое сердце и сохранять холодный рассудок. И Гарри метался весь вечер, разрываясь между страхом и долгом, между противоречивым прошлым и призрачным шансом на искупление. Промаявшись до ночи, он отправил патронуса Алану с просьбой о новой встрече.